Текст книги ""Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 62 (всего у книги 72 страниц)
В одно прекрасное утро пасся на лугу осел. Тут же, перелетая с цветка на цветок, маленькая пчела собирала душистый мед.
Осел был в хорошем настроении, потому что был сыт, и даже удостоил пчелу своим приветствием.
– Благословен Аллах, доброго утра, козявка!
– Да благословит Аллах и тебя, – ответила пчела.
– Что делаешь ты здесь? – спросил осел.
– Я собираю мед.
– Мед? Никогда не слыхал про мед! – удивился осел. – Разве он лучше травы?
– Высунь, осел, язык и я дам тебе попробовать, – предложила пчела.
Высунул осел язык, а пчела положила на него кусочек меда. Почавкал осел:
– Вкусно. Как же ты делаешь этот мед?
– Моим хоботком я собираю из цветочных чашечек сладкие соки и превращаю их в мед, – скромно ответила пчела.
– Бесстыжая врунья! – рассердился осел. – Разве ты не знаешь, что я каждый день пожираю пудами эти самые цветы? Почему же у меня выходит из них не мед, а только навоз?!
– Но пойми, о, великий осел, что я выбираю из цветков только сладкие соки, одну эссенцию сладости…
– Дура! – закричал осел. – А я разве не пожираю вместе с цветами и эту самую эссенцию?! Почему же у меня не выходит из пуда цветов, ну, скажем например, пять фунтов меда и тридцать пять фунтов навоза, а выходит лишь сплошной навоз?! Ты просто наглая обманщица и хочешь показать, что я ничего не понимаю!
И сколько ни билась пчела, сколько ни объясняла, осел только больше злился.
– Врешь! – кричал он. – Если бы ты говорила правду, я понял бы. Но ты дуришь мне голову и зато кади (судья) пусть обдерет твои крылья. И он потащил пчелу к кади.
В то время кади у зверей был верблюд. Он был животное добродушное, трепетал за свою поляну, которую получал в виде жалованья, и не любил, чтобы кто-нибудь замечал, что он чего-то не понимает. И поэтому он старался судить так, чтобы не обидеть ни того, ни другого.
– О, мудрый кади, накажи эту наглую врунью! – воскликнул осел.
И он рассказал кади свою историю.
– Что скажешь ты на это? – спросил верблюд пчелу.
И пчела рассказала, как она делает мед.
– О, кади! Разве ты не видишь, что она смеется надо мной и над тобой? Разве сам ты не жрешь по три пуда травы и цветов и разве у тебя выходит хоть фунт меда?
– Я не знаю, кто из вас прав, – глубокомысленно решил кади. – Правда, я тоже пожираю цветы и по виду у меня выходит похожее на сладкие финики, но… гм… на вкус они, кажется, не сладкие…
– Дурацкий суд! – обозлился осел. – И чтоб шайтан тебя взял с твоими финиками! Если ты не можешь судить…
– Ты можешь перенести дело в звериный совет, – ответил обиженный кади.
И осел потащил пчелу к заповедному лесу, где жил царь зверей, лев, окруженный тиграми, барсами, пантерами, волками и другими зверями, среди которых рыскали хитрые лисицы, трусливые зайцы, безответные бараны и всякие другие животные.
– Нельзя! – рявкнул барс, стоявший на страже.
И он объяснил причину. Из Аравийской пустыни в заповедный лес забежала красавица львица, и царь зверей, высуня язык, гоняется за ней, бросив все государственные дела. Если у осла дело, его можно передать в звериный совет.
Собрался звериный совет.
– О, великие звери! – закричал осел. – Накажите достойно эту козявку!
И он рассказал свою историю.
Когда кончил осел, заговорила пчела. Но чем больше объясняла пчела, тем больший шум поднимался среди зверей.
Некоторые из них были звери хищные и совсем не признавали травы и цветов, те же, которые ели траву, не могли понять, как делается мед, и считали пчелу обманщицей. У них из травы получался сплошной навоз. Пчела врет, чтобы выставить других дураками, а себя умной. Она где-нибудь ворует мед и, следовательно, этот мед опасен.
Три дня шумели звери на поляне, три дня злились и даже ссорились между собой, пока, наконец, на поляне не появился царь зверей.
Он был худ и изнурен своими личными делами. Но сегодня утром львица убежала в свою Аравийскую пустыню и тем освободила его.
– Что тут за шум?! – рявкнул он.
И осел, упав на колени, повторил свою жалобу.
И все звери заволновались. Они ненавидели пчелу, но не находили статьи закона, чтобы ее судить.
– Говори, – приказал лев пчеле.
И маленькая пчелка стала рассказывать, как перелетает она с цветка на цветок, как инстинктивно выбирает из них сладкий сок, перерабатывает и наполняет им соты.
– Позвать медведя! – сонно перебил ее лев.
Медведь у зверей занимал должность палача.
– Топни! – приказал ему царь зверей, указав на пчелу.
Взмолилась пчела:
– О могущественный царь зверей, за что же казнишь ты меня? Что сделала я дурного? Неужели ты не понял того, о чем я говорила?
И хотя царь зверей действительно не понял ничего, он презрительно сказал:
– Ну, конечно, я понял, мелкая мразь! Но как ты думаешь! мне с тобой жить или с ними? И кто нужнее мне из вас: вы, пчелы, или вон, осел?
И, зевнув, повторил медведю:
– Топни!
И, когда медведь топнул, от маленькой пчелки осталось лишь мокрое пятнышко на влажной земле.
229
Рассказ А. В. БОБРИЩЕВА-ПУШКИНА.
I.
Парусное судно «Индиана» вышло из гавани Лос Анжелос в море, собираясь совершить совсем небольшой рейс до Кальдас-да-Ренья близ Лиссабона. Там судно должно было потерпеть крушение. Для этого крушения было все приготовлено: искусственная качка, спасательные пояса для бросающихся в море артистов, опрокидывающаяся шлюпка, с которой подбирал бесчувственную героиню Мануэль Генрикец, лейтенант испанского флота, показывавший, по сценарию, во время всей гибели судна чудеса доблести и самоотвержения. Впрочем, он был на самом деле, конечно, не лейтенантом и не Мануэлем Генрикецом, а Конрадом Мейчиком, довольно известным немецким кинолюбовником, уже свертевшим «Нерона» и «Зигфрида». Героиня же была не только его невестой, но и ближе того; скромная артистка экрана, она получила по его рекомендации эту роль, потому что он поклялся, что она плавает, как утка. Да и на другие роли были приглашены артисты больше по конкурсу плавания в мавританском бассейне Казильяса.
Педро Каррихамец, режиссер, приглашенный для монтажа фильмы, был фанатиком своего дела и в «Нероне» совершил чудеса. Пожар Рима вышел феэрическим. Теперь, после огня, маэстро обратился к воде. Он был гораздо больше автором сценария, чем дон Пабло Грандаквазан, находившийся тоже на борту парусника. Тот был неудавшийся поэт, в сорок три года все еще подававший надежды, а Каррихамец их осуществил уже в свои двадцать восемь. Дон Пабло походил на Дон-Кихота со своею сухопарою, высокою фигурою и остроконечною бородкою; дон Педро – скорее на Санхо Панса, но на того, который умел разрешать самые запутанные тяжбы на острове Баратария: на одутловатом простонародном лице режиссера искрились умом маленькие черные глазки, как две черносливины, а вся круглая фигурка каталась по палубе «Индианы», как шарик ртути. Дон Педро Каррихамец был, несмотря на свою молодость, лыс как апельсин; можно было подумать, что голова его так же брита, как его лицо.
А трюки в этой фильме были в самом деле выдуманы изумительные. Можно было вполне рассчитывать на тысячи представлений в Америке, Европе, СССР и даже в Турции и Китае. Действие – в наши дни. Современные Ромео и Джульетта, лейтенант Генрикец и донья Анита Картоло, не могут соединиться законным браком, так как благородный лейтенант беден, а донья Картоло – дочь богатого банкира. Такой заезженный сценарий, конечно, не делал чести его автору, сенору Грандаквазан. Но вот Генрикец похищает донью Аниту. Для того, чтобы сбить со следа погоню, а отчасти и из-за отсутствия средств, они отплывают из Лос Анжелоса на простом паруснике, крейсирующем по прибрежным портам и несущем груз рыбы. Буря! Паруса рвутся… Капитан теряет голову. Тогда лейтенант Генрикец становится на его место. Но все его мужественные усилия на этом посту не могут спасти старого корабля. Матросы прибегают с роковым докладом: Течь! Судно постепенно погружается. На нем есть только одна шлюпка. Благодаря энергии лейтенанта, на нее сажают женщин и детей. Мужчины надевают спасательные пояса и бросаются в бурные волны. Лейтенант Генрикец, скрестя руки, стоит последним на мостике тонущего корабля. Но вот он видит: шлюпка опрокинулась. И тогда, без спасательного круга, он кидается в волны. Там он и его верный пес, сетер Джинго, специально дрессированный в воде, проявляют чудеса доблести. Лейтенант спасает детей и передает их на подоспевший катер, с которого вновь кидается в волны за своею невестой, уносимою все дальше и дальше на обломке разбитой шлюпки. Он плывет за этою шлюпкою… Донья Анита уже теряет силы… Она на днище шлюпки с родным отцом, который хочет столкнуть дочь, видя, что эти доски погружаются под тяжестью их обоих. Генрикец плывет обратно с бесчувственною Анитою, а банкир тонет, унесенный в открытое море. На палубе катера она приходит в себя и бросается в объятия своего спасителя.
Состав артистов был самый международный. Больше всего было немцев и испанцев, но были и французы, поляки, итальянцы. Капитаном парусника – настоящим, а не тем, который должен был обезуметь во время бури, – был мирный капитан ближнего плавания на торговых судах, Элия Тинторре, старичек в очках, совершенно не годившийся на амплуа кинематографического морского волка. Но пока, во время плавания, он руководил суденышком и не без тревоги следил за тяжелыми, черными облаками, покрывшими небо с чисто южною быстротою смены погоды, и за все крепнувшим нордъостом.
– Будет шторм, – отрывисто сообщил он дону Пабло, дававшему инструкции оператору, которого поместил на капитанский мостик.
– И прекрасно, – радостно ответил режиссер: – нам в Кальдас-да-Ренья непременно нужны волны.
– Но дойдем ли мы до Кальдас-да-Ренья?
– Да как же иначе? Ведь у нас там все приготовлено. Буря в пути совсем не годится.
Сильный порыв ветра при этих словах снес с головы дона Пабло его шикарный берет, – и режиссер, устремившийся его ловить, увидел, как закружившаяся шляпа, перемахнув через борт, взмыла на мгновение ввысь и затем нырнула между вспененных гребней зеленых волн.
– Чорт возьми! Моя шляпа! Шлюпку! Шлюпку!
– Шлюпку из-за шляпы? Вы с ума сошли! Эй, убрать все паруса!
Но этого не успели сделать и наполовину. Почти все паруса были сорваны, и судно, вертясь, как волчок, прыгало по грозным валам. Поднялись вопли, паника. Пассажиры высыпали на палубу. Дальше события пошли с истинно кинематографическою быстротою.
Капитан Элия Тинторре оказался не лучше капитана, проэктированного по сценарию, – и опрометью бросился вниз с мостика. Семь матросов парусника, оставшиеся без командира, кинулись отвязывать шлюпку… увы, единственную: ведь, так было назначено по плану. Каррихамец видел, как его артисты в своих гримах с воплями умоляют матросов взять их в шлюпку и, грубо столкнутые ими, карабкаются на снасти. А судно трещало так, что при каждом взлете казалось, что оно переломится и исчезнет в пучине.
Тут-то дон Пабло Каррихамец показал себя достойным своего призвания!
– Матиас! – крикнул он оператору: – Будьте любезны пойти на корму и вертеть снизу, а я буду вертеть сверху, с мостика!
II.
Было видно, что старому суденышку не уцелеть. Но, крепко привязав себя к мачте обрывком снасти, Каррихамец вертел. За старика Матиаса он был спокоен. Тот был воплощенною исполнительностью. Не было случая, чтобы он не исполнил своей обязанности. Ведь это он свертел в цирке знаменитую сцену, когда тигры на самом деле растерзали укротителя.
– Капитан-то сбежал по сценарию, а вот Мейчих… эх! Ему бы надо сейчас сюда, на шканцы. Где же он? Ну, да зато вся эта толпа великолепна. Какие искаженные лица… Чорт, этот ливень пренеприятно мочит лысину. Дерутся? Отлично! Вон плачут наши актрисы, дети… Никогда бы они так не сыграли отчаяния. Матросы оттаскивают и их. Ах, канальи! Ну-ка, переставим аппарат немного пониже…
Но порыв урагана повалил аппарат совсем. Каррихамец проворно отвязал себя и привязал ящик к мачте тою же веревкою.
– Ну, вот так уж его не снесет! – пробормотал он, совсем не думая о том, что так может снести его самого. Драгоценнейшие фильмы! С натуры!
Он видел, как Матиас на корме, среди тычков, проклятий, борьбы, стойко делает свое дело. Он видел, как фрейлейн Нейштубе тщетно проталкивается к уже спускаемой матросами шлюпке, в которую сели одни мужчины. И все более зловещим становился треск ветхой корабельной обшивки.
– Да, сочинили идиллию, а выходит трагедия. Самая реалистическая, жестокая. Дети и женщины гибнут, а мужчины спасаются. Эка! Взяли себе на лодку даже спасательные пояса. Но где же Генрикец? Генрикец?!
Генрикец был на мачте. Он вскарабкался как можно выше, но, видя, что мачта раскачивается ураганом, как вершина одинокой сосны, и что уцепиться за нее могла бы разве белка, Генрикец-Мейчик дал с мачты такой прыжок, который восхитил режиссера. Он потерял равновесие, упал, вскочил и, с револьвером в руках прокладывая себе путь, устремился к шлюпке.
Судно гибло. Поднялись вопли, паника. «Герой» с револьвером в руках прокладывал себе путь…
– Ах, злодей! Полное изменение сценария. Ведь, это он ее, Аниту, прикладом по глазу!
Мейчику дали дорогу. Его высокая, красивая фигура во флотской форме ярко вырисовывалась в самом центре шлюпки, в фокусе аппарата, как с удовольствием заметил Каррихамец. На палубе визжали две ушибленные героем-любовником девочки. Дону Пабло не пришло и в голову чем-нибудь помочь им. Он энергично вертел. Шлюпку спустили. К сожалению, этот важнейший момент не мог быть зафиксирован до конца, потому что перила шканцев и самый настил, на котором стоял режиссер, обвалились куда-то вниз, и он, торчмя головою, полетел не то в волны, не то в трюм и, больно ударившись о что-то твердое, потерял сознание.
Он был подобран командою катера, спасшего всех пассажиров, с переломленною рукою.
– Диво, что вы еще так дешево отделались! – говорил ему доктор в Лиссабонской больнице. – Ведь, вы упали с трехсаженной высоты!
– А аппарат? – со стоном воскликнул раненый.
– Целехонек. Успокойтесь. Он, кажется, беспокоит вас больше, чем ваши голова и рука. Да вот и ваш оператор. Он постоянно заходил к вам, все ждал, когда вы очнетесь.
Старик Матиас прихрамывал, но имел самый бодрый вид – и торжественно произнес, вытаскивая объемистый пакет:
– Сенор! Все фильмы вышли великолепно!
III.
Старый, опытный директор-распорядитель «Кастильского Кино», дон Ромуальдо Гнейпера, сидел со всею дирекциею в темном зале и, нахмурившись, смотрел на фильмы, которые демонстрировались на экране доном Каррихамецом и Матиасом. Режиссер, с гордостью начавший эту демонстрацию беспримерных фильм, вглядывался в его лицо все с большею тревогою.
– Мы обсудим, – сухо сказал ему директор.
И все правление акционерной компании «Кастильского Кино» проследовало в роскошный кабинет, за дверями которого героические операторы остались, как подсудимые, ожидающие своего приговора.
– Я думаю, господа, что здесь не может быть двух мнений, и мы все будем единогласны. – произнес дон Гнейпера: – эти фильмы никуда не годятся!
Раньше всего, конечно, совершенно невозможна их идея. В кино, как в мелодраме доброго, старого времени, публика любит возвышенность человеческого духа, все, что характеризует человека с его идеальной стороны. Публика любит благородство, подвиги самоотвержения. А тут мужчины во время кораблекрушения ведут себя какими-то зверями. Это отвратительно. И еще, заметьте, матросы. Злодеем в кино может быть банкир, как и было написано автором, но никак не весь морской экипаж, состоящий из доброго испанского народа. Ни один испанец не может выпустить подобной фильмы.
– Да, это не патриотично, – согласился один из членов правления.
– И не демократично, – добавил другой.
Третий молчал и лишь сосредоточенно сосал свою сигару. Дон Гнейпера продолжал:
– Это не патриотично, не демократично и не художественно. И вот именно с художественной стороны фильма не удовлетворяет самой снисходительной критики. Видели ли вы, господа, на фильме, снятой снизу, этих двух пассажиров на переднем плане? Ведь их рвет. Рвет самым невозможным образом.
– Качка…
– Может быть, сделать купюру?
– Невозможно! В это время происходит главная сцена! Герой, бьющий свою невесту по глазу прикладом револьвера. Помилуйте, какая же публика стерпит подобную мерзость?
– Я нахожу, что дети вообще ревут с самыми противными и неестественными гримасами, – заметил один из членов правления. – Они не вызывают ни малейшей симпатии. Прямо комическое впечатление.
Тут третий вынул сигару изо рта.
– Как неестественными? Можно сказать все, кроме этого. Господа, разве вы забыли, что фильмы с натуры? Ведь, это – мировая сенсация!
– Никакой сенсации, – холодно ответил дон Гнейпера.
Но третий спросил: – А правда?
– Какая правда? Кино, как театр, условность, а не правда. Так на экране не плачут, так на экране не дерутся и не терпят крушения. Падать надо эстетично, а не так, как эти девченки, и драться, не разбивая друг другу физиономий, – особенно женщинам.
– Я предлагаю, все же, – сказал третий член правления, – по крайней мере, назначить сверхурочные награды режиссеру и оператору, свертевшим их с опасностью жизни.
– К этому мы все присоединимся, – ответил второй: – Но фильмы следует уничтожить – и выполнить вновь.
– Я предложил бы, – сказал дон Гнейпера: – все же использовать для рекламы создавшееся положение. То есть выполнить новые фильмы с полным соблюдением морали и художественности так, чтобы матросы пускали детей и женщин в шлюпку, лейтенант вел себя героем, а банкир подлецом, – и затем эту новую съемку объявить снятою с натуры во время кораблекрушения нашими героическими операторами.
Это предложение было принято единогласно.
230
Рассказ М. А. ЕСИПОВА.
От сына батрачьего родился сын и назвали его Калистрат.
Когда Калистрат брыкался в люльке и орал истошным матом, отец ругал его на наречии уральских казаков:
– Риштратка!.. поштрели тя жаража в желучьту в горьку!
И пошел Калистрат по жизни не Калистратом, а Риштратом.
Шло время.
Из люльки Риштрат спустился на пол и пошел – сквозь холод, обернутый тряпками, с желанием кушать – голодный. Ветер родных степей лизал его и своими напевами воспитывал. Рос Риштрат, крепчал и вырос. Сделался он руководителем большого овечьего стада.
Ходил он по степям за своими подчиненными, хлестал кнутом провинившихся и корками от своего стола кормил послушных. Изучил Риштрат степь – свое царство, исшагал вдоль и поперек. Скучно стало ему, потянуло мыслями за грани, к городам неведомым, к людям невиданным.
Однажды он встретил Сиклету – девку с грудями, как резиновые мячи, и женился на ней.
Небо – крыша его дворца, заулыбалось, жаворонки запели громче, и веселей затряс сединами ковыль. Риштрат забыл про города неведомые и про людей невиданных.
Когда степь гудела бурей, а небо клубилось тучами, Риштрат вспоминал свою Сиклету, кутался плотней в рваный клеенчатый плащ и говорил:
– Незымай гудеть, она себе сила, а мы – себе…
Прожил бы Риштрат с своей силой до конца жизни, но пришла другая сила и заставила его задуматься.
Пришли сначала белые солдаты, потом красные пришли выгонять их.
Получилась война. Риштрат увидел пушки, автомобили, аэропланы, услышал всякий разговор.
– До чего только ум человеческий не дойдет! – удивлялся он.
Кончилась война и в поселке Риштрата появился Совет и изба с книгами. Риштрат не вытерпел и зашел. Дали ему там букварь, указали кое-что и иошел он за стадом, а в сумке спрятал букварь. В степи ходил и зубрил. – М-ы, мы… Н-е, не.
Овцы бежали в сторону… Риштрат обрывался и кричал:
– Арря! Арря! Оглашенные, куда вас несет!.. – И продолжал: – Р-а, ра, б-ы, бы, – улыбаясь читал: – мы не рабы.
Зимой Сиклета хлопала по бедрам и сокрушалась:
– Зачитается, истинный бог зачитается.
А Риштрат читал, читал и читал, до самой весны читал.
Весной Риштрат сидел «на стойле», голова его была забинтована грязной тряпкой, а левая рука висела на перевязи. Он говорил мне:
– Все чепуха… Лишнее… ум человека – все! Возьмем к примеру ераплан. Построил его ум человеческий и летит на нем кто? Человек! Не будь человека, с умом, и не лететь ераплану. Выходит что? Выходит, что человек своим умом тащит машину в двадцать или тридцать пудов. Тут-то, вот и чепуха, – он ткнул пальцем в землю. – На кой леший, скажите пожалуйста, цеплять ему на себя такую тяжесть? Человек весит четыре-пять пудов и, если он отбросит от себя ераплан, то без всякой канители в любое время дня и ночи может лететь не сто верст в час, а пятьсот или тышшу. Понял?
– Понял.
– Только есть тут одна закарюка. Я думаю, думаю и не могу додуматься. Надо найти пружину внутри у человека, чтобы действовать умом. Тут сила нужна, а она есть у каждого человека: есть ум, есть и сила, – он погрозил пальцем в пространство. – Я, ужо, погоди, не я буду, если не додумаюсь.
Хлопнув меня по плечу, он рассмеялся.
Вечером, воспользовавшись случаем, Сиклета зашептала мне:
– Уж ты, батюшка, поговори с ним. Зачитался, истинный бог зачитался. – Она глянула по сторонам. – Ты не верь ему, что он в погреб упал и сломал руку, это он с крыши хряснулся. Я, говорит, умом полечу. Залез на крышу, да и…
Вошел Риштрат, он благодушно погладил здоровой рукой бороду и подсел ко мне.
– Вот опять, возьмем радий, – начал он. – На кой леший всякие там вышки, провода, аппараты… Ничего не надо. В человеке лектричество есть? Есть. – Он постучал пальцем себе по лбу. – Вот один аппарат, а у вас, возьмем к примеру, другой. Иди в любое место и катай волны. Сам ты и мачта, и… и все. Да! Вот так-то… – Он зевнул, – пора спать!.. Мы еще… погоди!..
_____
Прим. редакции. Лучшим послесловием к этому рассказу с натуры может служить на-днях помещенная в «Красной Газете» заметка: Радио-волны мозга. «Ин-том по изучению мозга заказан за границей аппарат итальянского ученого Фердинанда Кацамалли, служащий для исследования процесса передачи мысли на расстоянии. Аппарат этот представляет собою камеру, в которой помещается как исследователь, так и наблюдатель; в ней же находятся радиоприемники различной длины волны. Камера служит для изолирования приемников от внешних волн. Аппарат Кацамалли будет передан в лабораторию известного специалиста по радио, проф. А. А. Петровского. К изготовлению вспомогательных частей аппарата приступлено в Ленинграде».
