Текст книги "Дабл Ю: служебный роман (СИ)"

Автор книги: Анна Жилло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 17

Юля

Разумеется, я не собиралась на день рождения Макса с Владом, но тот, узнав, что я иду в ресторан, устроил сцену. Нет, не скандал, а такое… чисто манипуляторское: мол, меня его друзья знают, а мои его нет. Видимо, я не считаю наши отношения серьезными, если не нахожу нужным знакомить их с ним.

Иногда бывает такое: понимаешь, что тебя вертят на одном месте, и надо бы послать в далекую южную страну, но не прикопаешься, потому что формально не к чему, все так и есть. Да, из моих знакомых Влада действительно никто не знал, кроме нескольких однокурсников, с которыми я уже и не общалась. А вот он меня нередко брал на какие-то шумные тусовки, представляя как свою девушку.

– Ну у тебя такого желания и не было никогда. Знакомиться, – я попыталась отбить атаку, но не вышло.

– А теперь есть, – заявил он с обезоруживающей улыбкой. – Или ты меня стесняешься?

Если бы я собиралась с ним порвать, это, возможно, был бы неплохой повод. Но я не собиралась. Поэтому взяла телефон, набрала Макса и спросила, нельзя ли прийти в формате «плюс один».

– Да не вопрос, – после секундной заминки ответил тот. – Зал на пятьдесят человек, а я пригласил сорок. Хоть увидим твоего таинственного Влада.

Я вполне так поняла, почему он запнулся. Не только потому, что лишний гость – лишние расходы. Если бы дело было в этом, так и сказал бы: извини, Юля, заказано на конкретное число людей. Наверняка своему дружку доложит. Ну и плевать. Убью сразу всех зайцев. А если Влад начнет делать козью морду, скажу, что сам навязался, какие претензии.

Я не учла только одного – что и Юра придет «плюс один». То ли мне назло, то ли чтобы избежать насмешек дорогих коллег, которые точно отвели бы душеньку в зубоскальстве. А может, тоже решил убить всех зайцев сразу. Хоть я и старалась не показывать, но сама не ожидала, что настолько типнет. Если бы девушка была вроде Лариски, может, так сильно и не задело бы. Но она оказалась очень милой. Не только красивой, но и чертовски обаятельной. Мужики таращились на нее все – поголовно. И Влад в том числе, так что я даже не могла точно сказать, что взбесило сильнее. И хотелось бы пожелать ей чего-нибудь… эдакого, но не получалось. Наоборот, было ее жаль.

А еще у меня была возможность к каждому тосту мысленно добавить свою дежурную мантру: «и за то, что я все сделала правильно». Судя по тому, как эта парочка себя вела, вряд ли они познакомились накануне. Наверняка и в отпуск вместе ездили. А я что-то себе такое выдумывала, идиотка. Кобель и есть кобель. И бабы у него, оказывается, не только на работе, но и за периметром. Так что очень удачно Влад со мной напросился. Никаких больше иллюзий не осталось.

Что касается Макса, то он тоже поглядывал на эту красотку, но осторожно, чтобы не засекла его заечка Зоечка.

– Фокин ебнулся, – сказала, глядя на нее, Кристина. Тихонько, мне на ухо. – Эта шпала его сожрет и не подавится.

Про шпалу она попала в точку. Макс был выше среднего роста, метр восемьдесят или около того, а Зоя в туфлях без каблука вровень с ним. Худая длинноволосая блондинка лет двадцати пяти, ярко накрашенная и так же ярко одетая, с капризно-скучающим выражением кукольного личика. Ее явно раздражало то, что в центре внимания вовсе не она.

М-да, Макс, и как тебя только угораздило? Хотя кто бы говорил. У любви, определенно, очень злое чувство юмора. И я домой приехала такая же злая, но совсем без юмора. И без Влада, который рано утром собирался куда-то ехать. Даже спрашивать не стала куда, настолько было до одного места.

Это была не ревность, а именно злость. На Юру, да, но на себя больше. За то, что перед отпуском чуть не поплыла, каждый день сидя с ним рядом. Поэтому надо Ларочке в ножки поклониться за то, что своим тотализатором вовремя меня остановила. И Владу, который напросился со мной.

Разумеется, в понедельник с утра все обсуждали этот триплекс: Юру с его девушкой, меня и Влада, Макса и Зою, причем последним уделялось внимания меньше всего. От тех, кто был в ресторане, информация разлетелась по всему офису.

– Да, креативненько получилось, – заметила Кристина, дождавшись, когда Генка выйдет, а Макс закроет свою дверь. – И хорошо, что ты пришла с парнем. Иначе сидела бы как оплеванная. Юрик в своем репертуаре. Я даже не очень удивилась. Нет, удивилась, но только тому, что на этот раз бабу на стороне подобрал. Видать, у нас подходящие кончились. Ну а что? Он Доброву уже больше трех месяцев назад бортанул. Ты не даешь, что ж ему, сидеть, дрочить и плакать? Но красотка, да. По мелочам не разменивается.

– Да мне по фигу, – буркнула я.

– Угу, угу, – хмыкнула она. – Тогда лицо попроще сделай. Чтобы соответствовать пофигу.

До самого кофе-брейка параллельно работе я занималась аутотренингом, повторяя раз за разом, что мне пофиг, похрен, похер, похуй и так далее. Помогало слабо, пока не углубилась в теорию вопроса: почему «пофиг» и менее приличные аналоги пишутся слитно, а вот «по фигу» раздельно. Четкого объяснения не нашла, но внимание переключилось.

Двойной стук раздался, когда я с увлечением читала научную статью, в которой подробно разбиралось различие между именной группой «на хуй» со значением обстоятельства места, наречием «нахуй» и омонимичным междометием. Видимо, эта чрезвычайно полезная информация и помогла мне удержать похуистическое лицо, не отвлекаясь на внешние раздражители.

– Привет, Юра!

И обратно в текст – укреплять себя в абсолютном похуизме.

Да гори оно все огнем. Абсолютно все. Весь мир.

Впрочем, надолго этого просветленного дао не хватило. Хотя бы уже потому, что со всей неотвратимостью подступала годовщина маминой смерти.

***

Во вторник Макс дежурил в академии, поэтому я заранее предупредила, что в среду приду к обеду. Могла вообще взять отгул – за тот месяц, пока впахивали на проверку, накопились переработки. Но у меня было занятие с оленями, перенести – сбить весь график.

С утра я поехала на кладбище. Маму похоронили на Большеохтинском, в могиле ее родителей. К началу службы в церкви я не успела, отстояла конец, подала записку на панихиду. У ворот бабульки продавали осеннюю рассаду и искусственные цветы, но я прошла мимо. Пластиковые никогда не любила, а бархатцы все равно не приживутся – по ночам уже холодно. Сначала накроет листьями с ясеня, потом снегом… До весны. А там посажу что-нибудь.

До нашего участка надо было пройти все кладбище наискосок. Ясный, солнечный, теплый день… Совсем не такой, как год назад. Если бы тот был таким, как сейчас, ничего не случилось бы.

Я собрала в мешок сухую траву, листья, всякий мусор, насыпавшийся с деревьев. Принесла воды, помыла плиту памятника, еще дедушкиного, на которую добавили имена бабушки и мамы. Потом, надев перчатки, подкрасила ограду. Мелкие хлопоты, отвлекающие от того, что стояло за спиной, дышало в затылок. Но вот я осталась с ним один на один – и пришлось посмотреть ему в глаза.

Присев на корточки, я уткнулась лбом в холодный серый гранит.

– Мама, мамочка, – шептала я, гладя полированный камень, – ну как же так вышло? Ты же столько еще всего собиралась сделать, помнишь? Говорила, что выйдешь на пенсию и будешь ездить по всему миру. И книгу напишешь. И пойдешь на курсы рисования. А еще говорила, что у меня родится дочка, такая же рыжая, и ты будешь с ней возиться. Будешь показывать ей Питер, гулять с ней на Стрелке и считать зверей на памятнике Крылову. И в Эрмитаж водить. И в Русский музей. Помнишь? Если бы ты знала, как мне плохо без тебя! Как я скучаю! И знаешь, я не могу поверить, что тебя нет. Как будто ты где-то далеко и не можешь приехать. Пожалуйста, прости меня! Разве я могла подумать, что так выйдет?

А в ответ лишь ветер шелестел листьями, да щебетала тихо какая-то птица, как будто жаловалась, что время бежит слишком быстро, что уже осень, да и зима совсем близко.

Если бы я могла плакать… Просто выплеснуть все свое горе, всю боль, чтобы она вылилась со слезами. Останется пустота, заполнится грустью и светлой памятью. Но этот разбухший внутри пузырь – он давил, мешал дышать, не давал радоваться жизни и думать о будущем. Тогда, год назад, рыдала Света, мамина сестра, плакали сослуживицы и соседки. Даже двоюродный брат Филипп, суровый мужик, хлюпал носом на похоронах. И только я словно превратилась в камень. Боль и вина грызли изнутри, не находя возможности выйти.

Я отрабатывала свои смены в клинике, делала все, что нужно, а потом возвращалась домой, ложилась на диван и смотрела в потолок. Иногда что-то ела. Приезжал Влад. Нет, он не утешал, ничего не говорил, но мне это было и не нужно. Просто чтобы кто-то находился рядом. Я цеплялась за него, балансируя на краю пропасти. В те месяцы он даже и не пропадал никуда… кажется. Или я не замечала? Да нет, заметила бы, если бы вдруг снова исчез, потому что стало бы не за кого держаться.

Начало понемногу отпускать только после Нового года – первого без мамы. Влад вытащил меня в ночной клуб, в шумную компанию. Я упиралась, но все-таки сдалась. Оказалось – и это стало открытием, – что за границами моего сжавшегося до размеров грудной клетки мира как ни в чем не бывало идет жизнь. Такая же, как и прежде.

Я научилась жить с болью и виной. Точнее, поверх них. Но они никуда не ушли. Человек привыкает ко всему, и к боли тоже. Чаще она была тупой, дремала в глубине. Иногда просыпалась и обжигала изнутри раскаленными иглами. Но и к этому я тоже привыкла.

Приехав на работу, я занялась накопившимися делами: чатом, проверкой и коррекцией приказов, потом пошла заниматься с юзерами. Все как обычно – четко, спокойно, с улыбкой. Но это была только моя оболочка, которая действовала на автопилоте. На самом деле я по-прежнему оставалась там – на кладбище, уткнувшись лбом в гранитный памятник. И еще глубже – в той минуте год назад, когда ответила на звонок с незнакомого номера и услышала женский голос, спросивший, кем мне приходится Елена Сергеевна Шубина.

Надо просто пережить этот день. После работы за мной заедет Филя. Посидим, вспомним, помянем вчетвером: он с женой, я и Света. Вернусь домой и лягу спать. Завтра станет легче. Должно стать. Пусть и не намного.

– Юль, ты как вообще? – спросил к концу дня Макс, выйдя в куртке из своего закутка.

– В порядке, – кивнула я. – Уходишь?

– Да. Поедем с Зоей квартиру смотреть. Моя маленькая, и ей до работы далеко.

– Решили жить вместе? – в другое время я, может, проявила бы больше интереса, но сейчас спросила только потому, что он наверняка этого ждал.

– Пока да, а там видно будет.

– Ну поздравляю.

Он ушел, и я осталась с Генкой: Кристина засела с сыном на больничный. Мне с самого начала некомфортно было находиться с ним в отделе вдвоем, а сейчас и подавно. Ушла бы, но Филя обещал приехать к половине шестого – почти через час. Пришлось стиснуть зубы и сделать вид, что страшно занята работой, хотя в голову уже ничего не лезло. Просто сидела и бездумно тасовала папки в программе.

– Пойду перекурю, – Генка встал и потянулся.

– Угу, – буркнула я не без облегчения: перекуры у него затягивались как минимум на полчаса, а там уже и время уходить.

Дождавшись, когда дверь за ним закроется, я закрыла ноут, уперлась лбом в сложенные на столе руки и провалилась в какое-то странное оцепенение. И даже не сразу среагировала, когда после короткого двойного стука щелкнул замок.

Глава 18

Юра

Сначала я подумал, что она плачет. Но Юля подняла голову, обернулась – глаза были сухими, а вот на лице такое отчаянье, что в паху мгновенно образовалась наледь. Так бывает, когда при тебе кто-то прищемит дверью палец. Или когда кому-то плохо, а ты прекрасно знаешь, почему и каково это.

– Юля?..

Я запнулся, не зная, как спросить.

«С тобой все в порядке?»

Очевидно же, что нет.

«Что случилось?»

И это я тоже знал – что. Отозвалось изнутри тем самым, что так и не прошло за двадцать с лишним лет. Я сейчас чувствовал ее боль как свою.

Подошел, подвинул к ее столу стул, сел рядом. Юля опустила глаза, стиснула правой рукой левую, но я успел заметить, как дрожали ее пальцы. И губы – тоже.

– Сегодня… годовщина, – сказала она через силу. – Год. Мама… Авария. Я ездила на кладбище утром.

– Я знаю, Юль.

– Ей надо было на встречу. Тогда. Она в газете работала, редактором. Был сильный дождь. Гроза. Она поехала на такси. Грузовик занесло со встречки.

Говоря короткими рваными фразами, Юля смотрела куда-то сквозь меня, явно ничего не видя. Только то, что было в прошлом. Я разжал ее судорожно, до белых костяшек сжатые пальцы, накрыл их ладонью.

– Мне позвонили. Из больницы. Я никак не могла поверить. Все думала, что это какая-то ошибка. До сих пор не могу. Утром смотрела на памятник и думала: нет, она не там. Она просто уехала куда-то. Далеко.

Юля тяжело дышала, так же судорожно и рвано, на грани всхлипа, с трудом сглатывала слюну – горло перехватывало спазмами.

Ты что, боишься плакать при мне? Стесняешься? Глупая, плачь, будет легче. Уж я-то знаю.

Выдернув пальцы из-под моей ладони, она резким движением смахнула с лица волосы, задела локтем лежавшую на столе ручку, и та, прокатившись с мерзким граненым звуком, упала на пол. Юля встала, подобрала ее, бросила на стол и осталась стоять, держась за край. Я тоже поднялся, сделал шаг – всего один шаг! – и обнял ее.

– Я тогда была дома. В тот день. Выходной на работе.

Она дрожала все сильнее, и я осторожно поглаживал ее по спине. Ноль эротики, вообще ноль. И даже не для того, чтобы успокоить. Это означало: говори, я здесь, рядом, я слушаю. Тебе нужно, говори. И злость: неужели этот твой козел за целый год не нашел времени или желания выслушать тебя? Да нахер он вообще тебе нужен, Юля? Только трахаться?

– Я сказала… – она уткнулась в мое плечо. – Сказала, что она вымокнет, пока до метро дойдет. Что надо вызвать такси. Она не хотела. Говорила, что дождь уже меньше, добежит. Тогда я… сама вызвала. Я сама вызвала ей такси! Если бы не я…

И тут она наконец разрыдалась – громко, взахлеб. Промелькнуло, что пиджак мой наверняка превратится в поп-арт – да вот вообще насрать! Потому что сам чуть не разревелся с ней за компанию.

Блядь, я помнил это черное, душное, изматывающее чувство вины – бессмысленное, неподдающееся никаким объяснениям и усилиям избавиться от него. Бедная, как же она за этот год изгрызла себя!

Я гладил ее по спине, по волосам, а когда плач стал тише, сел на стул и потянул к себе на колени. Абсолютно ничего такого не имея в виду и не думая, как это выглядит. Да она и не сопротивлялась.

– Юль, посмотри на меня, – я убрал упавшие на ее лицо пряди.

Всхлипнув, она подняла глаза.

Господи, какая же она сейчас была страшная! Вся в пятнах, глаза красные, тушь потекла, нос распух. Вот в этот-то момент я и понял, что люблю ее. Как будто что-то с щелчком встало на свои места, плотно в пазы, без единого зазора.

– Я знаю, что это такое. Моя мама умерла, когда мне было восемь, – ее зрачки расширились, губы испуганно приоткрылись. – У нее было больное сердце, с детства. Врачи категорически запретили рожать, но ей очень хотелось ребенка. И она родила. Меня. С каждым годом ей становилось все хуже и хуже, ничего не помогало. И однажды скорая просто не успела. А на похоронах я услышал разговор каких-то теток: не стала бы Оля рожать, может, и прожила бы подольше. И я винил в ее смерти себя.

– Нет, Юр, – с горечью усмехнулась Юля. – Это совсем не то. Это было ее решение, и ты точно ни в чем не виноват. А вот я…

– А я разве говорю, что это одно и то же? Я сказал, что знаю, каково это – винить себя в том, в чем ни хера не виноват. И сколько угодно можно себе это говорить. И другие будут это говорить. Но иррациональное чувство вины – такая сука, что ты головой понимаешь, и все равно жрет: если бы не я… Как-то очень давно попался отрывок из чего-то, кажется, китайского. Путник откинул с пути камешек на горной тропе, а тот вызвал обвал и разрушил деревню, где его ждали родные. Очень сильно зацепило. Искал потом, не нашел.

– И как ты справился? – Юля шмыгнула носом. – Ты ведь еще совсем ребенком был.

– А кто сказал, что я справился? Ты говорила, тебе кажется, что мама куда-то уехала. Мне до сих пор так кажется. Двадцать три года. И знаешь, может, это даже и неплохо – думать, что она жива, что видит и слышит меня. А вина… Я просто научился с этим жить. Иногда накрывает, но я же юрист. Напоминаю себе, что раз не было ни умысла, ни неосторожности, нет и вины. Можно быть причиной чего-то, но при этом не виной.

– Помогает?

– Ты знаешь… да, помогает. Попробуй, должно помочь.

– Спасибо, Юра.

Она вдруг сообразила, что сидит у меня на коленях, смутилась, покраснела, вскочила. И тут же открылась дверь – ввалился крокодил Гена. Секундой раньше – вышло бы очень пикантно. Да и так получилось двусмысленно: Юля стояла рядом со мной, почти вплотную.

– Ах, пардоньте, что помешал, – оскалился он, но увидел ее зареванное лицо и осекся.

– Давай домой тебя отвезу, – я притворился, что вообще не заметил его появления.

– Да нет, Юр, спасибо, – Юля последовала моему примеру. – За мной сейчас брат двоюродный приедет. Тетя ждет, мамина сестра. Помянуть.

Она надела плащ, взяла сумку и пошла к двери. Я вышел следом и, глядя ей в спину, подумал, что мне абсолютно наплевать, что там себе представил утырок Геночка. И даже если он разнесет по всему офису, что я трахал Юльку на столе, все равно наплевать.

Потому что сейчас случилось что-то очень важное. Что-то изменилось. Я не сомневался.

***

Прошел день, другой, неделя, и я понял, что в чем-то ошибся, а в чем-то нет.

Между нами с Юлей не изменилось ровным счетом ничего. Она была все такой же мягко доброжелательной, здоровалась, улыбалась, о чем-то говорила, отвечала, если спрашивал. Не более того. Между нами по-прежнему была прозрачная стена. Уже не ледяная, но прочная. Как будто не обнимал ее, когда она рыдала в плечо, сидя у меня на коленях. Как будто ничего этого не было.

А вот с ней самой что-то происходило. Что-то тонкое, неуловимое. Я не смог бы этого объяснить, но чувствовал – даже за те несколько секунд или несколько минут, когда видел ее. Так смотришь на небо – все те же серые тучи, но словно чуть-чуть светлее.

Мне хотелось думать, что после нашего разговора Юлю пусть немного, но отпустило, что ей стало легче. Хотелось надеяться, что даже если она не избавится от чувства вины полностью, все равно научится жить с этим так, чтобы не прибивало к земле, не мешало радоваться, думать о будущем.

Я вспоминал слова Милки: влюбиться – это же такой кайф, даже если без взаимности. Наверно, у женщин все по-другому. Иногда это и правда было так. Утром радовался тому, что приду на работу и увижу ее. Просто увижу, перекинусь парой слов. Хотелось, чтобы у нее все было хорошо. Пусть даже не со мной – но чтобы хорошо.

Просто идеальный любящий мужчина. Облако в штанах – правда, Владимир Владимирович?

А на следующий день я просыпался под артобстрел дождя и ненавидел весь белый свет. И себя. И ее – потому что она такая дура. Потому что она со своим сраным ушлепком Владиком. Раньше как-то получалось ставить блок и не думать об этом. Теперь при одной мысли темнело в глазах от ревности и злости.

Ты и правда его любишь? Его?

Дура!

Нахрен ты вообще мне сдалась?!

Смотрел на часы – одиннадцать. И шел к Максу.

Секундная готовность перед дверью. Надеть улыбку, подтянуть, как трусы, чтобы не сползала. Тук-тук, кто в теремочке живет? Карточку к замку.

– Всем привет!

Конфеты на стол, кофе в кружку. Взглядом – мимо Гены, мимо Кристины, на нее. Как маньяк с ножом.

Дура, ненавижу!

 
Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен, —
а самое страшное
видели —
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?
Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!
 

Шел с кружкой к Максу, закрывал дверь. Разговаривал с ним, а сам смотрел сквозь стекло на нее. Такое же стекло, как между нами. Нет, не такое. Между нами – крепче. Бронированное, пуленепробиваемое, блядь!

И все же я с настырностью кретина пытался его пробить. Конфеты приносил только те, которые она любила. Однажды потихоньку засунул ей в сумку банку верескового меда. Ловил на выходе, предлагал подвезти. Она отказывалась. Один раз набрался наглости и спросил, не хочет ли куда-нибудь сходить. Молча покачала головой с таким видом, будто ляпнул какую-то жуткую глупость и непристойность.

 
Значит – опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.
 

Эти рваные строчки-обрубки, которые уже знал наизусть, вдоль и поперек, Маяковский писал про меня. Я сам был изнутри таким же разодранным – в клочья, в лохмотья, в кровь. Шел после работы в тренажерку или куда-то в бар, а потом все равно возвращался домой – как та собака, зализывать свои раны.

А может, ты ждешь чего-то совсем другого, Юля? Откуда я знаю, чего ты хочешь. Может, подловить тебя где-нибудь в безлюдном коридоре, впечатать в стену и целовать до треснувших губ? А там уже как пойдет.

Накручивал себя так, что сам начинал бояться своей дури.

А потом вдруг буря сменялась штилем. Мертвым.

Море уходит вспять, море уходит спать…

Да пропади оно все пропадом. И правда, сколько можно стучать лбом в закрытую дверь?

Смирись, Юра, ты ей не нужен. Даже если ее к тебе и тянет. Если бы она была одна, может, это и сработало бы. Но когда у женщины в наличии годный секс, голова всегда переиграет другое место. И подсказывает эта самая голова, что лучше хрен… то есть синица в руках постоянно, чем журавль ненадолго. Ну а в то, что как раз может быть и надолго, она не верит. И сложно ее винить.

Потому что сам виноват. На этот раз действительно сам. И ничего с этим не поделаешь.

Так прошел октябрь, а потом меня завалило работой – очень кстати, чтобы не думать.

В медицине судебные иски такая же неизбежность, как дождь осенью. Помимо дефолтного человеческого раздолбайства, есть еще элементарная невозможность вылечить всех. И неспособность некоторых принять этот факт. Любой судебный процесс, тем более проигранный, – это удар по репутации медучреждения. Я насобачился влет отличать перспективные для истцов дела и обычно сводил их к досудебным претензиям. Но получилось так, что свалилось одновременно два очень серьезных иска, которые, несмотря на все мои усилия, ушли в суд.

Одно дело я все же рассчитывал выиграть. Анафилактический шок при наркозе был прикрыт двойной записью об отсутствии аллергических реакций: в карте пациента и в карточке анестезиолога. Предугадать такие вещи невозможно. К тому же пациент выжил, хотя лечиться ему пришлось долго и серьезно. А вот со вторым случаем все было очень и очень печально. Человек умер – и достаточно непростой человек, из городских властей.

Врач, делавший гастроскопию, увидел признаки того, что язва желудка на грани прободения. По-хорошему, нужно было тут же вызвать скорую и отправить пациента в стационар, но он ограничился записью в карте и в заключении. Ну и какими-то устными рекомендациями, которые к делу не подошьешь. Ночью язва прорвалась, срочная операция не помогла, а родные выкатили иск, что прободу спровоцировали неквалифицированные действия при эндоскопии.

Три независимые экспертизы pоst mоrtem в мнениях разошлись, но, учитывая все факторы, надеяться на благополучный для нас исход не приходилось. Хоть из-под себя выпрыгни. Я просмотрел миллион прецедентных дел, с кем только не советовался – безуспешно. Задача свелась не к выигрышу, а к минимизации ущерба.

Все было плохо, но, как известно, нет худа без добра. На страдалища у меня просто не оставалось ни времени, ни сил.