355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » авторов Коллектив » Окопники » Текст книги (страница 30)
Окопники
  • Текст добавлен: 6 мая 2017, 12:00

Текст книги "Окопники"


Автор книги: авторов Коллектив


Жанр:

   

Военная проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 39 страниц)

Тогда Никифор пристроился в приемное отделение – помогал принимать раненых и грузить их на машины при отправке в госпиталь. Здесь он оказался незаменимым чело

веком: никто из санитаров не умел так мягко и нежно вынести раненого, так ловко уложить его и так ласково поговорить с ним, как это делал Никифор. В этом тяжелом, с большими огрубевшими руками мужчине было столько добродушия и доброжелательности, мягкости и душевного тепла, что раненые, прошедшие через его руки, говорили:

– Ты и впрямь как мамка, фамилия‑то тебе уж очень подходит.

Врач – эвакуатор покровительствовал Никифору, негласно принял его в свой штат и даже говорил с начальником медсанбата о том, чтобы совсем оставить Мамку при эвакоотделении – другого такого не сыщешь. И тот согласился с доводами эвакуатора. Неизвестно, какими путями, но слух об этом разговоре дошел до отделения выздоравливающих и вызвал различные толки.

– Конечно, – заметил Юрченко, – жизнь тут легкая, не то что на передовой, а только для здорового казака это не дело. Как кому, а я бы от одного больничного духа занемог.

А Морозов Алешка, молодой чернобровый парень с восковым лицом и лисьей улыбкой, позавидовал Никифору.

– Повезло тебе, – скаля чистые зубы, сказал Алешка, – будешь тут жить, как у Христа за пазухой.

И оттого, что позавидовал ему Алешка Морозов, ловчила и лодырь, Мамке стало не по себе. Ночью он долго не мог уснуть, ворочался на своем топчане, слушал, как за окном нудно всхлипывает дождь, как шумит в соломенной крыше налетающий порывами ветер. «Залежался я тут, – думал Никифор, – уже осень на дворе, а я все в медсанбате торчу».

Он встал, подошел к окну, просунул голову под шершавое одеяло, повешенное для светомаскировки, и прижался лбом к холодному стеклу. Мрак за окном был густой и непроницаемый, по стеклу с той стороны сбегали дождевые струйки. Никифор подумал о товарищах, которые сейчас сидят в окопах, держат оборону, и ему стало совестно, стыдно перед ними. Он честно признался себе, что в медсанбате ему нравится, он бы тут не прочь остаться. И тотчас осудил себя за эту слабость. Правду сказал Юрченко – здоровому казаку тут нечего делать.

Утром Мамка отправился к врачу – просить, чтобы его выписали в часть.

– Не могу, – скачал врач, – рано еще.

Тогда Никифор пошел к начальнику медсанбата.

Начальник, моложавый, стройный грузин с насмешливыми глазами, выслушал Никифора и сказал:

– Зачем торопиться, врачу лучше знать, выздоровел ты или нет.

– Выздоровел я, – упрямо повт орил Мамка, – пора мне в сотню, товарищ майор.

– А как же это за тебя эвакуатор просил, чтобы при медсанбате оставить? Решили оставить.

Мамка вздохнул, отвернулся и медленно ответил:

– Нету моего согласия на это, отправьте меня в сотню. – И вдруг, повернувшись к начальнику, горячо сказал: – Здоров же я, товарищ майор. – Быстро оглянулся вокруг, словно ища доказательств своего здоровья. Справа, у стены, стоял массивный стол – толстая мраморная плита на гнутых металлических ножках. Этот стол пользовался особой любовью хирургов: на нем прочно стояли пузырьки, ванночки, склянки во время любой бомбежки или обстрела. Никифор, увидев этот стол, бросился к нему, оторвал от пола и, крякнув, поднял над головой. – Вот, смотрите!

– Опусти, разобьешь, уронишь! – испуганно крикнул майор.

Никифор медленно опустил стол на место и сказал умоляюще:

– Отпустите, товарищ майор.

И столько было вложено в эти слова душевного волнения, что майор опустил глаза и ответил:

– Ладно, завтра выпишем.

На другой день после завтрака Мамка обошел всех знакомых в санбате, со всеми простился, перебросился парой, слов.

– Значит, уходишь, – сказал Юрченко, – ну и правильно. Будь здоров, Никифор.

Алешка Морозов покачал головой:

– Чудак ты, Мамка, я б на твоем месте остался…

Никифор прищурил глаза, начал вроде шутейно:

– Чудак петух… – потом махнул рукой. – Э, да что с тобой говорить, – и пошел из хаты, закинув за спину свой тощий вещевой мешок.

Не торопясь шагал он по осенним, почерневшим полям, по раскисшим дорогам, взбегал на косогоры, оглядывался назад, на пройденное, и шел дальше. Влево, за холмом, осталась церковь, которую он видел в то утро, когда его контузило. С переднего края изредка доносились разрывы мин, они становились все слышней, но Мамка не испытывал страха, на душе у него было легко и покойно. И как будто отвечая его настроению, поредели тучи над головой, проглянула бледная голубизна осеннего неба и неяркий солнечный луч скользнул по холмам, задержался и лег неширокой полосой поперек дороги. Никифор поспешил выйти на освещенное место, помедлил, подставляя солнцу то одну щеку, то другую, потом решительно зашагал вперед, пересек солнечную полоску и быстро стал взбираться на холм, за которым уже начинались блиндажи и траншеи переднего края.

СОКОЛОВ Георгий Владимирович

(1911–1981)

Г. Соколов родился 3 декабря 1911 года в поселке Кочкарь Челябинской области.

После окончания средней школы поехал по призыву комсомола на Магннтстрой.,

В течение десяти лет сотрудничал в газетах Урала, Дона и Кубани.

В 1939 году пошел добровольцем на воину с белофиннами.

В годы Великой Отечественной войны был комиссаром, командиром отдельной разведроты. Принимал участие в десанте на Малую землю, в боевых действиях в Крыму, на Сандомирском плацдарме.

В 1944 году назначен редактором газеты «Боевое знамя».

Его книги: двухтомный роман «Нас ждет Севастополь», сборник рассказов «Малая Земля» и др.

Г. Соколов лауреат премии им. и. Островского, Краснодарского крайкома ВЛКСМ. Награжден орденами Отечественной войны и Красной Звезды, медалями.

Коммунист. Член Союза писателей СССР.

* * *



МОРСКОЙ ЗАКОН

– Эй, на мотоботе! Все готово?

– Все в порядке!

– Отчаливай!

«Тук – тук – тук», – затарахтел мотор. Когда мотобот отплыл на добрую сотню метров, двадцать пассажиров облегченно вздохнули. Сегодня все обошлось благополучно. В эту ночь противник почему‑то слабо обстреливал берег Малой земли. Выгрузка продовольствия и боеприпасов с пришедших мотоботов и сейнеров прошла сравнительно спокойно. Ни одного подбитого судна, ни одного раненого. Так же спокойно погрузили для отправки на Большую землю раненых и пассажиров.

– Немцы молчат, – сказал с усмешкой рулевой мотобота, – думают, что в такую штормягу «тюлькин флот» не рискнет на трндцатикилометровый рейс. Потому и берег не обстреливают.

– Тоже мне, штормяга… Удержишь черноморцев шестибальным норд – остом! Это же так себе, легонький ветерок! – самоуверенно заявил старшина мотобота.

Однако этот «легонький ветерок» вздымал здоровенные волны. Мотобот бросало, как щепку. Соленые брызги окатывали команду и пассажиров. Вскоре все промокли, но бодрились. После долгой маяты на маленьком кусочке земли, где грохот разрывов бомб, снарядов и мин не прекращался ни на одну минуту, каждый был рад попасть на Большую землю.

Около борта на пустой бочке с беспечным видом сидел моряк – разведчик Владимир Горский. Он был одет в форму пехотинца. Воротник его гимнастерки расстегнут с таким расчетом, чтобы была видна полосатая тельняшка – «морская душа». Горский ехал в десятидневный дом отдыха для отличившихся бойцов и командиров. Рядом с ним сидел молодой лейтенант, пехотинец. Его мутило от сильной качки, но он бодрился.

– Часиков через пять будем в Геленджике. Там зелень крутом, фрукты, тишина… Черт возьми, я даже не верю, что есть такие места, где не рвутся снаряды!..

Лейтенант даже причмокнул от удовольствия. Его лицо расплывалось в улыбке.

– А мне, откровенно говоря, неохота, грустно уезжать, – проговорил Владимир. – Много перетерпели на этой огненной земле, поругивали ее, а вот стала родной. Если меня станут переводить на большую землю, то, честное слово, откажусь… Я и в дом отдыха поехал с неохотой, командир роты просто выгнал меня на берег.

– А ведь верно, – согласился лейтенант, – немножко грустно расставаться с этим кусочком земли. Помнишь, как высаживались сюда в феврале? Горячая ночка была!

– Как не помнить! Мы тогда…

Горский не успел закончить фразы. Полыхнул взрыв, взметнулся столб огня. Мрачные волны, темная ночь, вода – все смешалось. Раздался чей‑то пронзительный крик:

– Полундра!.. Тонем!..

Владимир не помнил, как очутился в воде. Он тоже закричал, хлебнул воды, окунулся, вынырнул. Мотобота не было видно. Только бурные волны с белыми гребнями тяжело катились в открытое море. На гребнях виднелись черные точки – люди, уцелевшие от взрыва мины. Может быть, они кричали о помощи, но их голоса тонули в шуме ветра и моря.

Примерно в пятистах метрах призывно мелькал огонек маяка в Кабардинке.

«Поплыву туда, – решил Владимир, – надо только снять сапоги».

Однако это не так‑то легко было сделать. Владимир скорчился, пытаясь дотянуться рукой до сапога. Налетевшая волна перевернула его и накрыла. Он вынырнул, ругаясь и отплевываясь. «Чертовы сапоги! Они могут утянуть на дно. Во что бы то ни стало их надо снять», – подумал он.

Несколько раз Владимир пытался стащить обувь, и каждый раз его переворачивала набегавшая волна. Надуваясь и кряхтя, он все же сдернул сапоги. Сразу стало легче держаться на воде.

– Плавать, так плавать, – озорно вслух произнес он.

Владимир снял брюки. Хотел сбросить и гимнастерку, но в кармане ее второй год хранится партийный билет, над карманом – ордена и медали.

«Нет, пусть гимнастерка будет на мне, – решил Владимир, – партийного билета лишусь только вместе с жизнью».

Владимир был хорошим пловцом. В мирное время он свободно переплывал этот залив. В Новороссийском порту все знали Володьку, коренастого парня, сына портового грузчика, с загорелым лицом и с залихватским чубом русых волос.

Впереди что‑то забелело. К радости его, это оказался спасательный круг. Теперь все в порядке. Видимо, этот спасательный круг упал с мотобота. При взрыве все разметало в разные стороны, и круг никому не достался. Владимир просунул туловище в середину круга. Теперь плавай хоть сутки.

Где‑то совсем близка раздался крик. Всмотревшись внимательно, Горский заметил барахтающегося человека. Он кричал: «Спасите! Спасите!». Владимир узнал лейтенанта, с которым беседовал на мотоботе.

– Гей, лейтенант, не дрейфь. Сейчас помогу. Держись!

Он подплыл ближе. Лейтенант судорожно ухватился

за его гимнастерку. Набежавшая волна накрыла обоих с головой. Владимир чувствовал, как цепко держится утопающий за его воротник. Стало не по себе. Когда оба показались на поверхности, Владимир крикнул:

– Возьми мой круг! Держись за него крепче, а то волна выдернет его.

– Спасибо, друг!

– Только за меня не цепляйся. Буду поблизости плыть.

Следующая волна разъединила их. Как ни старался

Владимир, но подплыть к лейтенанту не смог. Через несколько мгновений он совсем потерял из виду спасательный круг и

черную голову лейтенанта. Владимир взял курс на огонек маяка в Кабардинке. С полчаса упорно плыл к берегу. Ветер дул от берега, и волны, несмотря на отчаянные попытки пловца, относили его все дальше и дальше от призывно моргающего огонька. Владимир тоскливо оглянулся. Кругом – бушующее море. Над ним темным куполом нависло свинцовое небо. Что делать? Не сообразил сразу, что ветер от берега. Бесполезно плыть в Кабардинку. В конце концов, эта борьба с разбушевавшейся стихией обессилит его, и он утонет. Какая глу пая смерть!

Позади была Малая земля. Черным силуэтом вырисовывалась гора Колдун. Над ней часто взлетали ракеты, рассыпаясь звездами. Видны бли вспышки от взрывов снарядов и мин. Там жизнь шла своим чередом. Сейчас, наверное, разведчики, пользуясь темной ночкой, крадутся к фашистским блиндажам. Им в голову не придет, что их товарищ болтается в холодных волнах, теряя надежд)' выбраться на сушу. Утром, вернувшись из разведки, оживленные и усталые, разведчики будут вспоминать о нем: «Володька, верно, дрыхнет на мягкой постели в доме отдыха».

До Малой земли было около пяти километров. Можно ли доплыть туда при таком шторме? А если не туда, то куда же? Горский решил плыть туда. «Не надо унывать, больше спокойствия и уверенности», – ободрял он себя.

Ему вспомнился случай, который произошел у берега Малой земли в апреле. Снарядом разбило катер. Девушка, секретарь военного прокурора, очутившись в воде, не растерялась. Она разделась и доплыла до берега… Это по холодной апрельской воде! Не слабее же он этой девушки!

– Доплывем! – уже бодро крикнул Владимир.

Он плыл, стараясь беречь силы, соразмеряя движения руте с дыханием.

Прошло порядочно времени, но Малая земля не приближалась. Владимир понял, что его несет в открытое море. Неожиданно он почувствовал, что тело его охватывает холод. Ясную ногу начали сводить судороги. Он заскрипел зубами. Чтобы согрет ься, поплыл стоя, но быстро утомился.

Обессиленный, он лежал на воде, слабо перебирая руками и ногами. «Неужели конец?» – впервые в жизни ужаснулся Владимир. И ему страстно захотелось жить. На какое– го мгновение вспомнился теплый сентябрьский вечер два года тому назад. Он сидел на маленькой скамеечке в саду. Ря

дом с ним Тася. Он тихо гладил ее волосы. Оба молчали, но у каждого сердце пело о счастье. Кругом было тихо – тихо, даже листья не шевелились. Отец, хмурый и усатый, когда узнал о том, что сын влюблен и хочет жениться, сказал: «Ты, Володька, отслужи‑ка сначала во флоте действительную, наберешься там ума – разума, тогда и женись».

Ушел Володька во флот, расцеловал при всех родных свою любимую. Какие печальные глаза были у нее, видно, чувствовала, что расстаемся навек.

Ну, нет же!

Владимир яростно взмахнул руками.

– Я должен жить! До конца буду драться!

Его крик потонул в реве ветра и шуме волн.

На какое‑то мгновение он пожалел, почему отдал спасательный круг мало знакомому офицеру. Но Владимир ту г же отогнал эту мысль, как недостойную. «Пусть даже погибну, но с сознанием, что поступил по – матросски». В памяти всплыли примеры, самопожертвования моряков ради спасения своих командиров. Еще во времена Нахимова матрос Шевченко заслонил командира своим телом, пожертвовав собой. А сколько таких примеров в года 1ражданской войны! А теперь во время боев за Одессу и Севастополь!

«Лейтенант сообщит в роту в слу чае чего», – подумал Владимир.

Плыть он уже не мог. В горло лезла горькая вода, ог которой тошнило. Еще минута, другая, ну, пусть еще десять минут неравной борьбы, а потом конец. Последний раз с отчаянием взмахнет руками морской разведчик, и над ним сомкнутся мутные волны, унося в бездонную пучину. Надеяться больше не на что. В этот момент Владимир почему‑то обратил внимание на то, что руки и все тело светятся, как фосфор, бледным светом.

Внезапно в шуме ветра и волн он услышал какой‑то новый шум. Он прислушался. Сомнения нет – шло какое‑то моторное судно. Владимир весь напрягся. «Неужели спасение?» – подумал с надеждой. От радости прибавились силы.

– Гей, гей, спасите! – раздался над морем его крик.

Его услышали. Судно повернуло на крик. Владимир

кричал до хрипоты.

«А что если катер фашистский?» – пронеслась неожиданная мысль. Владимир перестал кричать. Лучше утонуть, чем попасть на немецкое судно. Внимательно следя за нырявшим в волнах катером, Владимир думал: «Как же определить, чьё это судно?» Стук мотора смолк. Мимо прошел, чуть не задев пловца, черный, лаковый от воды, борт. Горский погрузился с головой и вынырнул.

– Эй, где ты? Лови конец! – раздалось с катера.

Родные, русские слова!

Свои! Владимир радостно крикнул:

– Здесь, здесь я!

Застучал мотор, давая задний ход. Катер подошел ближе. Это был катер – охотник.

– Держи конец!

– Держу.

Горский торопливо обвил веревку вокруг туловища.

– Тяни!

С борта его подхватили. И вот он чувствует под ногами твердую палубу.

– Ребята, братки! – он готов был заплакать от радости и расцеловать своих спасителей.

– Лезь в машинное отделение, браток, – сказал боцман, – видишь как ты продрог, сердяга. Сейчас отогреем. Кстати, сначала никто не верил, что ты кричишь, а потом прислушались… Кричишь…

Владимир с благодарностью взглянул на него.

– Там затонул мотобот, люди в море, – сказал он и в изнеможении упал на палубу. Его втащили в машинное от– делние, где было тепло. Боцман налил стакан водки.

– Пей браток! У тебя, верно и нутро захолонуло. Ты молодец! Вишь ты даже ордена сохранил! А знаешь ты сколько времени пла вал‑то?

– Пожалуй часа два.

– Все четыре! Вот как! А штормяга‑то дошел до восьми баллов. Вот и понимай за что двойную порцию согревающего даю.

Выпив, Владимир сразу погрузился в тяжелое забытье. Он стонал, скрежетал зубами и не просыпался до самого прихода катера в Геленджик. Проснулся от прикосновения чьей‑то руки. Около койки сидел лейтенант, которому он отдал спасательный круг.

– Проснулся, дружище! – воскликнул он и порывисто обнял его: – Меня спас, а сам мог погибнуть! Великое сердце у тебя!

Владимир улыбнулся:

– Не хвали! Такой наш морской закон – выручай товарища, а за командира и жизни не жалей…

Горский хотел что‑то сказать, но вдруг нахмурился, ощупывая грудной карман гимнастерки. Пуговка была расстегнута. Владимир обеспокоенно оглянулся и вскочил с койки.

– Партбилет?!

Лейтенант сделал успокоительный жест.

– Извини, дружище, это я его сушить вынул… Вот он на подоконнике, на солнышке… Покоробился малость, а так

– ничего.

– Вот за это спасибо! – улыбаясь, сказал моряк и снова погрузился в крепкий, глубокий, завладевший всем его существом, сон.

ПОТОМОК МАТРОСА КОШКИ

И отец, и дед, и прадед Степана Щуки были керченскими рыбаками. Когда Степану исполнилось пять лет, отец – бригадир рыбачьего колхоза, посадил его на лодку и вывез в Керченский пролив на переборку сетей.

Мать было запротестовала, но отец, человек с суровыми чертами лица и веселым характером, ответил ей:

– Э, Настасья, он же потомственный рыбак, просоленным родился! Нехай знает, что такое моряцкая жизнь.

А потом, повернувшись к сыну, по – хозяйски расположившись на корме, хитро подмигнул и спросил:

– А что, сынку, может, пойдешь к мамке?

Мальчик сердито засопел.

– Что я маленький… Я плавать умею…

Отец оглушительно расхохотался, а когда лодка отошла от берега, звонко засмеялся и Степан, махая рукой матери.

– Мамуня, – кричал он, – ты не беспокойся! Готовь нам борщ!..

Хороший рыбак вырос из Степана!

Суров и коварен Керченский пролив. Здесь часто разыгрываются такие свирепые бури, что, кажется, не только утлому рыбацкому судну, но и солидному кораблю не уцелеть среди вздыбленных тяжелых волн. Во время бури вода в проливе чернеет, вспенивается, клокочет. Ветер с диким воем набрасывается на корабль, зловеще гудит в снастях. Свинцовые волны кладут на бок рыбацкий сейнер, жадно лижут палубу – в эти минуты даже у самых бывалых и мужественных людей сердце замирает в смертельной тоске.

Степан не раз испытывал такую штормовую погоду. Он закалился в борьбе со стихией, вытянулся в стройного, мускулистого человека с бронзовым от солнца и ветра лицом. В девятнадцать лет его назначили дельфинером. Характером Степан вышел в отца – веселым, никогда не унывающим человеком, богатым на выдумку.

Великая Отечественная война застала Степана рулевым на миноносце «Гордый», стоявшим в Севастопольской бухте. Корабль был потоплен вражеской авиацией, и Степан пошел в морскую бригаду' защищать родной каждому моряку город.

Воевал он зло и весело, как подобает черноморцу.

Оборона моряков проходила близко от вражеских рубежей. В тихую ночь был слышен разговор гитлеровцев. Однажды моряки услышали, как на той стороне заиграл патефон. К удивлению моряков, гитлеровцы завели нашу «Катюшу». Видимо, песня понравилась солдатам. Они заводили ее по десятку раз каждую ночь. Потом какой‑то гармонист стал подбирать мотив «Катюши» на аккордеоне.

Степан не выдержал.

– Это моя любимая песня, – заявил он. – Каково терпеть, ежели враги издеваются над «Катюшей»!

Он пошел к командиру роты.

– Что вы задумали? – спросил командир.

– Пойдем сегодня ночью за «языком» и пластинку у фашистов отберем…

Подобралось пять охотников. Темной ночью они подползли к вражескому блиндажу, гранатами побили и разогнали гитлеровцев, захватили с собой одного немецкого солдата, патефон и пластинки и благополучно вернулись к своим. Фашисты спохватились, открыли сильный огонь из орудий и минометов, да было поздно.

Утром они кричали в рупор:

– Рус, отдай Катюшу!

Степан ответил им без рупора такими просоленными морскими словами, которые бумага не выдерживает.

После этого случая кто‑то назвал Степана потомком магроса Кошки, героя обороны Севастополя в дни Крымской войны. Так это прозвище – потомок Кошки – и утвердилось за ним. Степан сначала смущался, когда его так называли, а потом, подумав, решил, что ему надо гордиться таким прозвищем и оправдать его на деле.

– Только как это получилось, что с течением времени Кошка превратился в Щуку, – пошутил над ним командир отделения.

– А очень просто, – в тон ответил ему Степан. – С водой дело имеем, пришлось приспосабливаться к местности.

Во время боя на Малаховом кургане Щука получил тяжелое ранение, и его вывезли в Сочи. После выздоровления он вернулся в родную бригаду и был зачислен командиром отделения разведки, а вскоре оказался на Малой земле.

– Обстановка привычная, – заключил он после тяжелого боя, длившегося целый день. – Порядки севастопольские.

Разведчикам долгое время не удавалось пробраться в один опорный пункт гитлеровцев. Этот пункт представлял собой каменный дом, расположенный от других домов на расстоянии не менее трехсот метров. Вокруг дома было протянуто проволочное заграждение. На проволочном заграждении устроена сигнализация – звонки, консервные банки, мины натяжного действия. Как только разведчики подползали и начинали резать проволоку, поднимался звон, фашисты обнаруживали их и обстреливали из пулеметов, а из' глубины их обороны начинали сыпать снарядами и минами. Каждый раз приходилось, что называется, делать поворот на шестнадцать румбов.

После такой неудачной ночки Щука пришел к начальнику разведки и заявил:

– Придумал фокус.

Через несколько суток разведчики подтянули к вражескому опорному пункту небольшую лебедку, какие бывают на крупных рыбачьих судах, и трос. Лебедку и трос привезли с Большой землй. Установили этот механизм метрах в двухстах от проволочного заграждения в небольшой яме.

Щука полез к заграждению и прицепил трое. Вернувшись, он начал накручивать его на лебедку.

– В этой штуковине такая силища, – усмехнулся Щука, – что утянет все заграждение.

Трос натянулся, и сигнализация пришла в движение – зазвонили звонки, загремели банки, стали рваться мины. Гитлеровцы всполошились. Одна за другой полетели вверх ракеты, ожесточенно застучали пулеметы, а вскоре вокруг дома стали рваться снаряда и мины. При свете ракет было видно, как проволочное заграждение медленно ползло в нашу сторону. Позже пленный гитлеровец из этого дома рассказывал:

– Мы видели, как уползает от нас проволочное заграждение, но не могли понять почему. На вашей стороне тихо, разведчиков ваших не обнаружили. Было в этом что‑то сверхъестественное. Мы стали дрожать от испуга, креститься, стрелять, а потом не выдержали и в ужасе побежали, бросив дом.

Короче говоря, благодаря «фокусу» Щуки разведчики поймали двух пленных и овладели опорным пунктом без всяких потерь.

Спустя некоторое время разведчики пошли в наблюдение на гору Колдун, с которой хорошо была видна оборона противника.

На горе водилось много черепах. Щука поймал одну и принес в блиндаж. Он щелкал пальцем по панцырю и удивлялся:

– Вот так броня!

Моряки с интересом наблюдали, как черепаха осторожно высовывает треугольную голову, ползает. Некоторые становились на панцырь и удивлялись его крепости.

– Ползает, действительно, по – черепашьи!

– Говорят, суп из черепашьего мяса хорош.

– Тьфу! Выбрось, Степан!

Один из шутников ткнул иголкой в тело черепахи. Ее словно кто подхлестнул – сразу ускорила движение. Все рассмеялись.

– Переключилась на третью скорость.

Щука вдруг хлопнул себя по лбу и хитро прищурил насмешливые карие глаза.

– Идея, ребята! Сейчас используем черепаху в военных целях!

Он привязал к черепахе пустую консервную банку и вынес из блиндажа. Уже стемнело. Щука поставил черепаху на землю, направив ее головой в сторону противника.

Воткнув ей в тело иголку, он рассмеялся:

– Беги, родная, попугай фашистов!

Боль подгоняла черепаху. Она ползла по прямой линии, волоча за собой тарахтящую банку. Все с интересом наблюдали, что будет дальше. Вскоре на вражеской стороне раздались пулеметные выстрелы. Одна за другой стали тревожно взлетать вверх ракеты. Через несколько минут гитлеровцы открыли стрельбу из минометов по нейтральной полосе.

– Вот наделала шуму черепаха, – смеялись ребята, – теперь фашисты до утра не успокоятся. Они, вероятно, думают, что к ним разведчики в гости пожаловали.

По траншее прибежал командир стрелковой роты капитан Омосов.

– Что за шум у противника? – тревожно спросил он.

Ребята ему объяснили.

– Правильно, пусть гада никогда не чувствуют себя спокойно, – ухмыльнулся капитан и успокоенный пошел к себе в блиндаж.

Утром вся оборона знала историю о том, как старшина первой статьи Щука заставил воевать черепаху. Многие допытывались, как он это сделал. Когда стемнело, в сторону противника на этот раз поползло несколько десятков черепах. Некоторые из них тянули сразу по две и три консервные банки. Гитлеровцы точно взбесились. Сотни ракет взлетели вверх, стреляли гитлеровские пулеметчики и автоматчики, артиллеристы и минометчики. Так продолжалось до утра. Под утро позвонил по телефону генерал:

– Что у вас там фашисты всбесились, что ли?

– Так точно, всбесились, – ответил ему командир батальона, – черепахи довели их до такой жизни.

– Какие черепахи? – удивился генерал.

Когда ему рассказали, генерал долго хохотал.

На горе черепах оказалось в достатке. Каждую ночь громыхали на нейтральной полосе пустые консервные банки, возбуждая у гитлеровцев ярость и страх. Им все чудилось, видимо, что к ним лезут советские разведчики, которые, кстати сказать, крепко им насолили. Сколько затратили

гитлеровцы зря ракет, патронов, мин и снарядов – не сочтешь!..

Никто не видел, чтобы Степан Щука унывал, чтобы он переживал по поводу какой‑либо неудачи. Находились люди, которые склонны были считать его просто храбрым и веселым рубахой – парнем, а некоторые даже называли Степана легкомысленным, не понимающим великие цели происходившей войны, не испытавшим личного горя. Видимо, поэтому, в связи с подобными мнениями, начальник политотдела, когда Щуку принимали в партию, затеял с ним разговор на серьезные темы, пытаясь выяснить его взгляды на жизнь. Говорили они наедине в маленькой землянке, вырытой на склоне балки.

– Свое горе я глубоко в сердце запрятал, – взволнованно проговорил Щука, когда начальник спросил его о семье. – Не время сейчас горевать да плакать… Нет у меня семьи – убили фашисты мою мать, отец в бою погиб… Сейчас я должен мстить.

И только начальник политотдела видел, как дрогнули желваки на скулах разведчика и затуманились глаза. В эту минуту, когда горе подступило к его сердцу, походил он на мальчика, обиженного недобрым человеком. Но вскоре Степан пересилил себя и уже спокойно сказал:

– Если матрос бодр – он силен вдвойне. Мы воюем за правое дело – и не нам быть тоскливыми. Пусть переживают те, кто пришел в нашу страну с автоматами…

– Философия жизнеутверждающая, – в задумчивости произнес начальник.

– Моя философия простая: на мертвый якорь каждого фашиста. И вот еще посмотрите, – Щука вынул из кармана самодельный портсигар, сделанный из алюминия.

На крышке портсигара начальник прочел: «Я бы издал суровый закон: все без различия пола должны проплавать моряками года по два, и не было бы людей чахлых, слабых, с трясущимися поджилками, надоедливых нытиков. Я не выношу дряблости человеческой души».

– Интересно… Чьи это слова?

– Это написал Новнков – Прибой, морской писатель.

И эти слова запали вам в душу?

– Точно так.

– Вы из моряцкой семьи?

– Потомственный.

– Что ж, Новиков – Прнбой, пожалуй, правильно говорил…

Когда Щука ушел, начальник политотдела подумал: «А метко матросы назвали его потомком матроса Кошки».

Но однажды произошел случай, который вывел Щуку из состояния постоянной бодрости, и начальнику штаба бригады пришлось разбирать дело о драке командира отделения разведки Щуки с командиром отделения стрелковой роты Рыженковым. Рыженков, молодой парень с длинным лицом и удивленными серьезными глазами, виновато говорил:

– Драки не было. Верно, Щука брал меня за грудки, но я не сопротивлялся. Я виноват перед разведчиками. Признаюсь… у меня рука не поднялась для сдачи. По правилу, Щука должен мне морду набить.

Щука хмуро заявил:

– Виноват, погорячился! Не стоило из‑за паршивого Гитлера своего товарища терзать.

Все дело вышло из‑за портрета Гитлера.

Разведчикам было приказано во что бы то ни стало в течение десяти дней добыть пленного. А у гитлеровцев, как назло, на том участке была очень прочная оборона. Как ни пойдут разведчики – возвращаются побитые и с пустыми руками. Тогда Щука придумал хитрость. Он заказал художнику политотдела портрет Гитлера.

– Рисуй только отличный портрет, красками и на полотне. Сделай его противную морду посимпатичнее.

Этот портрет он водрузил ночью на нейтральной стороне с лозунгом: «Немецкие солдаты, это ваш враг – стреляйте в него!» Расчет его был прост: гитлеровские офицеры не разрешат стрелять в своего фюрера и пошлют своих смельчаков забрать портрет. Наши разведчики будут в засаде и, как на живчика, поймают рискнувших высунуть свой нос из укреплений гитлеровцев.

Три ночи караулили разведчики, но гитлеровцы, видимо, чувствуя подвох, носа не высовывали. На четвертую ночь разведчиков вызвал командир бригады и дал нм другое задание. Уходя, Щука сказал сержанту Рыженкову, который держал тут оборону:

– Поручаю этот портрет тебе! Следи, чтобы противник не украл! Как увидишь, так открывай огонь из всех пулеметов. Отгоняй!

На следующее утро выяснилось, что портрет утащили фашисты и по рупору кричали с насмешкой:

– Рус, спасибо за портрет!

Красный от ярости прибежал Щука к Рыженкову. Он ухватил его за шиворот, прижал к степе траншеи и, чуть не плача от злости, стал кричать:

– Тарань сушеная! Что ты наделал? Опозорил всю бригаду! От стыда куда деваться! Эх, ты…

И он в сердцах ткнул его в грудь кулаком.

Тут как раз слу чился командир роты, капитан Омо– сов. Его возмутило, что разведчики приходят и обижают бойцов. Он выгнал Щуку из роты и позвонил командиру разведки:

– Уйми своих разведчиков…

При расследовании оказалось, что Щука и Рыжен– ков из одного колхоза, друзья с незапамятных времен.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю