Текст книги ""Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"

178

Рассказ М. ЗУЕВА.

I.

Дюжий фейерверкер, звякнув шпорами, вытянулся в дверях кабинета.

Начальник Сант-Гварайоского артиллерийского полигона, капитан Хуарец Геррара, поднял голову, близоруко склонившуюся над бумагой.

– Что, Даниэль?

– Сенор капитано, там опять пришли эти…

– Кто?

Усы фейерверкера презрительно встопорщились:

– Эти дьяволы из деревни Илькомайо. Хотят видеть вас, сенор.

– Дьяволы! – скрипнул зубами капитан. – Пусти их, Даниэле. А пока я буду с ними говорить, ты постой за дверью.

Четыре поселянина втиснулись в узкие двери кабинета. Один из них был старик, с лицом, сморщенным, как кожица печеного яблока; двое других были помоложе. Четвертый же был юноша, почти мальчик. Сняв грязные соломенные сомбреро, они столпились у двери, не решаясь подойти к столу.

– Здравствуйте, мои друзья. Что нужно вам? – откидываясь на спинку кресла процедил капитан.

Старик выдвинулся чуть вперед:

– Пусть сенор капитано не сердится на несчастных поселян. Мы отрываем сенора от дела. Но у нас нет больше сил терпеть!..

– В чем дело? Яснее и короче, друг мой!

– Сенор сам знает в чем дело. Каждое лето солдаты раззоряют нас. Они крадут для своих лошадей маис с наших полей. При выездах на учебную стрельбу солдаты из озорства везут пушки прямо по посевам маиса и индиго. Это несчастное соседство с вашим полигоном скоро сделает нас совсем нищими. Ведь каждое лето – убытки, пусть капитано сам подумает!

– Ну, а чего же вы хотите от меня?

– Мы надоели сенору своими просьбами, но мы опять, в сотый раз, будем просить одного и того же – возмещения убытков. И сенор должен согласиться, что это не дерзость со стороны бедных поселян, а только законная просьба.

Геррара покрутил задумчиво в воздухе карандашей:

– Хорошо, – я согласен!

Глаза крестьян блеснули скрытой радостью.

– Да, я согласен! Идите в канцелярию, там вам каждому уплатят по пезо.

Старик растерянно зажевал губами и, наконец, собравшись с духом, прохрипел:

– Но, сенор капитано…

– Что такое? Вы недовольны? – нахмурил брови Геррара.

Юноша шагнул вперед, отстранив старика:

– Погоди, дядя Тонио, я буду говорить. Вы, сенор, издеваетесь над нами! Ваши солдаты перепортили и разворовали у нашей деревни маиса и индиго на тысячу золотых пезо, а вы нам предлагаете четыре несчастных пезо! Мало того, на прошлой неделе в наш общественный кораль грохнула бомба и разорвала в клочья семьдесят овец и столько же переранила. Это тоже четыре пезо, сенор?

Капитан насмешливо пожал плечами:

– Просто случайность, которая происходит не каждый день. Это не наша вина.

Тонкие ноздри юноши задрожали:

– А чья же, сенор? Ваши офицеры и солдаты стреляют так хорошо, что, метясь в мишень, попадают в овечий кораль. Может виноваты в этом наши овцы?

Капитан побагровел. Схватив громадный кольт, лежавший вместо пресса на кипе бумаг, он грохнул им по столу:

– Молчать, грязный койот! Как ты смеешь оскорблять офицеров федерации?

Смуглые щеки юноши то же гневно запунцовели.

– Не буду молчать, сенор! Мы были в Санта-Велхо, в штабе корпуса. Нам сказали там, что в возмещение наших убытков отпущено 2000 пезо. А вы нам предлагаете четыре пезо. Вы вор, сенор!..

Дрожащая от ярости рука с зажатым в ней кольтом рванулась кверху. Мушка револьвера уставилась прямо в лоб юноши.

– Вон! Все вон! Канальи, убью! – заревел капитан.

^{Дрожащая от ярости рука с зажатым в ней кольтом целилась в лоб юноши…}

Трое поселян испуганно юркнули за дверь. Юноша остался.

– До свиданья, сенор. Мы запомним, что капитан Геррара вместо пезо расплачивается пулями! – и вышел не спеша, спокойно притворив дверь кабинета.

С трудом подавив желание послать ему вдогонку пулю, капитан опустился в кресло, все еще дрожа от злобы. Но тотчас же блеснули его зубы в веселой улыбке.

– Это правда, – подумал капитан, – что из штаба корпуса получено 2000 золотых пезо для уплаты поселянам за убытки. Но ведь мое жалованье начальника Сант-Гварайоского полигона так ничтожно…

А это еще более обидно капитану после той блестящей и хорошо оплачиваемой должности, которую он совсем недавно занимал в главном штабе. Но после очередного пронунциаменто[55]55
  Переворота, восстания.


[Закрыть] все его покровители из военного министерства отправились прямехонько в крепость. А он, сдав свою должность очередному баловню судьбы, выброшенному наверх переворотом, очутился здесь, в Санта-Гварайос, на должности начальника глухого артиллерийского полигона. А кроме всего этого на носу выгодная женитьба капитана на дочери богатого гациендеро. Свадебные расходы потребуют не одну сотню пезо. Конечно, отдать эти две тысячи грязным животным было бы непростительною глупостью!..

Капитан хлопнул в ладоши. Длинный фейерверкер вырос на пороге.

– Даниэле, передай в кордегардию, – как только эти грязные койоты появятся снова около моего дома, гнать их в шею. А в случае сопротивления избить прикладами…

II.

Когда дом капитана скрылся за пригорком, все четверо, словно уговорившись, остановились.

– Ну? – нетерпеливо бросил юноша.

Старик грустно покачал головой:

– Плохо наше дело. Остается жаловаться кустосу[56]56
  Судье.


[Закрыть].

Юноша раздраженно вскинул голову:

– Га! Нашего кустоса можно купить за квинталь[57]57
  КВИНТАЛЬ (фр. quintal) – то же, что центнер. В странах Латинской Америки равен 46 кг. Впрочем, в Бразилии достигает 58.75 кг. – прим. Гриня.


[Закрыть] маиса. А за два пезо он продаст родную мать.

Старик в раздумьи переступил с ноги на ногу:

– Тогда пойдемте в столицу, к самому президенсио!

Юноша улыбнулся.

– Дядя Тонио, ты уже много лет прожил на свете. А видел ли ты когда-нибудь, чтобы хила[58]58
  Ядовитая ящерица.


[Закрыть] нападал на хилу? Ведь нет? Хила нападает только на животных и людей. Так неужели ты думаешь, что все эти знатные сеноры будут ссориться из-за нас, грязных поселян? Нет, дядя Тонио, здесь не то нужно!

– А что же, сын мой?

Юноша тревожно оглянулся и бросил что-то быстрым шепотом.

Старик схватил его испуганно за руку: – Молчи Диас, ты молод, а потому глуп и горяч. Ты хочешь, чтобы всем нам раздавили позвонки на гарроте[59]59
  ГАРРОТА – (исп. garrote, dar garrote – закручивание, затягивание; казнить) – в Испании и ее колониях – орудие казни через удушение, представляет собой металлический обруч, приводившийся в движение винтом с рычагом сзади. Гарротой также называют оружие ближнего боя, изготовленное из прочного шнура длиной 30–60 см с прикреплёнными к его концам ручками. – прим. Гриня.


[Закрыть]!

– Да нет-же, дядя Тонио. А если мы не уничтожим эту собаку, то он разорит всех нас. Слушайте, у меня есть план. Каждый вечер капитано ездит на велосипеде на гициенду Ла-Риохо, к своей невесте, дочери гациендеро. Возвращается он ночью. А ночи теперь…

Четыре головы сблизились, чуть не касаясь друг друга лбами. А горячий, гневный шепот, звучавший угрозой для кого-то, слышал один дикий кактус, уродливым идолом вылезший из земли.

III.

Капитан осторожно свел велосипед со ступенек веранды. И сразу стал невидимым. Тьма словно проглотила его.

Сеньорита Арпалича, опершись о перила, крикнула вниз: – Хуарец, так темно, что вы сломаете себе шею. Подождите луны.

Вкрадчиво-ласково ответил из темноты голос невидимого капитана:

– А вы боитесь за меня? Вам будет жаль меня, если я разобьюсь? Не бойтесь, я знаю каждый камешек на дороге. Спокойной ночи, сеньорита!

– Зажгите хотя фонарь, Хуарец!

Но в ответ зашуршала лишь земля под велосипедом. И все смолкло…

Геррара летел мягким «тромпом», проселком, между двумя стенами тихо шепчущего маиса. Влажный пассат, вечный гуляка, вырвавшись с недалекого океана, бил в лицо теплыми, ласковыми крыльями. Капитан жадно ловил крепкий аромат океана, отдаленно напоминающий запах иода, к которому примешивался сладкий, кружащий голову запах цветущей белой акации. Тьма была такая, что казалось ее можно было хватать, щупать, раздирать на части. Капитан не видел даже переднего колеса велосипеда. Несмотря на это, Геррара уверенно свернул с «тромпа» на прямую как стрела аллею, искусственно обсаженную кустами белых акаций и кокетливыми метелочками карликовых пальм. Аллея эта прорезала по диагонали весь полигон и, пробегая мимо орудийного парка, упиралась прямо в ворота дома капитана.

Здесь, в этом душном корридоре, было еще темнее. Но чувствуя твердую, утрамбованную почву, усыпанную гравием, по которой легко скользил велосипед, капитан не уменьшил хода.

По мелькнувшим вдали слева двум огонькам капитан понял, что он уже пролетел орудийный парк. До дому оставалось не более мили. Предвкушая двойное удовольствие, ждавшее его дома, – аромат крепкой маниллы[60]60
  МАНИЛЛА – Сигара, получаемая с острова Маниллы. – прим. Гриня.


[Закрыть] и жгучую ласку пахучего английского виски, капитан нажал на педали. Велосипед, словно лошадь под ударом хлыста, рванулся вперед. Гравий засвистел под шинами, а мелкие камешки, с треском вылетая из под колес, пулями защелкали по кустам и раме велосипеда. Пассат не обвевал уже нежно лица, а сердито рвал с головы кепи.

Вдруг от страшного удара обо что-то твердое велосипед моментально остановил свой бешеный бег, как взбесившаяся лошадь поднялся на дыбы и опрокинулся назад, прямо на лежавшего уже на земле капитана. Капитан ногой спихнул его с себя и, поднявшись на локте, набрал воздуху, чтобы крикнуть на помощь. Но в ушах его вдруг зазвенели тысячи колоколов и колокольчиков, сверкнул хоровод ярких разноцветных искр и все пропало, провалилось в какую-то темную, гудящую бездну…

^{От страшного удара велосипед остановил свой бешеный бег. Капитан упал…}

Через полчаса выползла лениво луна. Лучи ее, продравшись с трудом сквозь ветви акаций и пальм, остановились испуганно на двух громадных камнях, положенных поперек аллеи. Рядом, как раненое животное, лежал велосипед, исковерканное переднее колесо которого казалось, при обманчивом свете луны, каким-то безобразным, спутанным мотком стальной проволоки.

IV.

Капитану показалось, что он крепко спад и вдруг проснулся. И первым его ощущением была тупая боль в голове. Как будто эта боль спала и теперь проснулась вместе с ним.

Морщась от боли, он открыл глаза и тотчас прищурил их. Яркие лучи солнца резанули ножами. Прямо перед ним, далеко-далеко, сверкающим бриллиантом играла на солнце тупая вершина гиганта Менаос.

Капитан удивленно перевел взгляд вправо. Сердце испуганно сжалось. В нескольких саженях от него мрачно топорщились знакомые очертания искусственного форта. А за фортом желтели шапки двух блиндажей. А левее, – безобразные дощатые щиты, отдаленно напоминающие скачущую кавалерию.

– Да ведь я же на полигоне!.. Среди артиллерийских мишеней!..

Геррара испуганно рванулся вперед и со стоном повис на впившихся в тело веревках.

– Привязан!

Взглянул вправо, влево, тут-же, около себя, и почувствовал как ледяная струйка смертельного ужаса пробежала по спине. Да, привязан и привязан к одному из столбов, шеренга которых изображала наступающую цепь неприятельской пехоты. Вправо и влево от него уходили ряды столбов. Глубокие царапины, выбоины, расщепины на столбах и изрытая вокруг них, словно в оспе, земля доказывали, что артиллеристы федерации могли иногда стрелять очень метко. Высокая трава окутала столбы так, что лишь одна голова капитана высилась над этой зеленой чащей. Веревки опутывали капитана только до пояса, ноги же его были совершенно свободны.

Упершись в землю носками, капитан из всех сил рванулся вперед. Столб подался, но не слишком. Пересохшая, твердая как камень, земля крепко держала столб.

Упираясь в землю попеременно то носками, то каблуками, Геррара начал дергать столб то вперед, то назад. От каждого его толчка столб качался все сильнее и сильнее.

Пот едкими ручьями катился по лицу, застилал глаза. Геррара поднял глаза на солнце, нестерпимо палившее обнаженную голову, и увидел его над самой вершиной Менаос.

– Уже семь часов! – удивленно подумал он. И тотчас-же страшная мысль словно в кулак стиснула его сердце; – Семь! Начало стрельбы!

Рискуя сломать позвонки шеи, он повернул голову круто назад и, благодаря удивительной прозрачности воздуха, ясно разглядел на главном флагштоке полигона красный вымпел, предостерегающий знак начала стрельбы.

Как безумный, с глухим воплем рванулся капитан вперед. Столб нагнулся под тупым углом, но не вылез из земли. И тотчас-же в отдалении послышался глухой треск, затем приближающийся свист чего-то летящего со страшной быстротой и, наконец, звенящий рев разрыва.

Широко раскрытыми глазами смотрел Геррара, как граната невдалеке перед ним взметнула кверху темнорыжий фонтан пыли и дыма. Ноздри защекотал приторно-сладкий запах сгоревшего тротилла.

После рева разрыва снова стало тихо-тихо. Лишь где-то близко в траве сладострастно стрекотала бесстрашная цикада.

Капитан, смертельно бледный, висел на веревках. Его привел в себя второй выстрел и свист летящего снаряда. Но разрыва он не увидел, потому что граната рявкнула где-то сзади. Лишь осколки, сердито фырча, на лету, пронеслись над его головой.

Геррара не даром был артиллеристом. Он понял, что батарея избрала мишенью именно те столбы, к одному из которых он был привязан. Он понял также, какую страшную игру вела с ним ничего не подозревавшая батарея. По двум первым, одиночным выстрелам, батарея определила перелет и недолет по цели, захватив цель, а, следовательно, и капитана, в так называемую прицельную вилку. Теперь-же, взяв прицел средний между перелетом и недолетом, батарея ударит уже залпом и попадет прямо по цели.

Кроме того капитан знал, что единственное средство спастись от гранат – это лечь на землю. Стоять-же так, как стоит он, это значит быть наверняка растерзанным в куски.

Капитан понял, что третий выстрел, если ничто не изменится, будет для него концом. И время этого третьего выстрела пришло. Батарея колыхнула воздух давящим залпом всех своих четырех орудий.

Геррара, с глазами, вылезшими из орбит, собрав остаток сил, рванул столб. От натуги у него хлынула носом кровь. Столб затрещал и рухнул на землю, увлекая капитана.

^{Капитан рванул столб. От натуги у него хлынула кровь.}

Оглушенный падением, он не услышал разрывов и лишь по комьям земли, засыпавшим его, понял, что самое страшное уже миновало.

Лежа на траве, Геррара засмеялся беззвучным, истерическим смехом.

Уставшее солнце окунулось в океан. Вершина Менаос потухла и белела смутно и нежно, как девичье плечо.

Тотчас же, без всяких сумерек, с запада примчалась ночь. Слизнула нежную белизну Менаос и заботливо укутала равнину тьмой.

Полигонная команда, пришедшая ночью с фонарями устанавливать вместо разбитых новые мишени, наткнулась на капитана. Он был без памяти и выкрикивал в бреду одни и те-же слова:

– Солнце над Менаос!.. Начало стрельбы!.. Развяжите – я отдам две тысячи пезо!..

На спине у него болтался привязанный мишенный столб.

Только через три дня он пришел в себя. Написал длиннейший рапорт и, спешно сдав дела, уехал в Санта-Велхо, захватив с собой невесту. Своему заместителю он сказал: – Сенор, не забудьте моей просьбы передать алькаду деревни Илькомайо две тысячи золотых пезо. Вот они.

И прибавил странную фразу:

– Если вы не желаете увидеть солнце над вершиной Менаос, находясь среди полигонных мишеней, то не ссорьтесь с окрестными поселянами. Это дьяволы, а не люди!

179

Вторичное решение задачи № 9. Прислали: Волков, Коваленко, Агафонцев, Рогожкина, Подпрятова, Мрочкевич, Степанов.

Все 3 превращения были правильны лишь у Л. И. Мрочкевич, но и в этом ответе было слишком много (26) промежуточных слов (максимум – 22).

Решение задачи № 14 (Вербификация). Прислали: Волков, Коваленко, Галионко, Агафонцев, Турчинский, Верендсон, Маслова, Каламкаров. Ардатов, Николайчук, Бромберг, Антокольский, Смыслов, Константинова, Липков, Штрайхман, Снитко, Дзель, Копытов, Цукерман, Мочан, Ендовицкий, Наградов, Бекман, Джелепов, Правдин, Алексеев-Попов, Суходольский, Корнев, Дегтерев, Рогожкина, Ахметьев, Каютов, Басов, Черкасова, Бурыгин, Линдквист, Замберг, Насыпайко, Арженикова, Федорова, Бедненко, Холенков, Аксельруд, Михайлов, Мазманишвили, Брахман, Кетуровский, Эриксон, Попова, Жуковецкин, Болонкин, Подпрятова, Порецкий, Андреев, Кияшко, Кулик.

У многих лиц имелись в перечне слова, неизвестные даже энциклопедии – эти слова зачеркнуты. Кроме того было помещено много слов с повторяющимися буквами, в слове «перестановка» же не повторяющимися. Эти слова также были вычеркнуты. После исправлений победителями оказались: Н. Снитко (Иваново-Вознесенск), М. Правдин (Белгород) – приславшие по 49 слов и Г. Дегтерев (Москва) – 52 слова.

_____

Решение задачи № 15. После слова «…тысяча…» надо поставить двоеточие. Решили: Андреев, Порецкий, Жуковецкий, Бедненко, Замберг, Каютов, Корнев, Цукерман, Бромберг, Маслова, Агафонцев, Шмидт, Локтионов, Гринберг, Иващенко, Хавкин и Хлавно, Рогозинская, Биркин, Кочетов.

Список решивших задачи №№ 3 и 4.

№ 3 (Ответ в «Мире Прикл.» № 4/1926 г.) К. П. Корнев, Л. И. Мрочкевич, Е. В. Муратов. (Остальные ответы неверны).

№ 4 (Ответ в «Мире Прикл.» № 5/1926 г.) Биркин —, Локтионов —, Мрочкевич 5, Линдквист —, Каютов —, Ахметьев 2, Бекман —, Совер —, Ардатов —, Дольский —, Ястребова 140, Коваленко 500, Ушаков —, Фридрих 127, Андреев —, Бедненко 15–20 (среднее 17,5), Семенов —, Зубков 255, Кузнецов —, Русаков 111, Горская —, Рогожкина —, Голант 353, Черткова —. Всего по № 4 – 24 ответа.

Премии получат: по № 3 – все трое решивших, по № 4: – Мрочкевич, Ахметьев и Бедненко.

Почтовый ящик отдела задач.

Е. Муратову – Москва. Просьба сообщить нам адрес для высылки Вам премии.

Г. Гринбергу – Москва. Задачи не подходят.

В. Полубояринову – Бухтарма. Решение запоздало.

В. Алтаеву – Одесса. Задержка в печатании ответов произошла из-за болезни редактора отдела задач.

М. Г. Смыслову – Москва. О порядке высылки премий по «Переплетенным словам» см. «Мир Прикл.» за 1926 г. № 2.

В. Вайвар'у – Воронеж. Вы не получите премии, т. к. другие составили больше слов.

Л. И. Мрочкевич – Курск. См. «Мир Прикл.» за 1926 г. № 5, – фамилии решивших и премированных. Вам премия будет выслана по задаче № 3.

180

Рассказ ГР. ЯМСКОГО.

Я – молод, полон надежд и энергии. Я еду в Москву. Это цель моих юношеских мечтаний. Она близка, я – счастлив.

Правда, еще четыре дня пути, пересадка, но это для меня – уже скоро, уже – сейчас…

Мой друг, Евгений Рихтер, написал мне, что мое поступление в авиационную школу обеспечено. Он сам сейчас в командировке, но мы встретимся на моей пересадке. Число и даже час обусловлены им в письме. Расписание поездов согласовано. Никто еще не позволил бы себе усумниться в точности Рихтера. Я спокоен – мы встретимся.

Со своей станции я один в купе мягкого вагона – это обещает скуку.

Но и тут мне везет.

На второй или третьей остановке, почти на ходу поезда, ко мне в купе входит спутник. Он невысокого роста, наружность его также ординарна, как и моя, и он также молод.

Он коротко, но пытливо оглядывает меня и отворачивается к свободному дивану устраиваться на ночь.

– Быть может отдернуть штору фонаря? – спрашиваю я спутника.

– Благодарю вас, – говорит он, не оборачиваясь, – я отлично вижу и в полумраке. У меня прекрасное зрение!

Должно быть он говорит правду: при первой беглой встрече наших взглядов меня уже поразило что-то в выражении его глаз. Какая то неуловимая особенность. Я не смог в густом, сиреневом сумраке купе определить – что именно привлекло мое внимание, но что то острое, холодное, тревожное…

Я засыпаю с этим тревожным ощущением. И сны мои тяжелы и неприятны.

…Я выдержал все испытания для поступления в авиационную школу. Остается медицинский осмотр. И он сходит благополучно вначале. Но вот один из врачей смотрит в мои глаза и говорит:

– Он не может быть пилотом… У него нет пространственного взгляда! У него – серые, земные глаза…

– Да, – он не может видеть в темноте, – подтверждает кто-то, – он не может быть пилотом!..

Я плачу во сне, скрежещу зубами от отчаяния и, просыпаясь, вижу параболлический потолок вагона, сиреневую штору на электрическом фонаре, успокаиваюсь и снова засыпаю.

…Пройдена теоретическая подготовка и вот мой первый полет без инструктора. Аппарат плавно взмывает кверху. Все идет благополучно. И вдруг мотор начинает давать перебои. На смену ровного, мощного гуденья врывается новый тяжелый ритм: тук-та-та; тук-та-та!.. Надо снижаться. Но я волнуюсь. Я забыл назначение рычагов. Впопыхах я хватаюсь за один, другой и, наконец, неожиданно для себя, нажимаю руль глубины. Аппарат неуклюже накреняется и ныряет, а я лечу вниз…

Просыпаюсь я на полу вагона с окостеневшим от ужаса лицом и перебоями в сердце.

Поезд бешено мчится по уклону, мимо окна мелькают каскады искр, впереди гулко вздыхает паровоз, вагон швыряет из стороны в сторону, а колеса глухо и дробно стучат: тук-та-та, тук-та-та, тук-та-та!..

Конфузливо влезая на диван, я замечаю, что сосед мой не спит и внимательно наблюдает фантастические узоры паровозных искр, мгновенно вышивающих в заоконной тьме эфемерные и причудливые узоры.

Просыпаюсь я поздно, с головной болью. Я стыжусь соседа и поэтому зол на него. Так или иначе я не заговорю с ним сам. А он также угрюм и молчалив. Что меня поразило в нем? Глаза?..

Но они при дневном свете кажутся усталыми и тусклыми. Впрочем, я не могу рассмотреть этого хорошо – он прячет их в газету. На первой же станции я, в свою очередь, вооружаюсь ворохом журналов и мелких книженок и мы проводим день в нелюдимом молчании.

Мы читаем, не обращая друг на друга никакого внимания, хотя порой, украдкой, я все таки наблюдаю его. Мне кажется, что он делает то же самое. Чувство тревоги, легкой, бессознательной, не оставляет меня все время.

Вторая ночь проходит спокойно, если не считать посещения контроля. Зевая и раздражаясь, я отыскиваю билет, предъявляю его и в то же время отмечаю, что спутник мой не спит.

Он даже не ложился. Он сидит и преспокойно читает один из моих журналов. Он извиняется передо мной за самовольный захват журнала.

– Нет! Я ничего не имею против. Пожалуйста…

Теперь он мне не кажется неприятным. У него спокойное, открытое лицо и голос ясный и звучный. А утром мы обмениваемся приветствиями и вместе идем к умывальнику. После совместного обеда в вагоне-ресто-ране, он знает обо мне все: – и мои мечты о пилотаже, и близость их осуществления. Он даже читает письмо Евгения, которое я тут же вынимаю из бумажника с документами.

В свою очередь я узнаю, что он инженер-химик, изобретатель, и значительно старше меня, хотя его моложавый вид, на первый взгляд, противоречит этому. Он едет также в Москву со своим новым изобретением.

Его моложавость наводит нас в разговоре на тему о последних достижениях омолаживания.

Мы сидим в своем купе. Поезд быстро мчится мимо каких то будок, полей и однообразных деревень.

Сгущаются сумерки. В вагоне вспыхивает электричество. Поля и деревеньки сразу исчезают во мгле, а по насыпи, рядом с вагонами, бегут яркие, искаженные прямоугольники наших окон и в их свете призрачно мелькают длинными белыми привидениями телеграфные столбы.

– Омоложение… – лениво говорит он, – конечно, Штейнах и наш Воронов много сделали в этом направлении, но они подходят к задаче не с того конца и потому вряд ли скоро добьются ее полного разрешения…

– То-есть? – говорю я, задетый за живое, – почему – «не с того конца»?.. Насколько мне известно, последние опыты Воронова… И в Москве…

– Ах, милый юноша, – (он снисходительно величает меня юношей и это, при его молодом виде, звучит странно) – милый юноша! В том то и дело, что «последние опыты» мало отличаются от «первых опытов». Что делают Вороновы?.. Они берут престарелую особь и путем прививок, пересадок и иных манипуляций, чаще всего хирургических, продлевают ее старость…

– Почему же – старость? – перебиваю я, – наоборот, – старость в их опытах утрачивает свои основные черты: у особи появляется бодрость, исчезает седина, возрождается производительность…

– Положим, соглашается инженер, – это так! Но что же из этого? Ведь этим не возвращается молодость – лучшее время жизни. Этим, как я уже говорил, продлевается старость, – тот период, который предшествует одряхлению, старческому маразму… Продлевается склон лет, отцветание жизни, но не расцвет! А вот вы лично – какой бы период пожелали продлить в своей жизни: двадцатипяти или пятидесятилетний? То-то!..

И он мягко смеется.

Странно, когда он смеется, глаза его остаются холодными, глубокими и неподвижными. И в сумерках мне снова чудится в них какая-то непонятная жуть, тревога…

– Да и насколько дается эта отсрочка одряхления? Опыты еще не выяснили этого определенно, ну, – скажем, – на пять-десять лет… Как это ничтожно мало!

– Ну, уж и мало, – смущенно возражаю я, чувствуя в его доводах жестокую логику, – это «мало» – для начала очень много. Мы не имели и этого!

– Только – пять-десять лет, – продолжает он, – да из них треть выкинуть на сон, этого рокового врага человека, этого вора его жизни. И что же остается?.. Нет, биологи не разрешат задачи продления жизни человека! Эту задачу призвана выполнить химия!

– Химия, – говорю я растерянно, – химия?. Гм!.. Какое же она может иметь отношение?.. Вы, мне кажется, преувеличиваете могущество предмета вашей специальности!

Мне хочется думать, что он шутит.

Но он внезапно оживляется и говорит с энтузиазмом:

– Да, химия! И только она! Границы ее могущества – бесконечны, возможности – неисчерпаемы! Наряду с прочими чудесами, она может продлить и жизнь человека и не на каких-нибудь жалких пять-десять лет, а на двадцать и даже тридцать!.. Да она уже и разрешила эту задачу, – добавляет он совершенно неожиданно и, встретив мой изумленный взгляд, разражается смехом.

Я тоже смеюсь.

– Я понимаю вас, – говорю я, – вы имеете в виду медицину, собственно лекарственный отдел ее – фармакопею?..

– Нет, – говорит он, снова становясь серьезным, – нет! Я имел в виду вот это…

Он вытаскивает из внутреннего кармана аптекарскую склянку, встряхивает ее, и на свете фонаря в ней вскипает пузырьками зеленоватая прозрачная жидкость.

Я перевожу глаза со склянки на моего спутника и обратно. Вероятно, на моем лице написано изумление, потому что он смеется и говорит:

– Это мое последнее изобретение. Это – биотрансформатор! Знаете, как в электромеханике. Препарат, трансформирующий снотворные волны и позволяющий продлить жизнь человека минимум на двадцать лет!..

Я молчу, я жду объяснений. Что можно сказать?..

– Оставим это пока, – говорит он, читая вопрос в моих глазах, и прячет склянку в карман. – Подойдем к вопросу систематически. Посмотрим, прежде всего, – какое место в жизни человека занимает сон? Взрослый нормальный человек спит восемь часов в сутки. Эту цифру и можно взять средней. Следовательно, на сон вы тратите треть всей своей жизни. Если взять продолжительность жизни в 60 лет, то на сон из них уходит двадцать лет! Но можно ли назвать сон жизнью? Нет, – это не то сознательное отношение к окружающему, которое, собственно, и важно для нас, которое наполняет нашу жизнь и дает ей содержание… Сон на двадцать лет выводит нас из строя сознательно живущих существ!..

Тема становится интересной. Я слушаю его со вниманием. Но куда он клонит? К чему это рассуждение?.. Ага, я, кажется, начинаю понимать!

– Представьте себе, – продолжает мой спутник, – что имеется возможность устранить влияние сна в жизни человека. Это при шестидесятилетней жизни даст вам плюсом двадцать лет бодрственного, сознательного отношения к окружающему. Это не омолодит вас под старость, а равномерно удлинит вашу жизнь во всех периодах. Подумайте! – за 20 лет сколько вы могли бы пережить, передумать, испытать наслаждений, получить мудрого опыта!.. Итак, вы понимаете мою мысль: – устранение влияния сна в жизни человека разрешило бы задачу продления жизни более плодотворно и удачно, чем при помощи метода, избранного биологами…

– Но, – возражаю я, и мне кажется очень удачно, – во-первых, вопрос о сне – есть вопрос также биологический, а во-вторых сон устранить невозможно! Но если бы даже это и удалось, то удлинения жизни мы все-таки не получим. Скорее наоборот организм, лишенный биологически необходимого ему сна, износился бы во много раз быстрее, чем при нормальных условиях!

Я доволен отповедью. Если химик хотел подшутить надо мной, то теперь он видит, что мистифицировать меня не так то легко.

Но он невозмутимо отвечает:

– Зачем же лишать сна? Это и не нужно и, как вы совершенно справедливо заметили, только бы повредило задаче… Я только хотел обратить ваше внимание на то, что сон распределен в жизни человека так, что благодаря ему вы лишаетесь трети своей жизни… Тут дело не в устранении, а в перераспределении промежутков сна и бодрствования. Сон в жизни нужно перераспределить так, чтобы он не мешал человеку бодрствовать всю жизнь…

– Но это немыслимо! – восклицаю я.

Он опять смеется. Я знаю: – это над моим растерянным лицом.

– Совершенно мыслимо, – говорит он, – просто вы не думали, как следует, над этим вопросом! Вещества, влияющие именно на сон, давно уже известны медицине. Хлороформ, например, всегда усыпляющее, тогда как кокаин – наоборот – лишает сна… Да мало-ли!.. Но не в этом дело. Рассмотрим вопрос внимательно. В сутки вы спите восемь часов подряд. Этот срок нужен вашему организму. Но представьте себе, что вы могли бы спать в течение суток так: час – сна, два часа – бодрствования, и снова – час сна, два часа бодрствования, и так далее… При таком порядке вещей, в общей сложности, вы спали бы в сутки те же восемь часов, – ваш организм получил бы то, что ему нужно! А теперь дальше – представьте себе возможность спать по секундам: секунду спите, две – нет, секунду спите, две – нет, и так далее… И при таком порядке ваш организм в сутки получил бы все те же 8 часов сна полностью! А для постороннего наблюдателя вы представляли бы любопытное зрелище: все 24 часа он видел бы вас бодрствующим, так как секунды сна стушевывались бы перед вдвое большими промежутками бодрствования! Но секунда всетаки изрядный промежуток времени и вряд ли вас можно было-бы назвать и бодрствующим. Были бы заметны перебои в вашем сознании. Этакое мелькание, как на экране киноматографа, Когда лента пущена недостаточно быстро. Вы знаете, – для того, чтобы глаз не заметил этого мелькания, необходимо, чтобы смена картин происходила быстрее десяти в секунду…

Противник блестяще разбил меня на всех позициях. Я ошеломлен этой теорией, этой строго логической последовательностью его мысли. Я начинаю приходить в возбуждение от открывающихся перед моим воображением горизонтов. Какая чудовищная, смелая и заманчивая идея! Как жаль, что она неосуществима!

И я уныло говорю только:

– Ну, со сном дальше секунды куда же итти!..

Но человек с серыми, пустыми глазами продолжает:

– Секунда также имеет деления – она содержит в себе 60 терций. И при сне в одну терцию через две, вы будете жизнерадостным и подвижным и всю жизнь сознательным и бодрствующим для самого скептического и наблюдательного глаза. Нужно было только найти управление этими терциями – регулятор!.. И после долгих опытов он найден мной и заключен в эту склянку!..

^{Регулятор сна найден мною и заключен в эту склянку.}

Перед моими глазами снова зеленая жидкость. Я смотрю на нее с восторгом.

– Биотрансформатор, – шепчу я.

Назад к карточке книги ""Мир приключений" 1926г. Компиляция. Книги 1-9 (СИ)"