Текст книги "Стругацкие. Материалы к исследованию: письма, рабочие дневники, 1967-1971"

Автор книги: Аркадий Стругацкий

Соавторы: Борис Стругацкий,Виктор Курильский,Светлана Бондаренко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 40 страниц)

И герои произведений Стругацких никогда не забывают одновременно трагической и героической формулы: будущее создается тобой, но не для тебя. Это героизм постоянный, повседневный, наградой которому служат сознание выполненного долга и удовлетворенность выполненным долгом, а потому – высшая форма, высшая ступень героизма. Но вместе с тем это еще и трагедия, ибо персонаж действия никогда сам не пожнет плодов своего посева и нет у него иллюзий относительно самой возможности такой жатвы.

Саул, Антон-Румата Эсторский, Кандид, Максим знают много больше, чем могут, и при этом отчетливо понимают меру своих реальных сил, существующую пропасть между своими знаниями и своими возможностями. Это, однако, не останавливает их в борьбе с тем, что они считают злом, причем зло это совсем не абстрактно: у него вполне конкретно-историческая сущность. Буржуазность во всех ее проявлениях: в потреблении и в сознании, в образе жизни и в жизненных ценностях, в своих «крупнобуржуазных», а также и в мелкобуржуазных формах – вот их враг, с которым для них невозможны ни компромиссы, ни примирение.

Добро и зло в современной научной фантастике не отделены друг от друга непроходимой стеной, как это свойственно традиционной фантастике. Если бы в реальной жизни дело обстояло таким образом, бороться со злом было бы если и не легко, то во всяком случае просто. Однако вся трудность состоит именно в том, что истинные противоположности не только противоположны, но и едины, в том, что реальные жизненные противоречия всегда есть и противоположение, и единство добра и зла, старого и нового. Еще В. И. Ленин в ряде своих произведений (из них в данном случае особенно важно назвать «Детскую болезнь „левизны“ в коммунизме») напоминал, что есть два фронта борьбы с буржуазностью: один – более очевидный – проходит там, где полосатые пограничные столбы делят мир, другой – более трудный и гораздо менее очевидный – пролегает внутри нас.

Иной раз требование идеологической адресности фантастики некоторые критики подменяют требованием буквальной географической, этнографической и т. п. адресности. Некоторые выступления нашей критики дают пример осмысления любой литературы в понятиях и нормах буквального правдоподобия, а не в системе понятий идеологии. Прототипы фантастики ищут не в широких социальных явлениях, процессах, не в обобщающих социальных идеях, а в данной, конкретной стране, в каких-то конкретных деталях, частностях. В целом же художественное творчество сводится к простому назиданию, к элементарной дидактике, вместо того чтобы выяснить специфику идеологического воздействия художественной литературы.

Что же касается идейности, то стоит вспомнить о том, что фантастика отображает реальность в весьма специфической форме, воплощающей в образы гипотетические положения и ситуации. В «Улитке на склоне», во «Втором нашествии марсиан» предметом обличения является буржуазное сознание. Формы этого обличения не обычны, но для того перед нами и фантастика – новый вид литературы, – чтобы и здесь быть необычной. Что же касается, так сказать, «географии идей», то здесь у грамотного читателя не может быть и тени сомнения. Идейная сущность буржуазности создает здесь эффект адресности гораздо вернее, чем это дала бы любая научно строгая география, любая этнография.

Реалистичность художественной научной фантастики лежит отнюдь не в формальной реалистичности географии или хронологии. Ее реалистичность состоит в точном отражении человеческих и социальных проблем современных идейных позиций, в строго научном способе мышления. Однако осуществляется это в специфической художественной научно-фантастической форме.

Думаю, что не только упомянутые выше, но и другие упреки по адресу научной фантастики основаны именно на непонимании ее художественной специфики. Непримиримая категоричность очень многих оценок, относящихся к тем или иным направлениям в нашей фантастике (и, соответственно, к тем или иным писателям), тяготеет зачастую именно к отсутствию хотя бы какого-то первоначально необходимого круга научных, устоявшихся критериев оценки, более или менее применимых для всех.

Самое простое по своей кажущейся форме всегда в конце концов оказывается самым сложным.

Вопросы Урбана, присланные АБС из «Детской литературы», и черновики их ответов с большой рукописной правкой остались неопубликованными, но сохранились в архиве. В 1970 году этими материалами АБС воспользовались для подготовки своей статьи «Давайте думать о будущем». Ниже даются вопросы Урбана и первый вариант ответов АБС. Вероятно, этот вариант посылал БН брату для правки. Для удобства чтения вопросы и ответы даны последовательно.

Из архива. Вопросы А. Урбана. Ответы АБС

1. Есть понятия «фантастика» и «научная фантастика». Приложение «научная», без сомнения, накладывает на писателя определенные ограничения, заставляет так или иначе вымысел поверять данными науки. Вы, насколько мне известно, склонны отказаться от этого ограничительного приложения. Обретаете ли Вы тем самым полную свободу фантазии? Или Вам приходится ставить перед собой другие ограничения? Бывают ли у Вас моменты в работе, когда

Вы говорите себе: «Так – нельзя. Это – неверно. Это – неправда?» Если бывают, в каких случаях?

Как известно, сколько-нибудь общепризнанной и разработанной теории фантастической литературы пока нет, и поэтому, во избежание недоразумений, давайте сразу договоримся о терминах. Мы называем фантастическим всякое художественное произведение, в котором используется специфический художественный прием – вводится элемент необычайного, небывалого, почти невозможного или даже невозможного вовсе. Все произведения такого рода могут быть развернуты в весьма широкий спектр, на одном конце которого располагаются «80 000 километров под водой», «Грезы о Земле и Небе» и «Прыжок в ничто» (то, что обычно и называется фантастикой научной), а на другом – «Человек, который мог творить чудеса» и «Морская дева» Уэллса, «Мастер и Маргарита» Булгакова и «Превращение» Кафки (то, что мы склонны называть фантастикой реалистической, как ни странно это звучит). Фантастика научная по сути очень молода, она восходит к Жюлю Верну и Фламмариону, она – порождение научного прогресса и технической революции, и она от рождения посвятила себя науке и технической революции – борьбе Человека с Природой. Фантастика реалистическая стара как сама литература, она восходит к Гомеру и Апулею, и она вместе со всей литературой решает проблему Человека в его отношениях к себе подобным, к обществу.

А теперь об ограничениях, которые ставит, якобы, наука воображению писателя-фантаста. Откровенно говоря, мы плохо себе представляем, что это могут быть за ограничения. В произведении реалистической фантастики демоны и ведьмы могут разгуливать по городу, может нарушаться второй закон термодинамики, и Иисус Христос может вторично спуститься на грешную Землю. Каждому непредубежденному читателю будет ясно, что это лишь художественный прием, что он понадобился автору, чтобы подчеркнуть какую-то мысль или оттенить некую черту человека (или человечества). Никому и в голову не придет мысль о нарушении суверенных прав Ее Величества Науки. Что же касается фантастики научной, то своеобразие нынешней ситуации в естествознании заключается как раз в том, что современная наука с невиданным благодушием и терпимостью относится к любой игре воображения. Ведь и само развитие науки сделалось ныне невозможным без «достаточно сумасшедших гипотез» и мозговых атак. Древние мифы и сказки буквально у нас на глазах превратились в реальность: ковер-самолет – в Ту-144; сапоги-скороходы – в скоростные автомобили и поезда; чудо-зеркальце – в телевизор; гусли-самогуды – в транзистор. На очереди – живая и мертвая вода; гомункулус; скатерть-самобранка. Ошеломляющий темп этого процесса, во-первых, породил интуитивное ощущение всемогущества науки, абсолютности возможного и относительности невозможного, а во-вторых, выбросил в сферу интеллектуального потребления сырую массу идей, догадок, предположений, которые можно было бы квалифицировать как мифы нового времени, если бы не подсознательная восторженная уверенность, что все это возможно – и мыслящие машины, и небелковая жизнь, и негуманоидный разум, и фотонные звездолеты, и покорение видимой Вселенной за время одной человеческой жизни. Древние мифы изобретались сказочниками, новые мифы изобретаются учеными и сказочниками-фантастами. Слишком широк сегодня фронт вторжения науки в неизвестное, слишком много сегодня существует гипотез, о которых наука может сказать только: «Это не противоречит основным законам», слишком сильна интуитивная убежденность в том, что невозможное сегодня обязательно станет завтра возможным. Именно поэтому и странно слышать об ограничениях, которые ставит наука, наука, всячески поощряющая фантазию, не способная существовать и двигаться вперед без самой сумасшедшей фантазии. Мы даже рискнули бы высказать предположение, что сегодня как никогда трудно сформулировать такую гипотезу, о которой современная наука со всей определенностью и без всяких оговорок могла бы сказать: «Нет, это невозможно. Это наверняка неверно». Нам трудно представить себе даже чисто теоретически, каким образом современный мало-мальски грамотный научный фантаст может в своем произведении войти в ЯВНОЕ ЗАВЕДОМОЕ противоречие с современной наукой. Конечно, речь идет только о сумасшедших идеях и гипотезах. Существует стройное и величественное здание достоверных фактов и обоснованных теорий, разрушать которое по произволу не рекомендуется никому из научных фантастов, если он не хочет прослыть безграмотным дилетантом. А у нас и за рубежом, к сожалению, еще немало писателей, у которых герои, «проникнув в созвездие Андромеды, достигают чужой галактики, постарев всего на двадцать световых лет». Так что можно сказать, что наука действительно ограничивает писателя, но она ограничивает его, так сказать, «снизу», ограничивает областью достоверно известного. Но это ведь не есть ограничение воображения, это – ограничение безграмотности.

2. Критики, вероятно, в зависимости от индивидуальных пристрастий, подчеркивают в фантастике разные ее стороны, которые, по-моему, не противоречат друг другу. Одни – ее реалистические основания: фантастика – увеличительное стекло, наложенное на современную действительность. Другие – ее романтический, вопрошающий пафос: для них фантастика приближается к сказке, сочиненной не первобытным охотником, а современным ученым, инженером, социологом. Какие качества фантастики больше всего привлекают лично вас?

Мы уже не раз отвечали на этот вопрос, а потому нам придется повторяться. В фантастике нас привлекает прежде всего то, что она является идеальным и пока единственным литературным орудием, позволяющим подобраться к важнейшей проблеме сегодняшнего дня. Такой проблемой является будущее и его вторжение в настоящее. Безвозвратно ушло время, когда будущее казалось чем-то условным, неопределенным, оно перестало неясно маячить за далекими горизонтами, оно придвинулось вплотную и уже запускает свои щупальца в недра настоящего. Стало невозможно жить и работать ради будущего, а умереть в настоящем. Семена, посеянные утром нашей жизни, восходят теперь даже не к нашей старости, не вечером, а в полдень. Столкновение с иными цивилизациями, генетическая революция, Великий Потоп информации, День Страшного Суда – ядерная война, – всё это стало реальным фактором жизни одного поколения. Ситуация совершенно новая, прежде неизвестная человечеству, не исследованная ни наукой, ни литературой. И поскольку речь идет о литературе, заниматься этой проблемой пока может только фантастика. И только она этой проблемой и занимается.

3. Рэй Брэдбери как-то сказал, что в девяти из десяти фантастов, внимательно всмотревшись, вы непременно обнаружите моралиста. Вам, судя по всему, тоже не чужда эта ее морализаторская роль. Но при таком подходе фантазия нередко сковывается заранее придуманной схемой, в лирическом чувстве, даже вполне искреннем, появляется нажим, оттенок «показательности». Встречаете ли Вы в своей работе такого рода затруднения?

Нет, пожалуй, не встречаем. В процессе работы мы создаем и рассматриваем различные варианты обществ, различные варианты будущего, словом – различные миры. Мы конструируем эти миры по законам, вытекающим из существа стоящей перед нами литературной задачи, по законам, не имеющим, как правило, отношения к понятиям «хорошо-плохо». И уже только потом, когда мир уже построен, мы действительно зачастую оцениваем его, «наводим на него мораль» с точки зрения настоящего или с точки зрения идеального мира, как мы его себе представляем. Брэдбери, вероятно, прав. Большинство фантастов занимается конструированием миров, а когда мир построен, трудно удержаться и не оценить его. Да и зачем удерживаться?

4. В современной фантастике очень часто и очень резко разделяются сюжет, приключения, действие, с одной стороны, и философская концепция. Вообще фантастика сегодня все больше претендует на философичность. Но гармоническое совпадение концепции и действия не так уж часты. Вероятно, очень трудно найти сюжет, который одновременно содержал бы и концепцию, был ею. Некоторые Ваши произведения («Попытка к бегству», «Трудно быть богом», «Понедельник начинается в субботу» и др.) в этом смысле построены очень искусно. Тут, видимо, важен сам путь поиска. Интересно было бы услышать, как формируется Ваш замысел, как идет работа, короче, как Вы сводите концы с концами?

5. Продолжение предыдущего вопроса: в начале работы что для Вас главное – занимательная ситуация, происшествие с возможностью фантастической его интерпретации, мелькнувшая сцена или логическая модель, наметка общей идеи? Что именно больше всего побуждает писать то или иное произведение?

На эти вопросы мы неспособны ответить какой-то единой общей формулой. Каждая новая повесть задумывается, разрабатывается и пишется иначе, чем предыдущая и последующая. Здесь нет единой закономерности, а если и есть, то мы ее не знаем. Достаточно сказать, что между первоначальным замыслом и конечным результатом, как правило, лежит пропасть, до такой степени непреодолимая, что мы сами удивляемся, откуда что взялось. Например: «Попытка к бегству» была задумана как юмористическая (очень смешная) повестушка из развеселой и беззаботной жизни кибернетиков XXIII века; «Трудно быть богом» – как сильно приключенческий роман о столкновении коммунаров-землян с негуманоидной цивилизацией (сплошные загадки и приключения и ошеломительная развязка в конце, когда все разъясняется); «Улитка на склоне» должна была стать очередной повестью о приключениях Горбовского на жуткой планете Пандоре. Впрочем, некоторые закономерности все-таки, вероятно, можно сформулировать. Наверное, половина наших вещей была написана примерно так: выкристаллизовалась идея, наметились герои, более или менее разработан сюжет, готов достаточно подробный план двух-трех начальных глав. И вот, когда мы уже собрались писать или даже уже пишем, уже готовы первые страницы первого черновика, уже вроде бы пошло дело – вдруг выясняется, что нам скучно. Что писать не хочется. Что писать надо не об этом. Что мы занимаемся чепухой. И именно в этот момент, когда один из нас в отчаянии курит за машинкой, а другой в отчаянии курит на диване рядом, именно в этот миг отчаяния, вероятно, и начинается настоящая работа, и из глубин сознания выплывает то, над чем мы подспудно думали последнее время, то, что нас особенно задевало, то, что мешало нам жить, и то, что помогало нам жить, то, что и было настоящей нашей жизнью все последнее время. И когда, подвигаемые отчаянием и творческим бессилием, мы осознаем все это, как-то сами собой всплывают и новые герои, и новые ситуации, и новая форма, и новый сюжет, и мы уже наперебой рассказываем друг другу, каким должен быть мир, в котором мы развернем действие. Не все, конечно, наши вещи написаны так – некоторые (особенно ранние) есть результат последовательной планомерной, далеко наперед рассчитанной работы. Но самые любимые наши повести («Трудно быть богом», «Улитка на склоне», «Гадкие лебеди») появились не из четкого замысла и хорошо разработанного плана, взяли начало не от изящно придуманной ситуации и не от оригинальной логической модели, а как раз вопреки всему этому.

6. Я понимаю, что сила фантазии зависит от таланта. Но есть и другая сторона этого вопроса: что больше всего возбуждает Вашу фантазию, какие источники ее поддерживают, где находите Вы самый богатый материал для нее?

Кто-то очень точно сказал: сновидение есть небывалая комбинация бывалых впечатлений. Почти то же самое можно сказать и о фантазии: фантазия есть способность переконструировать реальный мир так, чтобы получился новый мир – квазиреальный, управляемый, может быть, квазиреальными законами, но по-своему единый и лишенный внутренних противоречий. Поэтому главным и единственным материалом для работы фантазии является мир, в котором мы живем – если, конечно, понимать его широко, включая в это понятие и мир знаний, и мир идей, и мир человеческих переживаний. И поэтому, между прочим, фантазия фантаста и фантазия реалиста имеют общую природу и ничем по сути друг от друга не отличаются. Что же касается возбудителей фантазии, то самым мощным возбудителем, на наш взгляд, является чувство – ненависть, любовь, жалость, страх, радость.

7. Есть ли у Вас круг специального чтения? Чтения, без которого Вы бы стали терять квалификацию фантастов?

Такого специального круга у нас нет, и даже сам вопрос кажется нам странным. Хотя в общем-то понятно, о чем идет речь: если человек пишет о космических перелетах, ему надо быть в курсе научных достижений в этой области и читать соответствующую литературу. Но мы уже давно не пишем о космических перелетах, и свою квалификацию фантастов можем потерять теперь только одновременно с квалификацией писателей. Мы знаем случаи, когда писатели теряли квалификацию, но это происходило у них не из-за изменения круга чтения, а по совсем иным причинам.

8. Что Вы думаете о будущем фантастики как о своеобразной области современной культуры? О близких и дальних ее перспективах?

Реалистическая фантастика пребудет вовеки в будущем так же, как пребывала она и в прошлом. Ее судьба – это судьба литературы вообще. Можно даже предположить, что роль ее и удельный вес в общем потоке литературы возрастут вместе с возрастанием сложности нашего мира, ибо она по возможностям своим словно бы создана для отражений усложняющегося мира. Что же касается научной фантастики, то ее развитие целиком зависит от скорости прогресса науки и техники, от общественного реноме естественных наук. Например, когда и если (как предполагают некоторые специалисты по науковедению) развитие естественных наук достигнет стадии насыщения и интересы общества переместятся в другую область, научная фантастика захиреет и исчезнет вовсе как вид литературы. Впрочем, это – далекие перспективы. В ближайшие же десятилетия оба вида фантастики будут несомненно процветать. Реалистическая литература пасует, сталкиваясь с новыми проблемами нового мира – место человека во Вселенной, роль и сущность разума, проблемы космического человечества, различные варианты будущего, – всем этим занимается сейчас только фантастика, и читательский интерес к ней все возрастает, ибо этот интерес есть не что иное, как интерес к сложному миру, окружающему нас в нынешнюю эпоху гигантских социальных сдвигов и стремительно развивающейся научно-технической революции. А пока жив интерес к литературе, жива и литература: каждый новый писатель – в недавнем прошлом читатель.

9. В последние год-два появились ли в нашей фантастике произведения, которые можно было бы считать литературным событием?

На наш взгляд, нет. Но год-два слишком маленький срок. Много ли было за это время литературных событий в так называемой Большой Литературе?

10. Традиционный вопрос: какие книги готовите к печати? Над чем сейчас работаете?

Только что закончили новую повесть, которая будет называться, вероятно, «Дело об убийстве». Думаем над следующей.

Письмо Аркадия брату, 12 сентября 1969, М. – Л.

Дорогой Борик!

Нового практически ничего.

Клемента заканчиваю послезавтра: осталось четыре страницы.

Звонил вчера Нине, информация такая: все лежит без движения, Пискунов потребовал какой-то новый текст докладной записки, у Детгиза теперь новый куратор в ЦК, он пойдет туда.

Твой текст ответов меня вполне удовлетворил. Однако на вопрос о самой значительной вещи за последние год-два я намерен ответить: «Час быка» И. А. Ефремова. Может получиться немало смеху.

Читал ли ты в «Журналисте» подоночную статью Свининникова? Это гораздо хуже Краснобрыжего, это уже политические обвинения. А рыло у него на фото – втроем не обдрищешь. Где они таких набирают? Кстати, обратил ли ты внимание на то, сколько в этом году шума вокруг Стругацких? Фельетон Краснобрыжего, рецензия Лебедева, статья в «Огоньке» Дроздова, статья в «Совроссии», статья в «Литературке», статья Свининникова в «Журналисте». Ого! Шесть статей за шесть месяцев. Теперь еще следует ожидать ругательной статьи в «Литературке». Что касается «Комсомолки», то, мне кажется, они побоятся.

Познакомился с грековой, очень милый человек. Давал ей ОО, теперь дал ГЛ и подарил «Второе нашествие».

Реноме наше растет с появлением этих статей. Реклама, бля, реклама[164]164
  Перифраз из песни В. Бахнова «Коктебля» с «неопределенным артиклем „бля“» в рефрене типа «завода, бля, родного, бля, завода».


[Закрыть]. «Знание – сила» на коленях умоляют нас дать им что-нибудь, написать что-нибудь этакое, о светлом будущем. Я только отмахиваюсь. Вот Клемента буду предлагать во все журналы.

Сегодня совещание в Литфонде, будут решать вопрос, давать нам путевку или нет.

Вот и все дела. Обнимаю, твой Арк. Привет Адке.

Письмо Бориса брату, 16 сентября 1969, Л. – М.

Дорогой Аркашенька!

Получил твое письмо, отвечаю незамедлительно.

1. В «Неве» ничего нового. Саша в отпуске. Попов в бегах. Кривцов обещал мне позвонить, как только что-то произойдет. Пока не звонит, но может быть дело в том, что

2. Приехал Лешка, и мы теперь вкалываем со страшной силой. С огромным удивлением я убедился, что соскучился по работе, и даже над этим г… работаю с удовольствием. В общем, ухожу из дому в десять, возвращаюсь в восемь, и некогда даже смотаться в «Неву» – понюхать, как там и что, и забрать письмо из горького, где нас благодарят за ОО. Теперь черновик первого варианта уже готов, мы пошли по второму разу, надо успеть к первому октября.

3. Г-на Свининникова не читал и первый раз о нем слышу. Хрен с ним. А вот почему не слышно Нуделя? Ариадны? Когда-то ты мне писал, что они готовят статьи в Литературку. Неужели рядом с плохой статьей в Литературку не пропихнут хорошую?

4. Что происходит в Детгизе, я не понимаю. Ты, по-видимому, выпустил какую-то информацию, имевшую место в августе-начале сентября. Ответь, пожалуйста, на следующие конкретные вопросы: а). Подтвердилось ли, что Пискунову никто указаний сверху не давал? б). Если нет, то кто давал? в). Если да, то что теперь говорит Пискунов и, вообще, за чем дело стало?

5. Что – конкретно – известно о статье Шилейки?

6. Насчет «Часа Быка» – что ж, давай. Только вопрос-то там формулируется: «выдающееся ЛИТЕРАТУРНОЕ явление». Надо бы как-нибудь обтекаемо. Вроде «очень интересным нам представляется… и т. д.» А то уж больно нахальная лесть получится. Тоже мне – литературное явление.

Ну вот, пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись]

P. S. Ленке привет.

Письмо Аркадия брату, 19 сентября 1969, М. – Л.

Дорогой Борик!

Равномерно получил ТВОЕ письмо и НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО же отвечаю.

1. В прошлое воскресенье закончил наконец перевод Хола и в понедельник отнес в «Мир». На последней странице в машинке отскочила буква «о», сидел без машинки до вечера среды, потом пришел мастер и починил. ОООООооооОООО. Неплохо, да? Я, впрочем, подозреваю, что перевод опять вернут на доработку, хотя я на этот раз полностью сохранял весь словарь и стиль оригинала, не нарушая при этом русского словосложения. Ну, вот тогда можно будет с текстом порезвиться.

2. Г-н Свининников, как только что выяснилось, является чином в ЦК ВЛКСМ, который присутствовал при разговоре Шилейко в Большом ЦК. Шилейко узнал его по рылу (там фото).

3. Статья Шилейки набрана и лежит в «Комсомолке». Но начальство тянет и не решается, чинит всякие препоны. Почему – неясно. Отговаривается тем-де, что ВНМ не читали и должны сперва получить собственное представление.

4. Очень порадовала статья Файнбурга[165]165
  Файнбург З. Иллюзия простоты // Лит. газ. (М.). – 1969.– 10 сент.


[Закрыть], первая умная статья за много лет существования фантастики. Надо сказать, что ЛГ даст еще две полосы на фантастику. В последней, вероятно, будет нам врезано. Это я не из информации, а по логике вещей.

5. Пискунов по-прежнему не мычит и равно не телится. Наверное, совершенно обалдел от разноречивых отзывов. Нина настаивает на следующем плане: ММ возвращается на той неделе, они вместе идут к Пискунову на приступ, если же ничего не выйдет, тогда пойду я и учиняю скандал. Кроме скандала нет средствий вытянуть из него, что к чему. А надо вытянуть у него, куда ведет цепочка.

6. Путевку дали с 20-го октября. Решили поехать. А в первых числах, видимо, приедем на недельку с Ленкой.

Вот пока всё. Привет Адке. Жму, твой Арк.

Письмо Бориса брату, 19 сентября 1969, Л. – М.

Дорогой Аркашенька!

До какой жизни я дошел: заглядываю с дрожью в почтовый ящик и радуюсь, что письма от тебя нет. Я понимаю это так, что тебе просто не о чем писать за неимением новостей, и дрожь моя проходит.

1. У меня дела обстоят хуже: у меня новости есть. Сегодня я звонил Попову. Не буду передавать тебе весь разговор, состоящий из похвал и лживых расшаркиваний. Даю выводы: повесть ДоУ асоциальна, а потому совершенно невозможно говорить сейчас о заключении договора. Давайте подождем до декабря, положение с портфелем редакции выяснится и, если в портфеле не окажется некой СОЦИАЛЬНОЙ повести, тогда можно будет (и с удовольствием конечно) взять вашу асоциальную (предварительно, естественно, введя туда фашистов вместо гангстеров для придания хоть минимума социальности).

2. Немедленно после этого разговора я позвонил Дмитревскому. Поговорили о том, о сем, я изложил решение Попова. Дмитревский немедленно повторил свое предложение взять ДоУ в «Аврору» (он предлагал это еще весной). Я не отказался, но объяснил, что есть еще «Юность» и что мы хотели бы отдать вещь туда, где ее меньше сократят.

3. Я прекрасно понимаю, что первым твоим движением будет сесть за машинку и сообщить мне, что на «Юность» рассчитывать не следует, а потому… и т. д. Однако же, «Юность» толще «Авроры» раза в полтора. Если в «Юности» взяли бы ДоУ, сократив ее листа на два, это было бы все-таки лучше, чем терять в «Авроре» листа четыре. А потому умоляю: свяжись с «Юностью», все выясни и подробнейше отпиши. А если бы ты возобновил попытки пробиться в «Дружбу народов», было бы еще лучше. У меня от твоих писем осталось ощущение, что ты совсем отчаялся. А по-моему, отчаиваться нечего. Просто настало время, когда надо больше, значительно больше бегать, чтобы тебя напечатали. Вот и давай бегать. Между прочим, не стоит ли подумать о ДОУ и Детгизе?! В «Мир приключений» ее, а? Что ж, если родина потребует сделать вариант для детей и юношества. Как Толстой с «Аэлитой».

4. Мы с Лешкой догрызаем первый вариант. Рассчитываем закончить в воскресенье, а между делом строим фантасмагорические планы об экранизации как ХВВ (политического детектива), так и «Чингиз-хана» (антикитайского исторического фильма).

5. Вчера мне позвонили из СП и попросили встретиться с каким-то японским фантастом. Я спросил, не путают ли меня с моим братом-японистом. Мне ответили: нет, япошка, мол, разбирается, но поскольку он в Ленинграде, то хочет встретиться именно со мной. Я так и не понял, встречался ты с ним или нет, и, чтобы не вышло неловкости (а также потому, что очень просили), согласился. Вот ужо завтра встречусь. О чем с ним говорить, ума не приложу. И что ему дарить – тоже. Если ты с ним, к примеру, встречался, то перевертыш, уж наверное, подарил. Черт знает, что за ситуация.

6. А статья Файнбурга – прелесть! На Дмитревского она произвела большое впечатление. Статья же Лады – еще большее. Он теперь вообще считает, что дело в шляпе. Раз такой чуткий человек, как Чаковский, публикует все это, то… Я, естественно, с ним не спорил, но сильно боюсь, что самые жестокие чудеса еще впереди.

7. Все результаты исследований по «Юности» сообщай всескорейше, архибыстро. Жду твоего письма (подробного) не позже среды.

Вот пока и всё. Крепко жму ногу, твой [подпись]

P. S. Ленуське привет.

P. P. S. Как, черт возьми, обстоит дело с книгой о коммунизме? В пятый раз тебе этот вопрос задаю! Совсем тебе на мои вопросы наплевать стало.

Письмо Бориса брату, 25 сентября 1969, Л. – М.

Дорогой Аркашенька!

Имеют место кое-какие новостишки, хотя и мелкие.

1. Вчера, договорившись с Дмитревским, поехал в «Аврору», отвез ДоУ. Дмитревский там меня широко представил, заставил пожать всем руки, и с часок мы беседовали с главредом – Ниной Сергеевной Косаревой. Беседа прошла в теплой, дружеской обстановке. Нина Сергеевна, по-видимому, плохо представляла, с кем имеет дело, а потому была весьма разговорчива и выдала кучу редакционных тайн. Во всяком случае, у меня создалось впечатление, что с ее точки зрения, во всяком случае, фамилия Стругацкий не является одиозной. Надо отдать должное нашему Колченогу – он вел себя прекрасно, дай бог, чтобы так вели себя в аналогичной ситуации наши лучшие прогрессивные друзья. Обещал, что будет пробивать повесть всячески и даже постарается, чтобы пустили без сокращений – мелким шрифтом. Ладно, посмотрим.

2. Только что звонил я Брандису. Статью для ЛенПравды он написал и завтра понесет в редакцию. Честно говоря, я не думаю, чтобы сейчас ее опубликовали: Попов зря не отказывает авторам, какой-то шумок идет, надо полагать, и в нашем обкоме. Во всяком случае, Брандис очень возмущался «Журналистом», сообщил заодно, что в том же девятом номере статья о Войнич является плагиатом с какого-то Таратуты, а также заметил, что послал свою реплику в ЛитГаз (в рамках дискуссии о НФ, не по поводу Свининникова) и что давеча из ЛитГаз пришло сообщение, что материал используют. Будем надеяться, что Брандис будет достаточно смел и это будет еще голос ЗА. Да, они с Дмитревским, кажется, пробили-таки ежегодный сборник НФ в ленинградском Детгизе – 20–25 а. л. Брандис с ходу предложил дать туда ДоУ. Я, естественно, не возражал и выразил мнение, что и ты возражать не станешь. Но это будет, если будет, только в 71-м, и, что хуже всего, договор там, кажется, не заключают. Впрочем, посмотрим.