Текст книги ""Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 72 страниц)
– Спросить его? Бесполезно. Он не скажет. Зачем ему говорить? Мы презирали его. Мы не приняли его в долю с нами. Мы дурно обходились с ним. Он применит свой обыкновенный способ. Он просто останется непроницаемым – каким он всегда был и будет. Он никогда не выдаст этих тайн. При помощи их он мог выжить, начиная с глубины времен, оне же помогут ему выжить и тогда, когда вся наша мудрость обратится в прах.
– Я знаю много прекрасных способов узнавать тайны, – сказал Фенэйру, проводя сухим языком по губам. – Начать?
Дюбоск вздрогнул, пришел в себя и взглянул на него.
– Бесполезно. Он выдержит всякую пытку, какую бы вы ни придумали. Нет, это неподходящий способ.
– Послушайте, – сказал Попугай с внезапным бешенством. – Мне надоела болтовня. Вы говорите, что он человек? Отлично. Если он человек, в его жилах должна быть кровь. Ее во всяком случае можно выпить.
– Нет, – возразил Дюбоск. – Она теплая и соленая. Для еды – пожалуй. Но еда нам не нужна.
– Тогда убить это животное и выбросить вон.
– Мы ничего не выиграем этим.
– Чего же вы хотите, чорт возьми?
– Побить его! – крикнул странно волнуясь доктор. – Побить его в этой игре, – вот я чего хочу. Ради нас самих, ради нашей расовой гордости. Мы должны, мы должны. Пережить его, доказать свое господство над ним, благодаря лучшему мозгу, лучшей организации и самообладанию. Следите за ним, следите за ним, друзья, чтобы мы могли поймать его, чтобы могли подкараулить и победить его наконец!
Но доктор был так далек от них.
– Следите? – проворчал Попугай. – Полагаю, что так, старый пустомеля. Мы только и делаем, что следим. Я совсем не сплю и никого не оставил бы наедине с этой бутылкой.
Положение окончательно обострилось Такая жажда у подобных людей не могла долго удовлетворяться малыми порциями. Они следили за канакой, следили друг за другом. И они следили за понижающимся уровнем во фляжке – с возростающим напряжением.
Другой рассвет при том же мертвом штиле, поднимающийся как пожар в неподвижном воздухе, безоблачный, безнадежный. Предстоит другой день ослепляющей, медленно тянущейся агонии. И Дюбоск объявил, что их порции должны быть убавлены до половины мензурки. Оставалось может быть четверть литра – жалкая отсрочка конца на троих, но хороший глоток для истомленного горла.
При виде бутылки, при бульканьи ее прозрачного содержимого такого свежего и серебристого в зеленом стекле, нервы Фенэйру не выдержали…
– Еще, – просил он, умоляюще протянув руки. – Я умираю. Еще.
Когда доктор отказал ему, он бросился на тростник, потом вдруг приподнялся на колени и с хриплым криком взмахнул руками по направлению к морю:
– Судно, судно!
Остальные обернулись. Они увидели чистое, непрерывное кольцо своей обширной тюрьмы, еще более ужасной, чем та, которую они на нее променяли; и это все, что они увидели, хотя всматривались и всматривались. Когда они повернулись к Фенэйру, тот опоражнивал бутылку. Ловким ударом своего ножа он отрезал ее от перевязи на боку доктора. Еще и теперь он сосал из нее, разливая драгоценную жидкость.
В один миг Попугай схватил весло и нанес ему оглушительный удар.
Прыгнув к распростертому человеку, Дюбоск вырвал у него бутылку и отбежал на другой конец плота, подальше от огромного душителя, который стоял, широко расставив ноги, со сверкающими, налитыми кровью глазами и хриплым дыханием.
– Судна нет, – сказал Попугай. – И не будет. Мы пропали. Из-за вас и ваших фальшивых обещаний, которые завели нас сюда – доктор, лгун, осел.
Дюбоск не терял твердости.
– Подойдите на шаг ближе, и я разобью бутылку о вашу голову.
Они смотрели друг на друга, и лоб Попугая сморщился от слабого усилия мысли.
– Подумайте, – настойчиво произнес Дюбоск со своим легким оттенком педантизма. – Чего ради нам враждовать между собою? Мы разумные люди. Мы можем выйти из трудного положения и победить. Такая погода не может продолжаться вечно. Кроме того, теперь придется делить воду только на двоих.
– Это правда, – кивнул Попугай. – Это правда, не так ли? Фенэйру был так мил, что оставил нам свою долю. Наследство – а? Замечательная мысль. Я хочу получить теперь свою часть.
Дюбоск пристально взглянул на него.
– Сразу всю мою долю, пожалуйста, – упорно настаивал Попугай. – Потом мы посмотрим. Потом.
Доктор усмехнулся своей мрачной и бледной улыбкой.
– Пусть будет так.
Не выпуская бутылки он достал свою холщевую сумку еще раз, сумку, заменяющую профессиональный черный мешок – и быстрым движением своих гибких пальцев вынул из нее мензурку, не отводя глаз от Попугая.
– Я отмерею вам.
Налив полную мензурку, он быстро подал ее, и когда Попугай опорожнил ее одним глотком, налил еще и еще раз.
– Четыре, пять, – считал он. – Теперь довольно.
Но в то время, как доктор передавал последнюю порцию, Попугай захватил его руку своей огромной лапой, и, крепко стиснув ее, лишил его возможности сопротивляться.
– Нет, не довольно. Теперь я хочу получить остальное. Ха, ученый. Я таки одурачил вас, наконец!
Не имея возможности вырваться, Дюбоск не пытался этого сделать; он стоял улыбаясь и ждал.
Попугай взял бутылку.
– Лучший побеждает, – заметил он. – Э, приятель! Это ваше блестящее замечание. Лучший.
Его губы шевелились беззвучно. На его круглом лице выразилось напряженное изумление. Одну минуту он стоял пошатываясь и потом свалился, как большая, подвешенная кукла, у которой подрезали шнурок.
Дюбоск сделал шаг и опять схватил бутылку, глядя вниз на своего огромного противника, затихшего после недолгих судорог и лежавшего с синеватой пеной на губах…
– Да, лучший побеждает, – повторил доктор и рассмеялся, опрокидывая в свою очередь бутылку, чтобы напиться.
– Лучший побеждает, – отозвался голос над его ухом.
Фенэйру, пригнувшись и прыгнув, как раненая змея, вонзил ему нож между плеч.
Фенэйру, пригнувшись и прыгнув, вонзил Дюбоску нож между плеч.
Бутылка упала и покатилась к середине настилки, и там, пока каждый из них напрасно старался завладеть ею, ее драгоценное содержимое вытекло тонкой струйкой и пропало.
Прошли минуты или часы – нельзя измерить время в пустое – когда на тростниковом плоту раздался первый звук, повисший, как пылинка, между небом и морем.
Это была мелодия, неясный и колеблющийся в полутонах напев, не лишенный музыкальности. Черный канака пел. Он пел про себя, без чувства и усилия, спокойно и не заботясь о мотиве. Так он мог петь в своей лесной хижине, услаждая часы досуга. Охватив руками колени и неподвижно глядя в пространство, он пел, – невозмутимый, неподвижный, загадочный до конца.
И, наконец, судно пришло.
Оно пришло так, как подобает маленькой шкуне, плавающей между Нукагивой и Пельюсом – как часто уверял ее владелец, и против чего возражали только завистники – вполне достойным образом, под управлением такого способного капитана, как Жан Жильберт, самый веселый маленький негодяй, который когда либо обворовывал жемчужные отмели или захватывал груз каторжников с опасного берега.
Еще до первого дуновения западного ветра пришла «Маленькая Сусанна», жеманясь и подпрыгивая, блестя белыми оборками, испуганно приподняла их и стала, отряхивая свое платье и грациозно держась к ветру.
– Очень вероятно, что они здесь, будь я проклят, – сказал знаток многих языков, капитан Жан, на коммерческом и нечестивом жаргоне. – Этакие пассажиры для нас. Ну? Они все время пробыли здесь, не отходя дальше, чем на десять миль, держу пари, Марто. Разве не правда, как вы думаете, мальчик?
Его помощник, высокий и необыкновенно костлявый человек мрачного вида, отдал обратно бинокль.
– Не повезло. Я никогда не одобрял эту сделку. А теперь – видите? – мы даром проездили. Какая неудача.
– Марто, если когда нибудь святой Петр даст вам золотую арфу, вы и тогда будете жаловаться на неудачу – дурную сделку, – упрекнул капитан Жан. – Что мне, стоять тут и слушать, как вы хнычете о счастьи? Ступайте в шлюпку и поскорее.
М-р Марто достаточно приободрился, чтобы командовать шлюпкой, отправляющейся на разведки…
– Так и вышло, как я думал, – закричал он с расстояния в четверть мили, возвращаясь с донесением, – Я говорил вам, что так будет, капитан Жан.
– Хэ? – крикнул капитан, бросаясь к поручням, – взяли вы пассажиров, потаскушкин сын?
– Нет, – сказал Марто тоном мрачного торжества. Ничто на свете не могло доставить ему большего удовольствия, чем этот случай доказать капитану Жану, что он испортил дело. – Мы опоздали. – Не повезло, не повезло с этим штилем. Какое несчастье. Они все умерли.
– Не повезло с этим штилем! Они все умерли.
– Будете вы исполнять ваши обязанности? – крикнул шкипер.
– Но раз джентльмены умерли.
– Какое мне дело? Тем лучше, их не нужно будет кормить.
– Но как?
– В бочках, дружок, – отечески объяснял капитан Жан. – Те бочки, в трюме. Налить их хорошенько рассолом и готово. – И он с усмешкой открыл секрет своей шутки, лишая помощника всего возможного удовольствия. – Нам уплатили за проезд джентельменов, Марто. Перед отплытием из Сиднея я условился привезти обратно трех беглых каторжников, я это и сделаю – в рассоле. И теперь, если вы будете добры доставить пассажиров на борт, как я вам сказал, и перестанете проклинать счастье, я буду вам очень обязан. Я не новичек, Марто, как видите, и вы можете проглотить это.
Марто едва успел притти в себя во время, чтобы припомнить еще одну мелкую подробность. – На этом плоту есть еще четвертый человек, капитан Жан. Это канака – еще живой. Что нам с ним делать?
– Канака? – набросился на него капитан. – Канака! В моем контракте ни слова не говорится о каком нибудь канаке… Оставьте его там… Это только проклятый негр. Ему и там достаточно хорошо.
И капитан Жан был прав, совершенно прав, потому что, пока «Маленькая Сусанна» принимала на борт свой страшный груз, с запада задул свежий ветер и, как раз в то время когда она направилась к Австралии, «проклятый негр» поднял свой собственный парус из пандановых листьев, повернул свой собственный руль из дерева ниаули и направил катамаран на восток, назад к Новой Каледонии. Чувствуя, что его горло немного пересохло после работы, он вырвал из настилки первую попавшуюся камышину, полую и остроконечную, и, вытянувшись во всю длину на своем обычном месте, на корме, он всунул камышину вниз в один из кокосовых орехов и выпил наполнявшую его воду… У него в запасе оставалась еще дюжина таких орехов, вставленных на некотором расстоянии между поплавками и выше уровня воды, совершенно достаточно, чтобы он мог благополучно вернуться домой.
150
Рассказ из жизни русских эмигрантов
А. В. БОБРИЩЕВА-ПУШКИНА.
– Нюра, опомнись!
– А вот, как посидишь за решеткою, так сам опомнишься!
– Нюра, ведь ты губишь меня самым бессмысленным образом!
– И не думаю. Едем со мною – и я буду тебе попрежнему самой верной и преданной женою. Но другой я тебя не уступлю! Не уступлю! Не уступлю!
Портреты Линкольна и Вильсона слушали со стены, не понимая, этот резкий диалог, происходивший на чистейшем русском языке в третьем этаже Нью-Иоркского небоскреба, в кабинете его владельца, того самого ротмистра Варецкого, которому судьба улыбнулась так, что это вызвало зависть всей эмиграции и окрылило надеждами не одного грузчика на пристани, или чернорабочего в копях, обладавшего красивым лицом. Ведь Вадим Николаевич Варецкий был еще три месяца тому назад чернорабочим. Но неисповедимы и бесчисленны превратности эмигрантской судьбы. Катастрофа в копях, стоившая жизни сорока его товарищам, привела его в больницу, где лично ухаживала за спасенными дочь хозяина этих копей, миллиардера Виллиамса Броттера. Интеллигентный красивый офицер, превосходно владевший английским языком, воспламенил сердце американской мисс. С его-то стороны брак не был по любви, да и мудрено было-бы увлечься лошадиною физиономиею и костлявыми формами дочери стального короля. Но для изголодавшегося эмигранта это было неожиданным, громадным счастьем. Свадебную мессу служил сам монсиньор Перелли, эмиссар святейшего отца. – Броттеры были правовернейшими и набожными католиками. На бракосочетании был весь Нью-Иорк, т. е. вся та небольшая кучка, которую стальной король считал в Нью-Иорке за людей по их капиталу и влиянию. Был роскошный бал. На другой день для Варецкого началась жизнь далеко не праздная, но привольная: ему было поручено управление несколькими заводами тестя. Получивший утонченное воспитание, русский аристократ мог блистать в любом обществе, а его деловая сметка и трудоспособность быстро завоевали ему уважение его новой среды во главе с самим мистером Броттером. Тот в нем души не чаял. О жене нечего и говорить. Шла идиллия медового месяца. Этой затянувшейся свыше всех календарных сроков идиллии не видно было конца – ничто не смущало безоблачного счастья.
Но облачко появилось, черное, таившее в себе не грозу, а целый смерч. Варецкий совсем позабыл про одну незначительную деталь: что у него есть русская жена.
Когда он был ранен весною 1920 г. при защите Перекопа, его вынесла из боя поручик его полка, Надежда Туркина. Туркина была его боевым товарищем – их сблизили боевые подвиги; благодарность за спасение жизни довершила остальное и 15 июня 1920 г. в церкви села Никитовки, в Крыму, Варецкий обвенчался с тою, приезд которой теперь поверг его в такое смущение.
Совместная жизнь их была недолга, как недолго было Крымское сидение. В Болгарии, после эвакуации, в мирной, томительно скучной и нищенской беженской жизни скоро выяснилось, что они не пара. Дочь крестьянина, Надежда Васильевна не обладала ни образованием, ни какими-либо женскими чарами, могущими удержать избалованного Варецкого – ему скоро наскучила ее простая красота; его раздражали ее большие, грубые, красные руки, те руки, что спасли ему жизнь. Варецкий попросту бросил жену. Он решил попытать счастья в далекой Америке и украдкою от жены устроился в команду отходившего из Варны парохода. Но когда он приехал, то митрополит Платон, на покровительство которого он надеялся и благодаря которому достал визу, оказался смещенным; никакой помощи не оказали Варецкому и другие прежние петербургские знакомые; он тщетно обивал их пороги, страшно нуждался, был и продавцом газет, и грузчиком, и статистом в маленьком театрике – и, наконец, обрадовался даже месту рабочего в копях Броттера, где можно было надеяться на постоянный заработок. Затем – чудесная метаморфоза его судьбы. И вдруг, как снег на голову, первая жена!
Как нашла она его? Это было более чем просто: о чудесном счастье Варецкого были сообщения в эмигрантской печати. Прочитав в «Новом Времени» перепечатку из Нью-Иоркского «Утра», Надежда Васильевна живо собралась в Нью-Иорк. Хотя муж ее бросил без всяких средств, за три года, прошедших после его исчезновения, она сколотила себе небольшие деньги; открытая ею в Софии русская столовая-булочная пошла хорошо. Английский язык она знала с грехом пополам, как большинство бывших в белых войсках во время английской интервенции. Труднее всего было, конечно, с визою, но и ее удалось получить через Американский Красный Крест. Любовь превозмогает все препятствия, а Надежда Васильевна по-прежнему крепко любила своего мужа. Она ехала с целью его вернуть, а не погубить.
Так, по крайней мере, ей казалось. Так она высказала растерявшемуся Варецкому, появившись перед ним без всяких предупреждений в десять часов вечера 19 августа 1924 года, когда жена его уехала в театр, а сам Варецкий вернулся с делового заседания, совсем не ожидая, какая русская дама ждет его в приемной. Разговор обострился сразу. Надежда Васильевна требовала, чтобы Варецкий также бежал с нею от своей второй жены, как когда то бежал он от нее. Пусть он уходит в одном сюртуке – они прокормятся; ей отсюда ничего не надо. Предложение денег она отвергла с негодованием, хотя Варецкий, постепенно набавляя, дошел до двух миллионов долларов. Он надеялся без труда умилостивить жену и тестя; они-бы дали что угодно, только-бы не было скандала. Но скандал ужасен. Тогда мистрисс Варецкая ведь станет опять мисс Броттер – девушкою, опозоренною русским авантюристом. Все здание только что воздвигнутого благополучия разлетится, как воздушный замок, на миг созданный облаками. Недействительность брака… тюрьма… и нужда окончательная, безъисходная. Варецкий заговорил мягко, как только мог.
– Нюра, ну, я виноват перед тобою, я не выдержал нужды… я оставил тебя. Но неужели мстить мне так жестоко – христианское дело? Ведь, ты всегда была такой верующей, Нюра, так молилась. И вдруг теперь…
– Да не мстить я к тебе приехала, пойми! Истосковалась я без тебя. Если-б узнала, что ты там, под землею, чернорабочим, также-бы все бросила и приехала в твою шахту, только легче-бы мне было тогда.
– Но ты же мне готовишь уголовный суд!
– Скроемся, переменим фамилию, уедем в Европу.
– Броттер со своими миллиардами всюду достанет.
– Достанет еще или нет, а уж тут ты, наверное, завтра-же будешь в тюрьме. Или ты уедешь со мною, или твоей жене все будет известно через час!
Варецкий сжал побледневшие тонкие губы. На них появилась ироническая усмешка.
– И вам очень нужен, Надежда Васильевна, такой муж из под палки?
– Что это за жизнь будет?!
– Будь, что будет. Стерпится – слюбится. А другой я тебя не уступлю! не уступлю! не уступлю!
Женщина с внезапным, страстным порывом бросилась ему на шею.
– Не могу я без тебя, Вадя, голубчик! Ночи ни одной спать спокойно не могу! Вернись, родной мой, ради Бога, вернись! Ведь ты-же клялся мне… ведь это грех! За что ты так измучил меня? Что я тебе сделала? Люблю… люблю, Вадя… Сил моих нет! Люблю!
Варецкий высвободился резким движением.
– Осторожнее, могут войти.
– Жене донесут? – злобно спросила она с потемневшим лицом, – трусишь, голубчик? Не сладко будет? А каково было мне, когда ты меня бросил? И теперь ты тут в золоте купаться будешь, а я, покинутая, молчи. Не на таковскую напал. Я за себя постоять съумею. Документы-то все у меня…
Быстрым движением Варецкий схватил ее за горло. Пальцы сжались, но тут-же у его виска оказался браунинг. Он с ругательством выпустил ее. Она усмехнулась.
Варецкий схватил жену за горло, но у его виска оказался браунинг.
– Что ты? Забыл меня, что-ли? Забыл, как в боях сдружились? Нет, голубчик, я знала, на что иду. Голыми руками меня не возьмешь. Ну, я вижу, с тобою разговаривать нечего. Пойду к твоей нареченной жене. Небось вернулась уже на свой девятнадцатый этаж. Видишь, я полную разведку произвела – все знаю.
– Постой!
Надежда Васильевна остановилась у самой двери.
– Ну?
– Ну… хорошо. Я согласен на твои условия. Мне больше делать нечего… Я вернусь к тебе.
– Вадя! Милый!
– Да, вернусь. Это – все-же лучше тюрьмы. Но сейчас уехать невозможно. Дай мне собраться, приготовить деньги… Сейчас нельзя – одиннадцать часов вечера. Я завтра возьму из банка…
Теперь ироническая улыбка появилась на толстых губах Надежды Васильевны.
– Подлец ты, подлец! Да завтра ты от меня десятью способами отделаешься. У вас тут наемных убийц сколько угодно. Что-ж, ты думаешь, я последний разум потеряла? Попадусь в твою западню? Никогда дурою не была – и насквозь тебя вижу.
– Ну, делай что хочешь. Устал…
Варецкий безнадежно опустился в кресло. Вдруг зазвонил телефон.
– Это вы, дорогая моя? – опросил он по английски, с преувеличенною нежностью. – Да, да, сейчас освобожусь. Кто эта женщина? Так, просительница… одна из этих несчастных русских эмигранток. Ее участь заслуживает большого сострадания. Я вам расскажу. Да, да, я сейчас подымусь к вам.
Женщина слушала с потемневшим лицом.
– Будет! – вдруг крикнула она, вырывая трубку. – Довольно с меня этого издевательства! Ты мой – пойми! Хочешь не хочешь – мой, только мой! Сейчас ты уедешь со мною, а ей письмо оставишь, что она тебе не жена. Мы уедем из Нью-Иорка с ночным поездом.
– Но ведь это безумно, Нюра. Будут телеграфировать, догонят…
– Пусть безумие, а ты не будешь ночевать тут!
Она вдруг засмеялась.
– Да, да, не будешь. Это лучше всего, что ты с женщиною от нее уедешь. Этого она уж не простит.
Варецкий все сидел в кресле, стиснув виски руками. Она стояла у двери в ожидании.
– Ну, что-же? Решился ты?
– Да, решился, – холодно ответил он. Делайте, что вам угодно. Но потом пеняйте на себя. Я предлагал вам вас обеспечить, я сделал все, что мог. Но если вы хотите борьбы, то ждите всего. Предупреждаю вас честно. Тут вся моя жизнь на карту поставлена – я стесняться не буду.
– Хорошо.
– Нюра, в последний раз, кончим все добром.
– Нет. Я иду к ней. Прощай.
Она с силою хлопнула дверью и поспешно вышла через приемную на освещенную лестницу. Немедленно за нею раскрылась дверь. Варецкий стоял и смотрел на нее. Надежда Васильевна остановилась.
– Что делать? – размышляла она. – Ишь, каким Каином смотрит. Итти наверх? Шестнадцать этажей! Ну, тут внизу народ, а там, на пустой лестнице, сразу уложит одним выстрелом. Он – стрелок меткий. Документы отберет, судей подкупит.
Она покачала головою.
– Нет, по лестнице мне итти нельзя. Там никого не встретишь – пусто, – все тут на лифте ездят. Да! Лифт! В лифте он со мною ничего не поделает, пока я не доеду. Я там как в бесте[45]45
Бест – (перс, best) основанное на старинном обычае право неприкосновенности некоторых мест в качестве убежищ в Иране (мечети, гробницы, дома высших духовных лиц, посольства), откуда лицо, преследуемое властью, не может быть взято силой; перен. (жарг.) сесть в бест – укрыться от преследований. – прим. Гриня.
[Закрыть]. А перед дверями квартиры супруги, пожалуй, встретимся!
Надежда Васильевна вновь взглянула на дверь. Варецкого больше не было видно. Сжимая револьвер за спиною в руке, поминутно оглядываясь, она медленно сошла три этажа.
Между тем Варецкий телефонировал вниз швейцару из своего кабинета.
– Джо, сейчас в лифт сядет дама, бывшая у меня и прикажет поднять ее в девятнадцатый этаж, к моей жене. Это – шантажистка. Вы подымете лифт до самого верха и выключите ток. Теперь пора уже – время ночное. Затем уйдете к себе спать. Ключ от кабинки оставите мне – я сам выпущу эту даму.
– Все будет исполнено, сэр, – послышался ответ в телефон. Варецкий усмехнулся.
– Так все обойдется в несколько тысяч долларов швейцару за молчание. Ясно, что он подумал: – меня шантажирует дама сердца, направилась к жене, надо остановить. Вещь весьма обыкновенная, вполне в нравах добродетельного Нью-Иорка. А затем и исчезнет совсем эта дама, честный Джон не станет особенно беспокоиться. А она должна исчезнуть. Да, должна!
Лифт между тем подымался с Надеждою Васильевною, все еще сжимавшею в руке свой браунинг. Она опасалась выстрела сквозь решетку на котором-нибудь этаже, но так попасть было очень мало шансов. Лифт подымался благополучно… Вот уже пятнадцатый этаж, шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый…
– Что такое? Лифт не остановился.
Двадцатый, двадцать первый, тридцатый!
Надежда Васильевна нажала кнопку сигнала. Лифт продолжал подыматься. Она стала кричать. Но вокруг никого не было. Теперь лифт подымался уже среди темноты. В последних этажах тридцатипятиэтажного небоскреба были не жилые помещения, а склады бакалеи фирмы «Томпсон и сын». Там было совсем безлюдно. Лифт миновал последний этаж и уперся в потолок небоскреба. За дверцами была глухая стена. Надежда Васильевна выпрямилась, бледная, с нахмуренными бровями.
– Так. Поймал таки в мышеловку. Ну, хорошо. Я не растеряюсь. Как-то возьмешь теперь?
Этот самый вопрос мучил теперь Варецкого, убедившегося, что лифт поднят согласно его приказанию. Ночь выгадана. Но на утро лифт необходимо будет спустить. Он обслуживает тысячное население огромного дома. В тридцатиэтажном доме нельзя сказать, что подъемная машина испортилась – тогда починка должна быть сделана моментально. Итак, есть только ночь, Надежда Васильевна бессильна там, в лифте. Со всех сторон ее окружает стена. Но эта стена делает и ее неприступною. Между тем к утру незванная гостья должна перестать существовать, – мало того – и исчезнуть бесследно.
– Дорогой мой, скоро вы? – послышалось в телефон.
– Сейчас, сердце мое, сейчас.
Да, лучше всего раньше пойти к жене. Времени сколько угодно – западня прочна. А потом…
В три часа ночи Варецкий мелкими, неслышными шагами направился вниз.
– Пилка… напильник… плоскогубцы… полчаса времени – и все готово. Взять документы у трупа среди развалин лифта нетрудно, а причин катастрофы наша юстиция слишком доискиваться не будет. Об этом уж позаботится моя чековая книжка. И больше ничто не сможет омрачить мою дальнейшую жизнь – размышлял он, отпирая французский замок швейцарской.
Ключ от комнаты с проводами щелкнул в замке. На стене спокойно дремал ряд кнопок; рубильник был в углу на мраморной доске. Рукоятка его была отклонена назад – Джо исполнил приказ своего хозяина: ток был выключен. Значит пленнице суждено сидеть в клетке там, наверху, до тех пор, пока чья-нибудь сострадательная рука не включит ток и не вернет ее с поднебесья вновь на землю.
– Ну нет, этого ты не дождешься! – усмехнулся Варецкий, ставя ящик с инструментами на стол у мраморной доски и откидывая крышку.
Это был длинный, продолговатый, как гроб, ящик. Варецкий стал отбирать нужные инструменты. Вдруг он вздрогнул и поспешно выключил свет.
– Меня могут увидеть с улицы в окно. Пожалуй этот-же Джо подглядывает откуда-нибудь. Света от уличного фонаря совершенно достаточно. Вот и напильник. Теперь весь арсенал в комплекте.
Он вышел из комнаты и тщательно запер за собою обе двери – в нее и швейцарскую, чтобы кто-нибудь не включил тока, пока дело не будет кончено, и стал подыматься по лестнице в тридцать пятый этаж своего небоскреба.
Работа предстояла нелегкая, а Вадим Николаевич после своей женитьбы стал уже поотвыкать от физического труда и прежде мозолистые руки были давно выхолены искусством маникюр.
Через полчаса он был на самом верху безлюдной лестницы. Над верхнею ее площадкой, поднятый к самому потолку, чернел четырех угольник лифта, зажатый в каменные стены со всех сторон. Если узница была еще там, то не могла даже ничего видеть, кроме освещенной электрическою лампочкою внутренности своей тюрьмы, не то что принять какие-бы то ни было меры к своему спасению.
Над площадкой тридцать пятого этажа, поднятый к самому потолку, чернел лифт, зажатый в каменные стены.
Но там ли она еще?
Ведь он пробыл у жены больше двух часов. Не случилось ли за это время чего-нибудь непредвиденного?
Как когда-то в Крыму, на разведке, Варецкий затих, затаив дыхание. Сначала все было тихо, затем до него донесся из лифта стон… другой… наконец, он явственно расслышал:
– Злодей! Предатель! Будь проклят! проклят! проклят!
Услышала-ли его бывшая жена своим также изощренным в разведках ухом его присутствие, или бросала в воздух слова бессильного отчаяния? Варецкий было схватился за револьвер, но тут-же опустил руку.
– Кричи, голубушка. Ты-же совершенно бессильна. Даже вот что… Эй, Надежда Васильевна!
Из лифта глухо донесся не то стон, не то вопрос. Слов Варецкий не разобрал и крикнул как можно громче:
– Надежда Васильевна, это – я. В этот последний момент я все еще хочу обойтись без крови. Бросьте мне в пролет из лифта ваши документы – и я спущу лифт.
– Нет. – послышался совсем другой, твердый голос.
– Берегитесь! Я не злой человек, но мне надо отстоять свою жизнь. Я даю вам на размышление десять минут. Если документы не будут выброшены – вы погибли. Подумайте! – Вадим Николаевич вынул свои золотые часы.
В лифте теперь все было безмолвно.
Двадцать минут вместо десяти ждал Варецкий, затем резко захлопнул крышку часов.
– Ну, пора кончать. Иначе рассветет скоро. Я сделал для нее все, что мог. Прощайте,
Надежда Васильевна!
– Молчит… не удостаивает ответом… клеймит презрением… Хорошо, посмотрим, что ты теперь запоешь.
Бледная струя света карманного электрического фонарика осветила пыльные своды мансарды. По крыше резко шуршал ветер, как будто стремясь сорвать ее скрипучее железо. Варецкий подошел к пыльному ящику, одиноко покоившемуся среди чердачной пустыни.
Под этим ящиком помещался мотор, приводивший в движение пассажирский лифт.
Невдалеке от него помещался такой-же ящик для грузового. Варецкий смахнул пыль с боков ящика и нащупал два крючка, прикреплявшие его крышку к полу. Легкий скрип. Крючки откинуты и поднятая крышка обнаружила смазанный мотор, резким черным пятном выделяющийся на сером пыльном фоне чердака.
Варецкий нагнулся и, при свете фонарика, нашел среди множества зубчатых колес валик, по которому проходил проволочный канат, подымающий лифт. По бокам валика были два отверстия, в которые входил и выходил канат. С одной стороны висел груз, с другой – лифт с Надеждой Васильевной.
Попрежнему кругом не было ни души и только по крыше шелестел ветер. Таким образом работе ничто не могло помешать. Варецкий поставил фонарь на пол и вынул инструменты. Послышался скрип перепиливаемого железа…
Надежда Васильевна услышала этот скрип.
После судорожных попыток спустить лифт, или как-нибудь выбраться оттуда, она давно поняла безвыходность своего положения – и лишь не знала одного: что он предпримет? как доберется до нее? Вдруг прорезавший тишину скрип разрушил эту последнюю надежду. Вся кабинка слегка дрожала. Звук слышался над самой головой. Надежда Васильевна обвела вокруг себя растерянным взглядом, как затравленный зверь. Она не плакала, но была очень бледна. Затем она перекрестилась и направила браунинг в потолок. Убить подпиливающего сквозь крышку лифта было последнею, очень слабою надеждою на спасение.
Курок щелкнул, но выстрела не последовало. Капризная пружина браунинга не подала патрона. И вдруг браунинг выскочил из руки пленницы и полетел куда-то в сторону. Толчек. Острая боль в голове – и лифт, сорвавшись с потолка, рухнул в бездну тридцати пяти этажей.
Варецкий привел свой план в исполнение.
Когда последние проволоки перепиленного каната не выдержали тяжести лифта и лопнули, издавая пронзительный жалкий свист, он замер, ожидая треска разбившейся машины. Бесконечно долгая секунда, другая, третья – и ничего. Внизу все было тихо.
Варецкий провел похолодевшей рукой по влажному лбу.
– Что это значит? Канат перерезан – она должна упасть. Ток выключен – значит, автоматические зацепы не действуют и ничто не может остановить крушения. Или с этой высоты так ничего не слышно?
Но оглушительный треск выстрелов, донесшийся до него, рассеял эту иллюзию. Они трещали на весь дом, отдаваясь многогласным эхо по всем переходам громадной лестницы.
– Она жива! – простонал Варецкий: зацепы спасли ее! Но кто-же включил ток, кто мог его включить, когда вот ключи у меня в кармане? Ну да, пусть тебя теперь спасет сам дьявол!
Он, побежав к мотору, осветил его тусклым светом фонаря. Три провода одними концами были присоединены к клемам мотора, а другие три сходились вместе и уходили сквозь пол чердака во вделанную туда фарфоровую трубочку.
Варецкий быстро отвинтил одну из клем и бросил провод в сторону. Внизу, как бы в ответ на это, раздался еще выстрел.
