Текст книги "Дабл Ю: служебный роман (СИ)"

Автор книги: Анна Жилло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава 39

Декабрь 2017 года – январь 2018 года

Юля

– Ты с Юрой будешь Новый год встречать?

– Да, Свет, – включив громкую связь, я сцеживала молоко, которого, как мне казалось, с каждым днем становилось все больше и больше. – Только я так устала, что мне уже никакого праздника не надо. Буду просить у Деда Мороза, чтобы как-нибудь выспаться. Знаешь, чего больше всего боюсь? Что сяду Тёмку кормить, усну и уроню. А уж если ложусь, то засыпаю раньше, чем оказываюсь в горизонтальном положении. Мне даже с открытыми глазами сны иногда снятся, прямо на ходу.

– Ничего, Юлечка, скоро станет легче.

– Правда? – скептически хмыкнула я. – А у меня такое чувство пока, что чем дальше, тем страшнее. Как в сказке.

– Это от усталости. Потерпи немного.

– Да куда ж я денусь? Могло быть и хуже. Юра приезжает почти каждый день после работы, помогает.

– Какой котик! – умилилась Света. – Я думаю, хорошо, что Влад твой слился. Фиг бы он тебе вот так помогал.

– Наверно… Ладно, Светочка, с наступающим! Я Фильке звонить не буду, передай им тоже, когда придут к тебе. Всего вам всем самого доброго в новом году!

Нажав на отбой, я закончила свою дойку, заглянула к спящему Тёмке и вернулась в гостиную, где рядом с елкой стоял полунакрытый стол. Елку накануне принес Юра, и мы даже умудрились ее вдвоем нарядить. Стол я накрывала с самого утра, хотя, казалось бы, чего там накрывать на двоих. Но вот так: поставила две тарелки – убежала. Положила две вилки – убежала. Договорились, что готовить ничего не буду, он все привезет.

На стуле висело платье, которое я собиралась надеть. Померила – и чуть не заплакала. Везде мешком, а в груди не застегнулось. Минус шесть кило за три недели. Кости торчат, щеки и глаза провалились, зато сиськи пятого размера, перевешивают при ходьбе. Ужас! Хотя Юра уверял, что я все равно самая красивая.

Вздохнув тяжело, я убрала платье в шкаф. Достала старые, еще школьные, брюки, которые чудом не выбросила, и мамину свободную блузку.

Господи, как же хочется спать! Глаза сами закрываются. Прилечь бы на минуточку.

Я нисколько не преувеличила, сказав Свете, что выспаться – мое единственное желание. Все остальное меркло по сравнению с этим. Юра, когда целовал меня, заводился не на шутку, хотя и знал прекрасно, что я еще долго буду ни на что не пригодна. Мне было приятно, но… спать хотелось больше, и я то и дело куда-то проваливалась.

Спящая царевна, растакую-то мать!

– Я могу… авансом, – как-то предложила я. Не без смущения, поскольку в моем представлении интим должен был начинаться немного иначе.

– Заманчиво, – рассмеялся Юра. – Но ты ведь уснешь в процессе.

– Боже-е-е… – я аж застонала, представив эту картину, и уткнулась носом ему в плечо.

– Юль, перестань, – он продолжал заливаться, закрыв лицо ладонями. – Я подожду. Дольше ждал.

Поставив на стол два бокала, я поняла, что или подремлю хотя бы пятнадцать минут, или Новый год отменяется. До следующего кормления еще было время, Тёма проснулся, но лежал молча и спокойно таращился на мобиль. Он сегодня вообще был какой-то тихий, и это настораживало гораздо сильнее, чем его постоянные вопли, к которым я уже почти привыкла.

Положив на спинку дивана радионяню, я легла и тут же уснула. Разбудил скрежет ключа в замке: второй комплект отдала Юре еще в первую неделю после выписки. Он собирался приехать к девяти. Получалось, что проспала почти час! Тёму кормила не по будильнику, но все равно выходило примерно в одно и то же время, а тут уже минут сорок сверху набежало.

– Уснула, – выйдя в прихожую, я поцеловала Юру. – И Тёмка не разбудил. Как-то подозрительно.

– Будешь кормить? Давай, я с едой пока разберусь.

Тёмыч все так же лежал, смотрел в потолок и на меня не среагировал. Стало совсем не по себе, аж под ложечкой засосало. Взяла на руки, коснулась губами лба – теплый. Измерила температуру – тридцать семь и три. Не ужас-ужас, но…

На тебе подарочек под елочку, мамочка, чтобы жизнь медом не казалась!

Сосал еле-еле, да еще и носом при этом сопел. Продуло? Или, может, патронажная сестра какую-нибудь заразу притащила в пятницу? Или Юрка с работы?

Когда я закончила и вышла в гостиную, он уже накрыл на стол и смотрел телевизор.

– Тридцать семь и три, – сказала мрачно, взяв со стула брюки и блузку.

– В смысле?

– Температура. У Тёмки. Вялый, ест плохо.

– Простудился? Или зубы?

– Юра, какие зубы? – возмутилась я. – Ему еще месяца нет. Послушивай, как он там. Я в ванную.

Переоделась, причесалась, попыталась замазать тоном синяки под глазами, но получилось только хуже. Как говорится, краше в гроб кладут. Накрасила ресницы, села на край ванны, глядя на себя в зеркало.

Хотелось плакать. И не только из-за Тёмкиной простуды. Просто все сбилось в плотный комок, который балансировал на грани срыва.

Я ведь так и не ответила, когда Юра сказал, что любит меня. Ни тогда, ни потом. А хотелось. Но понимала: пока призналась в этом лишь себе – это одно. Как только скажу вслух – все изменится. И расстаться тогда будет намного тяжелее.

Да, я хотела быть с ним, но… не была уверена, что получится. И чем дальше, тем меньше становилась эта уверенность.

Он старался, очень старался, я видела. Ради меня, переламывая себя через колено. Пытаясь никак этого не показывать. Но я-то чувствовала его равнодушие к Тёмке и вспоминала слова Светы о том, что принять чужого ребенка – это ежедневный подвиг. Даже мне, матери, которая любила своего детеныша безусловно, было сейчас адски тяжело. Насколько хватит его – без любви? Не придет ли на смену равнодушию раздражение, едва чувства ко мне потеряют остроту?

Он и сам все это прекрасно понимал. Когда я завела разговор на эту тему, остановил и попросил дать ему время.

Время шло. Ничего не менялось. Но я надеялась.

Юля, винить некого, сказала я своему отражению. Некого – кроме себя. Да и в этом нет никакого смысла, потому что все уже случилось. Так что… вдохни поглубже – и вперед. У каждого свой ежедневный подвиг.

***

Мы сидели за столом, что-то ели – я даже толком не могла сообразить что. Глаза по-прежнему закрывались, но сквозь полудрему долбило беспокойство: как там Тёмка. Ни на что другое меня уже не хватало. То и дело вставала и заглядывала к нему.

– Спит? – спрашивал Юра.

– Вроде, – рассеянно кивала я.

Мы даже о чем-то разговаривали. И телевизор что-то там бубнил. А я словно подвисла в подпространстве, дожидаясь, когда же наступит Новый год и можно будет лечь спать. Наконец на экране появился президент, Юра открыл шампанское, а мне налил безалкогольного, которое я старательно размешала, прогоняя пузыри.

– Юля, давай за то, чтобы у нас с тобой все получилось, – предложил он под бой курантов.

– Да, – я дотянулась до его бокала своим. – Чтобы получилось.

Он встал, обошел стол и поцеловал меня.

Пожалуйста, пожалуйста, взмолилась я про себя, пусть получится!!!

И тут же заорал Тёма.

– Юлька, он знает, – покачал головой Юра, но я не приняла шутку. Поставила бокал и понеслась в детскую.

Когда заходила полчаса назад, бесконтактный термометр показывал все те же тридцать семь и три. Сейчас Тёма надрывался от крика, красный, как помидор. Дотронувшись до него, я отдернула руку и схватилась за градусник.

Сорок и одна!

Как будто в животе что-то оборвалось. В глазах потемнело.

– Юля, спокойно!

Юра достал телефон. Я прижимала к себе вопящего Тёму, откуда-то издалека в сознание пробивались обрывки фраз:

– Сорок и одна… Шубин Артем… Месяц будет пятого числа… Проспект Испытателей… Так, все, – он повернулся ко мне. – Ждем скорую. Сказали, грудью пока не кормить, никаких лекарств не давать, питье теплое, обтирать чистой комнатной водой, укрыть простыней. Сейчас оботрем быстренько, и собери на всякий случай сумку, если понадобится в больницу.

Скорая ехала долго. Мы успели обтереть Тёму дважды, и температура снизилась на градус. На руках он тихо скулил, но как только пробовали положить, сразу начинал орать. Держали по очереди. Наконец в дверь позвонили.

– Ничего ужасного не вижу, – сказала приятная полная тетка под полтинник, закончив осмотр. – Простудка. Нос заложен, горло красное, в легких чисто. Есть такие детки, которые на каждую соплю выдают сорок. Так что готовьтесь, мамочка и папочка, это мальчик проделает еще не раз. А праздники они особенно любят. Жаропонижающее до двух месяцев не даем. Водичкой поите, обтирать продолжайте каждые полчаса, пока не собьете до тридцати восьми. Если снова вверх полезет – вызывайте. Грудью кормите, только если захочет, не заставляйте. Все, с Новым годом.

– Юля, видишь, ничего страшного не случилось, – проводив врача, Юра заглянул в комнату. – Пойду приберу немного, потом оботрем еще раз.

Я ходила с Тёмкой взад-вперед, его это успокаивало. Стоило присесть или просто остановиться, он сразу начинал плакать. Ноги отваливались, спина затекала, руки и шея тоже. Потом я садилась отдохнуть, и его таскал Юра. К четырем утра, после очередного обтирания, температура упала до тридцати восьми.

– Так, Юля, иди спать, – скомандовал Юра, забрав у меня Тёму. – Не обсуждается. Если что, я тебя разбужу.

Сил не осталось даже на то, чтобы сопротивляться. Диван разбирать не стала, раздеваться тоже. Легла, укрылась пледом и тут же отключилась. Проснулась как от толчка – темно, тихо. Телефон где-то оставила, пришлось включить свет и посмотреть на часы.

Восьмой час?! Обычно Тёмка подрывался с голодными криками не позже шести.

Я подошла к детской на цыпочках и остановилась на пороге, кусая себя за палец.

Верхний свет был выключен, но ночник остался гореть. Юра спал на тахте, положив руку на спинку уютно сопевшего у него на груди Тёмы, и этот бессознательный жест охраны и защиты буквально располосовал меня.

Глядя на них, я тихонько села в качалку. Слезы текли сами собой – как в тот день, когда я услышала Юрину игру на пианино. Только теперь это были совсем другие слезы, и я не знала, чего в них больше: облегчения, радости, надежды.

Неужели его так пробила Тёмкина болезнь? Наверно, да.

Есть такие мужчины, в которых это заложено изначально: заботиться, защищать тех, кого любят. Со мной это проявлялось у него постоянно, в тысяче мелочей. Может, все-таки получится и с Тёмой?

Словно почувствовав мое присутствие, Тёмка завозился, закряхтел, захныкал. Юра, не открывая глаз, крепче прижал его к себе.

– Доброе утро.

Я подошла к ним, наклонилась, поцеловала сначала маленького, потом большого, взяла Тёму на руки.

– Спасибо, Юра. И… я люблю тебя!

А вот теперь это сказалось само, так легко и естественно, как будто встал на место последний недостающий кусочек пазла.

Взяв с тумбочки термометр, я измерила температуру. Оказалось тридцать семь и пять. Терпимо.

Села в качалку, расстегнула блузку, дала грудь, и Тёма блаженно зачмокал, жмурясь, как котенок.

Странно… Тогда, весной, в отделе, Генка вломился как раз в тот момент, когда Юра расстегивал пуговицы у меня на груди. Сейчас мы заходили гораздо дальше, но почему-то я стеснялась кормить при нем. И вдруг смущение пропало. Он смотрел на меня, и это было… даже приятно. Не с точки зрения эротики – совсем иначе. Что-то более глубокое. И все же не без сожаления, что это не его ребенок.

И вдруг тонкой теплой струйкой мысль: а может, и это еще будет?..

Юра встал, пошел к двери, но по пути остановился и поцеловал меня в макушку, а потом легонько провел пальцами по спине Тёмы. И это был еще один жест, который отозвался внутри теплом.

Раньше, помогая мне с ним, он никогда не делал того, в чем не было необходимости. Только то, что нужно. В этой мимолетной ласке нужды точно не было. Это та нежность, которая идет в обход сознания, из той же глубины, где живет любовь.

Глава 40

Февраль 2018 года

Юра

– Кстати, от Фокина с Нинкой ничего не слышно? – зевая во весь рот, спросила Юля.

– А что от них должно быть слышно? – хмыкнул я, вытаскивая коляску на площадку. – Им там наверняка хорошо. Вот когда вернутся, тогда будет не очень. Капец как не очень. Так что пусть пока ни о чем не знают. А ты ложись. Холодрыга, так что больше часа не нагуляем.

Дверь захлопнулась, я нажал на кнопку лифта и подмигнул Тёмке. Тот заулыбался до ушей, выпустил слюнявый пузырь и забалаболил что-то на одной ноте. Беседовал вот так он исключительно со мной. Юлька иногда даже ревновала.

– Девушка, ну ты наглая, – как-то сказал я. – То беспокоилась, что у нас с ним нет контакта, а теперь чего? Боишься, что он будет любить меня больше, чем тебя? Не бойся, не будет.

Что случилось новогодней ночью? Наверно, то самое чудо, которого я ждал. То есть не ждал, конечно, что Тёмка заболеет, но именно его болезнь сломала барьер между нами. Вот это-то и стало чудом.

Когда Юля ушла спать, я носил его по комнате, носил, пока он не стал дремать. А как только остановился, сразу начался скулеж. Причем такой… со скрипом. Видимо, устал уже голосить. Или горло болело.

– Слушай, парень, – я легонько щелкнул его по носу. – Подозреваю, что ты дуришь мне башку. Тебе уже явно легче, но нравится, когда вот так таскают.

То ли мне показалось, то ли и правда по его мордахе пробежала шкодная улыбка, которая тут же сменилась прежним страдальческим выражением: сведенные брови, надутые губы.

Ах ты ж, поросенок! Ты ведь все понимаешь, да?

– Ладно, ладно, не притворяйся. Я тебя раскусил.

Скрип стал громче.

– А вот этого не надо. А то мамка твоя прибежит. Дай ей хоть немного поспать. И нам с тобой давно пора. Мы вот что сейчас сделаем.

Я осторожно лег на тахту и, поглаживая по спине, положил его животом себе на грудь.

– Все, команде отбой!

Он замолчал удивленно, повозился немного, устраиваясь поудобнее, а потом…

Черт, может, это было случайно, но мне показалось, что нет. Или хотелось думать, что нет. Маленькая ладошка погладила меня по щеке и соскользнула сонно. Зевнув сладко, Тёмка вздохнул и засопел.

Это было что-то такое…

В носу защипало, глаза тоже зажгло. Вряд ли я смог бы описать словами, что почувствовал в тот момент. Но именно тогда все и изменилось.

И с Юлей, кстати, тоже. Хотя тут мне еще было чего ждать. По женской части у нее появились какие-то проблемы, но на днях предстояло идти к врачу, и я очень надеялся, что Валентинов день станет праздником во всех смыслах.

Ждать секса с желанной женщиной почти два года?! Серьезно? Кто бы мне сказал об этом раньше… Но эта женщина того стоила. Несмотря ни на что. Хотя бы уже потому, что я ее любил. И не только поэтому.

Пока Тёмка ворочался и мурчал, я наматывал круги по двору, а когда он уснул, устроился на скамейке. Полистал новости в телефоне и задумался.

Может, и правда позвонить Максу и предупредить, что на работе их ждет конкретная задница? Они с Ниной уехали в отпуск в Грузию, кататься на сноубордах. Через неделю должны были вернуться.

Нет, все-таки не стоит. Пусть отдохнут, они это заслужили.

Никаких подробностей Макс не рассказывал, но по туманным намекам я себе картинку все-таки сложил. На корпоративе у них действительно приключилось кое-что интересное, но договориться они не смогли. Макс психанул и послал обеих: и Зою, и Нину. Но какое-то свое чудо у них на Новый год тоже приключилось. Во всяком случае, на работу после праздников они пришли уже парой, не скрываясь.

Офис гудел, особенно когда Макс, задумавшись, машинально поцеловал Нинку в кафе. Вот только за этим делом никто не прочухал, что примерно тогда же Макар завел шашни с Кристиной. К тому же началась проверка, и на время всем стало не до амуров.

Нехорошие ветры задули сразу после ее окончания. Сначала Максу пришлось с боем выбивать на свой отдел премию, которая до этого подразумевалась как нечто само собой разумеющееся. Потом Макар наорал на Нину, заявив, что если бы административка работала нормально, не было бы нужды ишачить перед проверками в каторжном режиме. Возражения насчет того, что авралы являются частью рабочей схемы, были с возмущением отвергнуты.

– Юр, что-то нехорошее назревает, – сказал мне тогда Макс. – Жопом чую. Ты не в курсе?

Я был не в курсе, но попытался разведать. Однако, несмотря на все старания, выяснить удалось лишь одно: да, он не ошибся. Макар и раньше его ненавидел, а тут вдруг резко активизировался и начал капать на мозги Сафонову, что Фокин развалил всю административную работу, да еще и развел разврат прямо на рабочем месте.

– Пора валить, – выслушав меня, Макс потер бороду. – Для начала в отпуск, а там видно будет. Сильно подозреваю, что работать нам здесь не дадут.

– Такая же херня была с твоим предшественником, – согласился я. – Его тоже Макар выжил. Можно, конечно, упереться, но… В общем, не знаю. Наверно, ты прав.

Не прошло и двух дней после их отъезда, как все стало на свои места. Кто-то засек Макара за страстным поцелуем с Кристиной, а кто-то вспомнил, что и раньше видел их вдвоем. Следом пролетел слушок, что Макса с Ниной уволят по статье, если не уйдут сами.

– Господи, кто бы мог подумать, – вздохнула Юля, когда я рассказал ей новости. – Бедная Нинка. И Макс. Юр, а ты ничего не можешь сделать?

– Попробую, – с сомнением ответил я. – Но… знаешь, боюсь, что тут безнадега.

Я и правда попробовал. Посоветовался с Пашкой, лучше разбиравшимся в трудовом праве, и пошел к Сафонову. Упирал на то, что в отделе останется один сотрудник вместо четырех, и когда еще найдут новых. И что Макс отслеживал всю работу поликлиник, а новый человек будет абсолютно не в курсе специфики.

За работу поликлиник отвечают главврачи, отрезал Сам, а Фокин слишком много на себя берет. Сотрудники найдутся, будущий административный директор вполне в курсе ситуации. А ты, Юра, не лезь не в свое дело.

Этим он недвусмысленно подтвердил гуляющие слухи, потому что единственным человеком, действительно знавшим административную работу, была Кристина. Равно как подтвердил и то, что решение уже принято.

***

Конфеты отпадали – шоколад Юле было нельзя. Поэтому купил двадцать одну темно-красную розу. Почему именно двадцать одну? Наверно, потому, что их столько напихали в букет. В цветах я вообще ничего не понимал. Если надо было, тыкал пальцем в тот, который казался более-менее приличным. Этот понравился.

Весь день меня мелко потряхивало. Сильнее, чем тогда, в марте. Гораздо сильнее. Но при этом витал в облаках и глупо улыбался. Даже на совещании у Сафонова.

– Юрий Владимирович, похоже, с головой в празднике, – поддел Макар.

Он бы и меня за компанию с Максом и Ниной сожрал, но тут уж хренушки. Только и оставалось ему, что беситься и мелко пакостить.

Накануне я был занят допоздна, к Юле заехать не смог. Но прилетело лаконичное:

«Все ок».

Два слова, пять букв, а сколько за ними было всего!

Она встретила меня в прихожей с Тёмкой на руках – подкрашенная, причесанная, в красивом зеленом платье, немного тесном в груди. Я и раньше не мог спокойно смотреть на ее грудь, а уж сейчас, на контрасте с тонкой талией, и вовсе лупило наотмашь.

Ахнула, увидев цветы, подождала, пока разденусь, сунула мне в руки Тёму, побежала ставить в вазу.

– Ты хорошо будешь сегодня спать, бандит? – спросил я его. – Будь дружком, не вопи ночью каждые пять минут, ладно?

Он посмотрел с сомнением: мол, ничего не обещаю, но попробую.

Мы сидели за столом, что-то ели, о чем-то разговаривали, но за всем этим, за короткими летучими взглядами, за медово-тягучими паузами стояло одно.

Юля покормит Тёму на ночь, уложит – и будет… все. То, чего я так долго хотел. Нет, то, чего мы оба хотели. Я как будто встречал ее в аэропорту. Уже объявили прибытие, осталось совсем немного… томительно-сладкое последнее ожидание.

Тёмка подал голос, когда она сидела у меня на коленях и мы целовались, как ненормальные.

– Десять, – Юля встала, с трудом переводя дыхание. – Как по будильнику. Ну хоть расстегиваться не надо.

И в эту секунду в дверь позвонили.

– Кого там еще принесло на ночь глядя? Иди, Юль, я открою.

Она пошла в детскую, а я в прихожую. Посмотрел в глазок – и крышечку мгновенно сорвало.

Да ты охуел, утырок?!

Распахнул дверь, сгреб эту тварь за отвороты куртки и поволок к лестнице. Он пытался сопротивляться и разоряться, но получил по яйцам и сразу стал не таким разговорчивым.

– Какого хера ты тут забыл, падаль? – я притиснул его к стене, слегка припечатав затылком.

– К сыну своему пришел, – просипел он, чем взбесил меня окончательно.

– К сыну? – я приложил его еще разок, уже покрепче. – Я не тормоз, я медленный газ? Одиннадцать месяцев назад надо было об этом думать.

Где-то на задворках сознания бледно пробежало, что решать не мне.

– Можешь позвонить ей завтра и спросить, что она об этом думает. А сейчас забирай свой веник, – я подобрал помятый букет и сунул ему в рожу, – и уебывай отсюда прыжками, валентинка херова. Пока я его тебе в жопу не заткнул. Выйдет через уши раньше, чем до первого этажа долетишь.

Придав сраному папаше хорошего ускорения, я подождал, пока шаги не смолкнут внизу, посчитал до ста, чтобы успокоиться, и вернулся в квартиру.

– Кто там, Юр? – крикнула Юля.

– Участковый, – я остановился на пороге. – Закладчиков ищут. Спрашивал, не видели ли кого подозрительного.

– Так поздно?

– Ненормированный рабочий день. Пойду уберу там. Жду тебя.

Она улыбнулась самыми краешками губ.

Ждать пришлось долго. Я успел убрать со стола, помыть посуду, застелить диван. Зажег бра, лег, закинув руки за голову.

Черта лысого! Никому не отдам. Хватит. Если и правда позвонит, пусть думает, конечно, пускать ли его к Тёмке, но к ней самой он и близко не подойдет.

– Какой мужчинка симпатичный!

– Ты обо мне? – уточнил я, открыв глаза.

– О нем, – Юля положила радионяню на тумбочку рядом с коробкой резинок, на который безголовый мужик снимал майку-алкоголичку. – Но ты тоже ничего.

Она наклонилась и поцеловала меня. Я пробрался руками под подол, провел от коленей к бедрам, лаская гладкую кожу на внутренней стороне. Потянул платье вверх.

– Как красиво…

На самом деле мне было наплевать, кружевная броня на ней или бабкины розовые панталоны с начесом, лишь бы снять побыстрее. Но она ради меня мучилась во всем этом пыточном обмундировании целый вечер, так что я просто обязан был сделать комплимент.

На самом деле красивым было то, что под ним. За два месяца Юля заметно похудела, но все линии по-прежнему оставались мягкими, плавными. Грудь – тяжелая, налитая, я просто не мог от нее оторваться, и сбылась наконец мечта идиота: посмотреть, как низко убегают веснушки, и слизнуть эту корицу с молочной пенки.

– Юлька, я столько ждал, что долго не смогу, извини, – прошептал, медленно скользя губами по животу, ниже и ниже.

– Ну, может, и хорошо, – хныкнула она. – Чтобы кое-кто не завопил в самый неподходящий момент.

– Не завопит. Он мне обещал.

– Да? Обещал? Как интерес…

Юля выгнулась со стоном и запустила пальцы мне в волосы, дрожью отзываясь на каждое прикосновение губ и языка. Я словно прокладывал маршрут по незнакомой местности, пробуя на вкус, упиваясь запахом. И весь мой опыт, все женщины, которых я успел узнать, потеряли прежний смысл, чтобы обрести новый: сделать так, чтобы ей было хорошо. Потому что если будет хорошо ей, то и мне – тоже.

Юля, Юлечка… Солнышко мое рыжее, чудо мое чудесное… Невозможная, непостижимая, единственная… Быть с тобой рядом, смотреть на тебя, тонуть в твоих глазах, обнимать и целовать, входить в тебя и заполнять собою, чувствовать тебя всю, каждым нервом, каждой клеточкой, растворяться в тебе – все это магия, мистика. Как той белой ночью, когда шел по городу и думал о тебе. В тот день, когда увидел тебя и понял, что пропал. Ты только будь со мной, потому что я без тебя уже не смогу. Не бросай меня, никогда, слышишь?

Да, вот так – сплетаясь руками и ногами, вжимаясь и перетекая друг в друга сквозь кожу, кровью по венам, глаза в глаза, в одно дыхание, в один стон… в одно целое…

Юля… моя… люблю тебя…

И откуда-то с другого конца вселенной – возмущенный вопль.

Эй, вы там что, с ума сошли? Забыли про меня?

– Ну надо же, – еще задыхаясь, сквозь барабанную дробь сердца, – мужик сказал – мужик сделал. Обещал не орать – и не орал. Респект!

– Запомни, на чем остановились, – куснув меня за нос, Юля встала и взяла со стула халат.

– Угу, – пробормотал я, куда-то блаженно проваливаясь. – Разбуди только…