Текст книги ""Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 72 страниц)
– Метеор тает! – твердо произнес он, без малейшего волнения. Глаза всех напряженно смотрели на чечевицы. Руки их механически хватались за рычаги и клапаны.
– Хорошо, что стекла зачернены! – послышался голос Нагеля.
– Иначе жара была бы невыносима для сетчатой оболочки.
Серо-зеленая масса обломка метеора быстро растекалась, точно тающее железо. Клокочущая жидкость постепенно выпарялась. Она заметно уменьшалась в объеме.
– Последите-ка за постоянно меняющимся спектром! – крикнул Верндт, стоя у чечевицы. – Точно радуга в калейдоскопе.
– Что вы из этого заключаете?
– Каждый элемент имеет свой определенный спектр, свое особенно окрашенное сияние, по которому его узнают физики. По этим спектрам мы еще до падения метеора могли определить присутствие знакомых нам веществ, как железо, никель, хром и платина. Теперь вы видите, как эти вещества отделяются при таянии по одиночке, точно на параде. Исчезает спектр за спектром, указывая этим на то, что известный элемент испарился. Этим объясняется меняющаяся окраска.
– А то, что остается?
– Есть именно то, что мы ищем.
– 7000 градусов, – произнес удивленный Нагель.
– Остановитесь! – сказал Верндт и прильнул к зрительной трубе.
Жидкость вдруг неожиданно изменилась. Жидкая до сих пор масса вдруг превратилась в кашу, стала тягучей и начала выбрасывать кверху большие клубы газов.
– Теперь! – послышалось короткое восклицание.
Ассистенты поняли, что хотел сказать Верндт. В молчаливом ожидании сильнее забился их пульс. Что проявится? Что случится? Разнесет ли взрыв эти остатки камня? От этого зависело все. Каждая минута, секунда могла дать ответ…
Верндт дал полную электрическую силу. Термометр поднимался в бешеной скачке.
8000… 8300… 8500… 9000!..
– Внимание! – предупредил снова Верндт.
Нервы были напряжены до последней степени. Точно коварный зверек, поблескивала кашеобразная масса в плавильной чашке.
– 9500–9600…
Вещество вдруг как-то зловеще успокоилось. Нагель удивленно заворчал:
– Почему не испаряется остаток? Он точно пожирает весь жар! Ведь он должен же испариться в открытом тигле!
– Последний газ…
…улетучился, – хотел сказать Верндт. Но он не успел этого выговорить. В зале раздался такой страшный взрыв, что тяжелый металлический шкаф весь сотрясся. Инженер, привыкший к самым сильным взрывам, невольно отскочил назад. Но он сейчас же снова заставил себя приставить глаз к чечевице. С губ его сорвалось тихое восклицание удивления. Он повернул винты и втянул голову. Не отрываясь, продолжал он смотреть наружу.
– Ну, вот, теперь мы имеем удовольствие сидеть в темноте, – засмеялся Нагель. – Метеор оказался не из папки. Он требует уважения, чорт возьми!
Думаску весь дрожал. Необычность происходящего действовала на его нервы.
– Электричество…?
Верндт не отвечал.
– Будьте добры, Нагель, подойдите сюда! – произнес он медленно, странным тоном. Ассистент нащупал трубу и отодвинул ее в сторону.
– Труба сломана!
– Нет!
– Но я ничего не вижу. Снаружи все черно, как уголь.
– Так вы тоже ничего не видите? – послышалось только несколько секунд спустя. – Видите вы меня перед собой?
– Нет, тут, ведь, темно, как ночью. Египетская тьма!
– И эту руку мою вы тоже не видите? Я держу ее перед вашими глазами.
– Нет. Ничего не вижу.
– И снаружи вы тоже ничего не видели? Хоть я и зажег отсюда несколько ламп в зале…?
– Как? Снаружи зажжены лампы?..
– Все триста.
– Так электричество повреждено?!!
– Оно в полном порядке. Ваш аппарат работает. Я слышу, как он жужжит.
– Действительно!
– Зал должен быть освещен лампами силой во много тысяч свечей. А мы ничего не видим.
В течение нескольких секунд не было никакого ответа. Только с места, где был Думаску, послышался стон.
– Так мы… значит… ослепли? – спросил он дрожащим голосом.
Нагель в отчаянии стал под маской тереть себе глаза. Ни малейший проблеск света не попал на сетчатую оболочку. По спине его пробежала дрожь, точно от холодной руки. Значит он, действительно, ослеп? Муж Мабель – слепец? Его учитель и божество навсегда калека? Это не может быть!
Он вдруг почувствовал безумную жажду жизни. Как сумасшедший бросился он к радиофонам, соединявшим внутренность шкафа с главным зданием.
– Я уже тоже пробовал, – послышалось возле него. – Нет никакого ответа!
– Но что же делать!
Голос инженера звучал серьезно и твердо.
– Нам остается только думать. Надо сдерживать нервы, буйство не приведет ни к чему.
– Мы слепы? Действительно слепы? – снова спросил Думаску.
– Повидимому, да, но я не могу этому верить. Что-нибудь должно нас убедить в этом. Где вы, Думаску?
– Здесь, в этом углу.
– Где ваш кино-аппарат?
Болгарин подал ему руку и потащил его через мрак. Верндт очутился у проволок.
– Мы должны попробовать вызвать здесь какой-нибудь свет, электрическую искру. Если мы и тогда ничего не увидим…
Он не договорил фразы. В его сомнении все почувствовали ужас. Верндт нащупал в темноте кабель и провел по нему рукой до зажимов. Пропитанные перчатки его костюма защищали его от электрического тока. Он медленно и с большим напряжением сгибал концы проволок, все ближе и ближе… В темной камере была мертвая тишина. Мысли всех были направлены только к одному, к тому, что должно было решить их судьбу, и разгоряченные глаза впивались во мрак.
И вдруг все одновременно вскрикнули… С треском вспыхнула ослепительная искра. Это было освобождением от ужаса. В невыразимом восторге смотрели они на нее.
Инженер разъединил концы проволок.
– Значит, мы не… слепы! Несмотря на этот мрак в зале! – радостно сказал он. Только теперь понял его ученик по тону его голоса, что должен был пережить этот человек за последние минуты. Какие чувства должны были бушевать в нем в те мгновения, когда решался вопрос, помешает ли ему слепота решить загадку, ради которой он пожертвовал всем. Мысль о смерти вряд ли могла испугать его. Его, безконечное число раз смотревшего в глаза самой страшной смерти. Но ослепнуть, – ослепнуть, не достигнув цели! Уйти с арены исследований теперь, когда мрак только еще начинал рассеиваться! Когда перед ним вставали еще новые загадки!..
Нагелю вдруг стало стыдно перед учителем. Ему стало стыдно за свой эгоистичный страх за жизнь. Что значил он со своей судьбой перед этим избранником!
В неудержимом ликовании он схватил руку учителя.
– Вы спасены, – сказал он проникновенно.
Верндт дал ему руку, но сам не выражал ничем своей радости. Его острый ум снова заработал и уже видел новые опасности.
Думаску оправил на себе одежду.
– В этой будке до ужаса жарко!
Нагель вдруг насторожился. Он только сейчас заметил, как силен был жар.
– Жарко? Но наши костюмы настолько изолируют от жара, что мы совершенно свободно можем перенести температуру в сто градусов.
Верндт перебил его.
– Значит там, в лаборатории, жар так велик, что мы, несмотря на все, уже чувствуем его здесь.
– Смотрите! Смотрите! – закричал болгарин.
Остальные уже тоже обратили внимание. Из темноты выступал красноватый цвет, становившийся все ярче. Во мраке стали все резче и резче обрисовываться контуры.
– Окна! – воскликнул Нагель.
Теперь было совершенно ясно, что окна камеры раскалены до красна. Сначала раскалились металлические части, потом стекла, разгораясь все ярче и ярче…
– Стекло… эта жара! – произнес пораженный Думаску.
– Это должны быть тысячи градусов… они пропитаны…
– Но они раскалены только извнутри. Снаружи мрак!
Ученые лихорадочно следили за усилением жара, за все более и более разгоравшимися окнами. Они чувствовали себя в своих костюмах, как в инкубаторах. Каждый из них с ужасом сознавал, что их ждет, если жара в лаборатории не уменьшится. Пылающее окно было страшной угрозой. Красный свет стал ясно распространяться на стены и крышу камеры. Что случится, если она расстает! Ведь окна толщиной с руку уже стали размягчаться и вогнулись в камеру, точно гуттаперча! Что, если в их герметическую камеру проникнет газ, наполнявший лабораторию и пожравший там весь свет?
– Я задыхаюсь! – простонал Думаску. Ему казалось, что он дышит жидким пламенем. Верндт тоже тяжело дышал. Свет этого адского огня ложился тяжестью на глаза и на легкие. Точно подхлеснутая, мчалась по артериям кровь. Никто уже не говорил. В темноте раздавалось только стонущее дыхание.
– Мы изжаримся на смерть! – послышалось, точно вздох.
Никто не знал, кто произнес эти слова.
Мозг казался раскаленным горном. Точно гигантское огненное колесо вертелись мысли все на одном и том же: изжариться… растаять… белок в крови должен от жара свернуться… дыхание кислородом… смерть от сожжения… смерть от удушения…
Отсвет раскаленных окон упал на трубы, на цифры…
– Измеритель воздушного давления, – хрипло закричал Нагель, – воздушное давление снаружи…
– Верхний свет… вентилятор зала…, – Думаску хрипел. – Он должен открыться…
– При давлении в 860 миллиметров, – был едва слышный ответ.
Нагель склонился к самой скале.
– 850. Поднимается слишком медленно. 851–852. Жара ростет быстрее и слепит глаза. Я уже не могу разбирать делений от боли.
Как зачарованные, смотрели все, не отрываясь, страдающими глазами на огонь. Не остановится ли, наконец, накаливание в лаборатории?
– 854–855.
Паузы казались вечностью. Соперничая в адском беге, мчалась кверху ртуть, показывая усиление жара и воздушного давления. Кто останется победителем? Вопрос шел о жизни… дело было в какой-нибудь секунде… Пол уже жег ноги, даже сквозь непроницаемую одежду. Было ли это концом? Ужасным концом? Задохнуться, сгореть в огненной печи… Уже! Точно занавеску выгнуло пламенеющее стекло в окне, и на нем образовались продольные складки…
– Учитель!.. Конец!.. – послышался тихий стон.
Верндт едва держался на ногах. Мозг его горел возмущением. Так вот цель, призвание, которому он служил? Презренно сгореть в этой норе… теперь, когда мрак, палящая жара, более слабое воздушное давление, – когда все это говорило ему, что разгадка близка! Он видел ее точно через светящийся туман! И достаточно было одного порыва ветра, чтобы он сразу разлетелся. Путь был бы тогда свободен к последней разгадке…
Медленно выступили на окне пламенеющие капли. Они потекли по окну, точно слезы, и упали в камеру.
– 858…
– Газ! Газ! в отчаянии вскричал Думаску. Это было больше похожее на стон.
– 859!.. – послышался угасающий голос.
Точно ударом кулака нарушилась вдруг тишина. Раздался резкий крик. Ужасный грохот сотряс все вокруг. Под землей прокатились удары, отголоски которых продолжали звучать. Внутрь камеры полетели раскаленные осколки стекла. Одно мгновение казалось, что камера вертится в головокружительном темпе. Потом вдруг наступила тишина, жуткая, за сердце хватающая, после этого адского грохота и ужаса. В помещение ворвался ослепительный дневной свет. Страшный мрак прорвался, уступил свету. Целительный воздух влился во все окна и наполнил камеру. Он переборол дымный туман помещения и прохладительные струи его ничем уже не прерывались и становились все обильнее и обильнее…
Думаску склонился вперед и тяжело дышал. С Нагелем сделался нервный припадок. Горячие слезы потоком лились из его глаз. Натянувшиеся нервы не выдержали напряжения…
– Боже мой! – послышалось возле него. Верндт сдвинул далеко назад шлем и с жаждущим взглядом впитывал в себя воздух. Потом он обнял рыдающего друга.
VI.
Перед тенистым загородным домом Вальтера Верндта стояли безконечные ряды автомобилей. На площади, напротив дома, без помехи снизились аэропланы ярких цветов европейской, азиатской и американской прессы. Движение в этом квартале становилось все затруднительнее. В 10 часов утра не было уже проезда лошадям. Туземные конные полицейские стояли по обе стороны улицы и следили за порядком в рядах автомобилей. Несмотря на образовавшиеся цепи, к дому теснилось множество народа. Из еще движущегося автомобиля, из снижающегося аэроплана выпрыгивали, выползали и торопились люди к центру сборища. И среди всей этой сутолоки толкались туземцы-кули, торговцы, кричали возницы и зевали нищие.
Внизу, в приемной, стоял дон Эбро. Его невозмутимое спокойствие было резким контрастом с волнением всей толпы кричащих и суетящихся представителей печати.
– Sennor Верндт ни с кем не будет говорить! – с достоинством повторял он в сотый раз и все тем же тоном. Кожаное лицо его было прорезано глубокими складками, нога – слегка выставлена вперед, точно для танца. Как Цербер охранял он дверь во внутренние комнаты.
В зале было шумно от говора. Раздавалась французская, голландская, шведская, английская, немецкая, итальянская и русская речь. Не отсутствовало почти ни одной значительной газеты. Кроме того были представители ученого мира и государственных учреждений для исследований, члены спортивных обществ. Каждый желал быть первым в этой борьбе за новым, за сенсацией, и каждый представлял собою настоящий рог изобилия вопросов, желаний, просьб и уговоров. Каждый пробивался вперед, не обращая ни на кого внимания. Меняли постоянно ряды и места, но дальше приемной не проникал никто.
Эбро, отстраняясь, вытянул руки и стоял неподвижно, точно пагода. Тотчас же накинулись на эти руки десять, двенадцать подстерегавших людей и стали напихивать их деньгами. В долларах и рублях, марках и пезетах, испанец равнодушно прятал их и разражался над головами теми же словами, разбивавшими все надежды.
Дон Эбро охранял дверь. Репортеры газет всего мира осаждали д-ра Верндта.
– Sennor Верндт – ни с кем не будет говорить!
– Земляк, земляк, будь добр!.. – прошептал кто-то у него сбоку. Черноволосый репортер шарил по его бокам, стараясь найти вход во внутрь… Дон Эбро схватил его быстрым движением за воротник и спокойно поставил среди остальных.
– Я навещу тебя в Барцелоне, почтенный земляк! – сказал он ему ласково. Кожаное лицо его было невозмутимо и только в глазах был добродушный смех.
По временам сбоку раздвигался занавес и выбрасывал в комнату кучку репортеров. Они были хмуры и разочарованы, но им все таки завидовали. Никто не трогался с места. Продолжали выжидать.
– Следующие десять господ! – разрешил дон Эбро.
Точно коршуны бросались все к открытой двери. И каждый раз напрасно. Испанец не пропустил бы и лишней мыши. В то же мгновение ряды снова надвинулись. В дверях стоял красный и смеющийся доктор Нагель. Его появление произвело действие, подобное бомбе. Напор задних рядов был так силен и неожидан, что Эбро напрасно простирал вперед руки. Он не мог удержать равновесия и беспомощно барахтался, вращая белками. Нагель движением руки попросил всех успокоиться. Прошли минуты, пока его просьба была услышана.
– Послушайте, господа, – сказал он, смеясь, – так не может продолжаться! Доктор Верндт, конечно, очень благодарен человечеству за сочувствие к его опытам и к его здоровью, но он все же не может отрываться от работы из-за этого подавляющего сочувствия. Он не имеет возможности давать объяснения каждому из присутствующих здесь. Весь мир одинаково интересуется первым опытом. Мне очень жаль, но я не смогу сообщить печати ничего, кроме уже известных фактов, пока не будет разобран материал и не выяснятся результаты. Доктор Верндт просит всех, здесь присутствующих, не отказать сообщить своим издательствам, что он отклоняет все без исключения лестные и соблазнительные предложения, полученные им в бесчисленных телеграммах и вызывах по радио, предложения – в первую очередь получить от него сообщение об опыте.
Как рапиры, скрещивались в рядах злобные, мстительные, безутешные и полные ненависти взгляды. – Итак, остальные тоже! Этакие мошенники! Пробуют своими миллионами убить конкурренцию. А этот Верндт отказывался от денег! Да он съума сошел… немецкий упрямец! Хорошо еще, что остальные ничего не знают. Теперь дело касалось положения каждого репортера…
Нагель, улыбаясь, вытер пот со лба.
– Сегодня в час ночи всему миру одновременно будет сделан доклад по радиотелефону. А пока – до свидания, господа!
Среди толпы началось необычайное беспокойство. Точно какое-то внутреннее сомнение волновало ряды недоуменных, растерянных людей. Но это продолжалось всего несколько мгновений. Потом несколько человек бросилось к выходу. Это было как-бы сигналом к бегству из дома. Толкаясь, теснясь в каком-то головокружительном вихре, мчались все с криками, перегоняя друг друга, к автомобилям, аэропланам и лошадям. Через четверть часа после появления Нагеля, пространство перед домом было совершенно пусто. Последний аэроплан мчался над крышами и исчез в погоне за автомобилями.
Нагель многозначительно кивнул дон-Эбро. Испанец, застывши на месте точно столб, с упреком рассматривал свое разорванное платье.
– Эти молодцы хотели захватить с собой памятку о тебе.
– «Карамбо», – произнес дон Эбро сквозь зубы.
– Да, любезнейший, вот что значит быть международной знаменитостью!
Лицо в кожаных складках вдруг засияло.
– Вы думаете, sennor, что я более знаменит, чем тореро Маскито?
– Он – клоп по сравнению с доном Эбро!
Сияющее лицо растянулось от удовольствия в целую луну.
– …и все эти люди почитают дон Эбро?
– Ты же сам видел, как они наступали на тебя. Твоя всемирная известность очаровывает их и все синьориты видят тебя во сне.
В лабиринте желтых складок образовался от гордости и восхищения люк.
– Я надену новый костюм, – решил дон Эбро и нежно погладил свои лохмотья.
Нагель открыл дверь во внутренние комнаты.
– Покончить со всем, – не давать больше ответов! – закричал он, покрывая болтовню и жужжание радиофонного аппарата.
– Слава богу! – последовал ответ. Мабель с облегчением нажала книзу рычаг аппарата. Сразу наступила полная тишина.
– Я оставила еще открытой большую антену для важных передач.
– Конечно. Как всегда. – Он нежно провел рукой по ее локонам.
– Плохо пришлось, правда? Сегодня утром?
– Ужасно! 5438 телеграмм за один только час.
Он засмеялся.
– Сенсация, – и деньги. Люди стали, точно одержимые. Каждый хотел бы, если не быть единственным, то быть первым, сообщающим о первом опыте. Печать всего мира потеряла голову от слухов об одном или двух взрывах, о больших опасностях и смертоносных газах. Ты бы посмотрела, как все эти молодцы уничтожали друг друга взглядами, как набрасывались на меня с просьбами и угрозами. Они мне обещали состояние за самое короткое сообщение. Остальное они бы сами присочинили. «Tutmondo Heraldo», самая богатая газета, предложила миллион за одну только строчку.
– Да, люди съума сошли, что-ли?
– Ого, тоже скажешь! – притворился он обиженным. – Разве ты дешевле ценишь мои строки? Когда я пишу тебе: я тебя люблю, прекраснейшая из всех!
Она, смеясь, ударила его.
– Нет, серьезно: эти молодчики расчитывают очень правильно. Если я сообщил бы одному из них о нашем опыте, он тотчас же отпечатал бы шесть миллиардов экстренного выпуска, продал бы в пятьдесят раз дороже обычной цены и через час приобрел бы миллиарды долларов. Ты же сама испытала, как они тебя мучали телеграммами и радиопередачами.
– Это было просто ужасно! Я совершенно разбита.
– Те сами разбиты не менее твоего. Я так и вижу господ редакторов и магнатов печати с радиоприемником у уха, с трясущимися руками и ногами, ожидающих с лихорадочным волнением спасительного сообщения. Одно и то же безумие в Нью-Иорке, Бостоне, Буэнос-Айресе, в Сан-Франциско, Мельбурне и Сиднее, в Бомбее и Капштадте, Калькутте, Владивостоке, Берлине, Риме, Париже, Вене и Каире. Что произойдет, когда Верндт, наконец, сообщит по радио разгадку всему миру!
– Я желала бы, чтобы вы уже достигли этого и все опасности…
Она увидела его просительный взгляд и прервала свои слова.
– Как же ты добился, чтобы они тебя сразу оставили в покое?
– Очень просто. Я им сказал, что мы известим сегодня ночью весь мир о результатах нашего опыта. В ту же секунду…
– И что же?
– Что же? – Ты еще спрашиваешь! Да, ведь, это было для них ударом молнии, глупенькая! Теперь вопрос идет о том, кто напечатает первый. Узнать могут все одновременно, – но кто успеет отпечатать раньше и пустить номера в продажу? Сегодня ночью все должны быть готовы к этой бешеной скачке человечества. Вся печать и тысячи служащих должны быть готовы к этой пляске миллиардов. Предупредить во что бы то ни стало конкуренцию. Быть первым в этом гигантском бою за деньги! Ах, жаль, что нельзя принять участия в этих скачках. Представь себе только: известие облетит на электрических крыльях в одну и ту же десятую часть секунды весь мир! Но потом, потом – старт! Все на полный ход, даже если машины разлетятся в дребезги. Конечная цель: лучше со 100 миллионами номеров первый, чем с миллиардами последний. Масло течет потоками. И повелевающий десятью легионами рабочих висит на микрофоне, весь дрожа, крича хриплым голосом. Он отлично знает, что все дело в конкуренции. Каждый рабочий выбивается из последних сил; двойные ротационные машины делают неуследимые глазом обороты барабанов. В каждую машину пропускается 120 километров бумаги. Продиктована последняя фраза, рукопись приготовлена к сдаче в набор, набрана на наборной машине, еще горячей стереотипирована и хромоэлектрическим способом перенесена на медные валы – «рубашки». Старый добрый набор 20-го века не выдержал бы и 10 секунд такого напряжения. Машины свистят, рычат все громче, пронзительно, оглушительно. Готовая газета летит в толпу. Вот, где безумие! Легионы мальчиков-газетчиков мчатся с опасностью для жизни по улицам, переулкам и бульварам всего мира, исчезают в корридорах подземных железных дорог, бросаются под колеса мчащихся автомобилей, преграждают путь экипажам, протягивают руки к воздушной железной дороге, мчатся тысячи метров на аэроплане, в подводной лодке, пока газета не очутится в дрожащих руках у каждого, пока каждый не заплатил. Одна секунда… ради одной секунды! Это настоящие скачки, радующие души спортсменов.
Он перевел дыхание. Она с улыбкой слушала его.
– Твоя фантазия! Твоя фантазия! Она опять умчала тебя к звездам!
– Фантазия? Что ты говоришь! Уверяю тебя, что действительность далеко превзойдет все, что я тебе говорю.
Она задумалась.
– А потом… когда кончится эта скачка безумия? Тогда на земле будут лежать миллиарды листков, как умирающие чайки. Никто из тех, кому они так дорого дались, не сменяет на них и пуговицы от панталон. Ветер подует, наметет горы этих ненужных тряпок и потопит в мирском море бумажные тучи… Потом погоня за призраками… Все остается в прошлом… скачка в пустоту…
______
Фантазия Нагеля не рисовала слишком ярких картин. Ночь обнародования первого известия была похожа на пляску безумия. Ничем не прикрытая алчность, погоня за сенсацией, тщеславие и трепетный страх всех народов перед повторением катастрофы, подобной только что пережитой, создавали благоприятную почву для всяких безумств. За пережитые годы, полные борьбы, Нагель привык ко всему, но, при всей своей предусмотрительности, он забывал одно…
В час ночи всему миру было дано радиосообщение. Раньше двух часов, по человеческим расчетам, не могла появиться первая газета. В течение этого часа печать всего мира мчалась в стремительном беге, безумствовали газетные магнаты и редакторы, нетерпеливо выжидала толпа в домах и на улицах. И все же вышло иначе. Не прошло и пятнадцати минут после принятия известия, как в людские толпы ворвался какой-то ураган. Бешено мчались автомобили, светящиеся аэропланы прорезали мрак, раздавались крики, свистки, визги, высоко поднимались руки… дождь экстренных выпусков падал на землю и на ночном небе появились гигантские, огненные буквы: «GASETTE DE PARIS». – «Первый опыт доктора Верндта – первое сообщение».
Весь этот шабаш ведьм, который описывал доктор Нагель, бешено мчался по земному шару и быстрее гнал кровь в артериях самых хладнокровных людей. На одно мгновение остановилось дыхание всего мира.
Несколькими часами позднее узнали, что это сообщение было чистейшим вымыслом, подготовленным за много часов. Когда же появилось настоящее сообщение, то его встретили удивленными вопросительными взглядами. Потом новый вихрь заставил позабыть разочарование. Издатель маленькой французской газеты в тиши потирал себе руки. Его обман принес ему миллиарды.
В течение недель продолжалось волнение человечества. Комментарии, статьи, книги знаменитейших ученых, лекторы и поэты разрывали новинку первого опыта на блестящие кусочки, раздували факты, точно воздушные шары, кормились возле славы исследователя. И все же тайна была по-прежнему покрыта мраком и только стала предметом самых яростных распрей.
Продолжение в следующем, № 7 «Мира Приключений».
