Текст книги "При попытке выйти замуж"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Глава 19
АЛЕКСАНДРА

Юрий Сергеевич – лучший главный редактор на свете, нас пожалел, за что ему, ненаглядному, спасибо. Он сам принес официальные извинения премьеру и не стал подвергать опасности сотрудников «Курьера». Проверки на вшивость не получилось, и все те, кто боялся подписывать покаянное письмо, вздохнули с облегчением. От всего этого делалось еще противнее, и смотреть на их мерзкие рожи было невыносимо. Поэтому, быстренько собрав манатки, я с отвращением покинула родную редакцию в четыре часа дня, хотя днем это темное время суток можно было назвать лишь условно.

Больше всего я обижалась на редакционных лицемеров за то, что они испортили мне Новый год. Мне казалось, что праздничного настроения мне теперь не видать, как своих ушей (дурацкое сравнение, потому что повидать свои уши я могу в любой момент, стоит только захотеть – они прекрасно отражаются в зеркале вместе со всей головой).

Как было хорошо раньше, лет двадцать назад, в пору моей первой молодости, когда было мне шесть лет и когда я благодаря гуманным советским законам, запрещающим труд малолетних, не работала в «Вечернем курьере». Еще за неделю до Нового года появлялось ощущение чего-то удивительного, и оно, это ощущение, с каждым днем нарастало, достигая к 31 декабря своего пика. Елка появлялась в доме всегда в последний день, поэтому она не успевала растерять своего чудного запаха. Мама страшно волновалась, понравятся ли нам с Дашкой ее подарки и догадаемся ли мы подарить что-нибудь друг другу, хотя не догадаться было трудно – начиная с середины декабря она начинала внушать нам, что в ТАКОЙ праздник просто необходимо сделать подарок ВСЕМ своим близким. И засовывала нам в карманы деньги: «На сладенькое, на то, на се».

Потом наступал новогодний вечер, мы наряжали елку, помогали маме готовить салатики, а часов в десять приходил Игорь, Дашкин папа. Сначала в костюме Деда Мороза, а потом – в своем настоящем обличье. Мы с Дашкой прекрасно знали, что Дед Мороз – это переодетый Игорь, но виду не показывали. Потом приходили гости, и нам разрешали сидеть вместе с взрослыми столько, сколько захотим.

…Я брела по улице, с упорством истинного мазохиста подогревая свое плохое настроение, и, для того чтобы, не дай бог, не отвлечься от мрачных мыслей, старалась нарываться на мелкие встречные неприятности: наступала в лужи, подходила поближе к краю тротуара, рискуя (подставляясь) быть обрызганной грязью, летящей из-под колес проезжающего транспорта, шла при этом по левой стороне дороги, чтобы меня пихали прохожие. И грязь летела, прохожие пихали, а ноги промокли и мерзли. И вдруг… Рядом затормозила упоительной красоты и чистоты машина, переднее стекло бесшумно сползло вниз, и я увидела Вениамина Гавриловича Ильина. Он был в льгжной шапочке, толстом белом свитере ручной вязки и выглядел очень уютно. К тому же он улыбался, как бы это сказать? – заразительно.

Конечно, найдутся люди, которые на полном серьезе начнут говорить, что заразительно можно только смеяться. Неправда. Практически все, что делается хорошо, выглядит заразительно. Кто-то заразительно ест, кто-то – спит, кто-то – работает, и все, абсолютно все умеют заразительно зевать. А Ильин заразительно улыбался, и я тоже не смогла удержаться. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом он протянул руку, взял с соседнего сиденья букет роз – так, на глазок, килограмма в три весом и протянул его мне.

– Кому-то этот букет не достанется, – сказала я, вроде бы жалея этого «кого-то».

– «Кому-то» – точно не достанется, – заверил меня Ильин.

– Нехорошо, – сказала я. – И вы нехорошо поступаете, и я, беря букет, который предназначался не мне.

– Хорошо, – возразил Вениамин Гаврилович. – Отлично!

– Что-то вы себе противоречите: то «хорошо», то «отлично». Выберите одно из двух.

Он расхохотался:

– Букет предназначался вам, Саша, и я исколесил полгорода, пока вас нашел.

Было совершенно ясно, что он врет и что встретились мы случайно, но такое вранье было приятно слушать.

– Вы думаете, Вениамин Гаврилович, что я живу на улице и что, прочесывая город, не наткнуться на меня невозможно. Что-то вроде бездомной собаки…

– Я, Саша, фаталист и твердо знаю, что если чего сильно-сильно захотеть, то оно обязательно случится. Можете не верить, но я захотел вас увидеть, купил цветы и поехал куда глаза глядят. Как видите – получилось.

– Спасибо. Розы классные. Мне таких никто никогда не дарил.

– Не верю. – Он открыл дверь и подбородком указал на сиденье рядом. – Заходите, гостем будете.

Я села в машину.

– Пристегнитесь.

Я перекинула ремень через плечо, и машина тронулась. Ильин сосредоточенно смотрел вперед, в салоне было тепло, играл джаз. Плохое настроение испарялось с каждой минутой, а точнее, с каждым километром, но мне оно уже не было так дорого, как полчаса назад.

– Куда едем? Случайно не знаете, Вениамин Гаврилович?

– На дачу. – Ильин не смотрел на меня. – Встречать Новый год.

– А если у меня другие планы? – я постаралась изобразить твердость.

– Придется отменить, – он пожал плечами.

Как должна была бы поступить в такой ситуации нормальная девушка? Она бы сказала: «Ах, оставьте, мы видимся с вами второй раз в жизни, какая дача? Какой Новый год? Остановите машину, наглый вы стоматолог, розы, конечно, возьму, кто же отказывается от такой красоты, а в остальном – ни за что!»

Да, только так и никак иначе. И потому, набрав в легкие побольше воздуху перед длинной тирадой, я сказала буквально следующее:

– А вкусно ли у вас кормят? И что там насчет развлечений?

Ильин опять рассмеялся:

– Вкусно. И развлекательно.

– Только мне надо позвонить маме.

Он кивнул и достал из бардачка телефон…

– А еще мне надо заехать за щенком.

– Уже едем.

Дома я быстро попихала в сумку все необходимое, схватила Георгина под мышку, и через полчаса мы уже были на даче. Все, увиденное там, потрясло меня до самого основания.

Если не считать большой кавказской овчарки, которая встретила нас во дворе и выказала настойчивое желание сожрать Гошу, компания насчитывала двадцать шесть персон. Именно персон, потому что назвать их просто людьми я бы не рискнула. Сначала меня познакомили с известнейшим политологом, который был чрезвычайно галантен, в меру любезен и бешено сладкоречив.

– Саша, моя гостья, – представил меня Ильин. – Прошу любить.

Политолог отставил в сторону лопату, которой он до этого чистил дорожку, стянул зубами пуховую варежку, согнулся в три погибели и поцеловал мне руку.

– Чтоб любить такую девушку, просьб не надо. Или под «прошу» ты подразумеваешь «разрешаю».

– Не разрешаю, – строго и серьезно сказал Ильин. – Даже и думать не моги.

– Понял, – политолог горестно вздохнул. – Жаль.

Далее мне были показаны и допущены Вениамином Гавриловичем к моей руке трое популярных артистов с женами, один телеведущий, пять (!) депутатов Госдумы и два чиновника высокого ранга, тоже все с женами, один народный художник России (без жены), один до ужаса известный адвокат, тоже, как и художник, без пары и один воротила нефтяного бизнеса. Просто вип-зал какой-то.

Самого по себе перечня гостей было достаточно, чтобы привести меня в смятение. Но куда сильнее их чинов и званий меня потрясло ТО, во что гости были одеты. Мне, по глупости, казалось, что загородная прогулка или дачное времяпрепровождение предполагают простую и удобную форму одежды – лыжные штаны, свитера, джинсы и т. п. Оказалось, что к бревенчатой избе, дубовым лавкам и просмоленным деревянным потолкам куда больше подходят смокинги, бабочки, вечерние платья, туфли на высоких тонких каблуках, жемчуга и меховые манто. Собственно, в свитерах и джинсах были только мы с Вениамином Гавриловичем.

Стол был под стать нарядам: икра, севрюга, языки, крабы, молочные поросята. Но, похоже, завораживающий продуктовый набор подействовал только на нас с Гошей. Он, кокетливо виляя задом (сам-то наверняка думал, что хвостом), прогуливался вдоль стола и со свистом принюхивался. Ильин взял с тарелки кусок языка и дал Гоше. Кусок был большой, а щенок – маленький, поэтому Георгин улегся под давкой и, урча, приступил к ужину.

– Для овчарки своей раскармливаете? – спросила я, но Вениамин Гаврилович с пылом запротестовал:

– У меня элитная собака, из суперпитомника! У нее на бездомных щенков аллергия!

– Он уже почти домашний, – возразила я.

– Вот когда будет совсем домашним, тогда поговорим, – пообещал Ильин. – А пока пусть погостит у меня пару дней, а там и достойные хозяева для него найдутся.

Что касается остальных гостей, то они собрались у стола в половине двенадцатого.

– За Россию! – торжественно поднял бокал политолог, причем тон у него был вполне траурный, такие интонации мне приходилось слышать только на поминках. Все встали. Да-а, такого Нового года у меня еще не было. Я совсем уже собралась выпить не чокаясь, но оказалось, что присутствующие не столь пессимистично настроены и, вероятно, питают все же некоторые надежды на то, что страна наша выкарабкается из вечного кризиса, после чего начнет процветать и плодоносить.

Ильин был серьезен и строг, и первый патриотически окрашенный тост воспринял как должное, но, допив бокал, скосил на меня глаза и подмигнул. Мне слегка полегчало. Далее последовал тост за Президента, тоже стоячий. Я шепотом спросила у Вениамина Гавриловича. «За какого?», он сделал мне страшные глаза и пожал плечами. Потом всех немного отпустило, и пошли тосты попроще: за курс рубля, за природные ресурсы, за отечественного производителя, за нас – хороших, за них – неплохих, за прекрасных присутствующих здесь дам (пили, заметьте, сидя), за здоровье…

– А можно я предложу тост за мирное небо над головой? – спросила я у Вениамина Гавриловича.

– Ну-ну, – одобрительно кивнул он, – попробуйте.

Я окинула взглядом аудиторию и не рискнула, хотя чувствовала, что моего небесного тоста явно не хватает.

Выпив за естественные монополии, гости приняли волевое решение перейти к танцам.

– Надо полагать, начнем с кадрили? – спросила я у Ильина.

– Не думаю, – серьезно ответил он. – Хотя… Господа! Предлагается кадриль!

И вот тут все они заметались. Среди них, таких про-российских, не нашлось ни одного, кто знал бы этот исконно русский танец.

Ко мне подскочил политолог и, щелкнув блестящими ботинками, заговорщицки прошептал: «Пошуршим кроссовками?»

– Он приглашает вас на танец, – перевел Ильин.

Политолог картинно расхохотался, но когда я вылезла из-за стола и он увидел, что на мне действительно кроссовки, страшно смутился.

– Угадал, – Ильин тоже рассмеялся. – Не в бровь, а в глаз.

– В Швейцарии, в кантоне Невшатель, строят точно такие дома, как у тебя, Веня, – хвалил между тем Ильина один из депутатов. – Ну, в точности.

– Кантон, – прошептал мне на ухо политолог, – слово-то какое неприличное.

Я согласилась:

– То ли дело «субъект Федерации». Швейцарии вообще до нас далеко.

– Вы были в Швейцарии? – Политолог явно ожидал утвердительного ответа. Но я врать не стала и честно призналась, что не довелось. «Все, знаете, дела, дела, все недосуг».

– Хотите? Можем съездить, – предложил он, и я, уже в восьмой раз за вечер, подумала: «Какой милый человек! И какие милые у них здесь нравы!»

– Вы всех, кто не был в Швейцарии, приглашаете туда на экскурсию?

Политологическая морда стала масляной и приторной:

– Нет, только таких очаровательных особ.

– А сколько особ вы можете потянуть за одну поездку?

Политолог опять осклабился:

– Предпочитаю одну.

Мне надоело с ним танцевать, и, как только он признался в том, что одной особы ему достаточно, я немедленно предложила выпить за здоровье всех присутствующих. Он обиделся и отстал, чему Вениамин Гаврилович несказанно обрадовался:

– Не понравился? И правильно. А со мной потанцевать не откажетесь, Сашенька? Только я кадриль тоже не умею.

– Жаль. Очень жаль. Но делать нечего.

Обиженный политолог громогласно заявил, что пришло время чаепития и лично он идет ставить чайник.

– Где мне взять воду? – раздраженно спросил он у Ильина.

– Из-под крана не пробовал? – миролюбиво спросил Вениамин Гаврилович.

– Я хочу отстоянную! – потребовал политолог.

– А-а. – Ильин понимающе кивнул. – Тогда из бачка, туалет прямо по коридору.

После танцев и десерта мы пошли гулять.

– Не вписалась я в вашу компанию, Вениамин Гаврилович, не тот у меня статус, – пожаловалась я. – В следующий раз приеду к вам в гости, когда дослужусь хотя бы до главного редактора.

– Вы толкаете меня на ужасный путь, – вздохнул Ильин. – Если вы ТАК будете ставить вопрос, то мне придется разогнать эту компанию, чтобы не откладывать встречу с вами надолго. Вы ведь можете не успеть стать главным редактором в течение недели, да? Хотя бы потому, что праздники.

– Да, такое возможно.

– Придется разгонять. – Ильин обреченно развел руками. – А не хотелось бы. Они – мои друзья, и я их люблю, несмотря на все перекосы и дурацкое кривлянье. Несмотря даже на то, что они вам не понравились.

– Да нет, почему… – неуверенно попробовала возразить я, и Вениамин Гаврилович опять рассмеялся.

Потом я рассказала ему о наших страстях-мордастях в редакции, он посочувствовал и рассказал мне об интригах в своей клинике. Потом я рассказала ему про маму, а он мне – про свою. Потом я рассказала ему про своего бывшего возлюбленного Валеру Синявского, а он мне – про свою бывшую жену Ирину. А потом мы замерзли и вернулись в дом. К этому времени почти все гости разбрелись по спальням.

– Не узнать ли нам, который час? – задумчиво спросил Ильин. – Раз все спят, значит, уже не рано. Примета такая.

Час оказался седьмой, и Ильин отвел меня в маленькую комнатку на втором этаже. Мне было страшно интересно, что же сейчас произойдет, и мысленно я насчитала двенадцать вариантов дальнейшего развития событий. Ни один из них воплощен не был. Вениамин Гаврилович пожелал мне спокойной ночи, показал, где ванная, поставил на столик у кровати стакан с соком и ушел. Просто ушел.

Спала я крепко и сладко, но, могу ручаться, дверь моей комнаты ночью ни разу не скрипнула по той простой причине, что никто не пытался ее открыть. Вот как бывает в жизни. А некоторые не верят. И почему девушки боятся зубных врачей? Не такие они страшные.

Утро принесло с собой тревогу и раскаянье. Я валялась в постели и клеймила себя. Что, в сущности, происходит? Я еду с незнакомым (ну, в утешение себе скажем – с едва знакомым) мужчиной за город с твердым намерением остаться у него на ночь (в утешение себе – Новый год встречают только ночью, и этим многое объясняется). Еду, вполне допуская, что на его даче никого, кроме меня и него, может не оказаться. Более того – принимая приглашение, я так и думала, а многочисленные гости явились для меня большим сюрпризом. Бедная моя мама, знала бы она! А сестра Даша – представляю, как бы она орала!

Итак, я еду, а значит, с самого начала ставлю себя в самое что ни на есть двусмысленное положение: сам факт того, что приглашение принято, может расцениваться хозяином загородного дома как карт-бланш, как некое обещание и даже гарантия послушания и сговорчивости. Да? Да.

Но далее этот малознакомый мужчина почему-то ведет себя безукоризненно, не пристает, не домогается, а мягко так ухаживает. Мне это нравится, но вместе с тем я не могу избавиться от ощущения, что меня хитро провели, щелкнули по носу. Я же ждала приставаний, стука в дверь, всяких «не позволите ли мне остаться? А тихонечко посидеть на краешке кровати? А постоять на пороге?». Не означает ли подобная деликатность, что меня просто недооценили и что вышеназванному мужчине не больно-то и хотелось?

Я с самого начала, еще с букета на сиденье автомобиля, была уверена, что грубости никакой, никакой навязчивости с его стороны не будет. Но не до такой же степени! Не до «спокойной же ночи» – и все. Я, как стало мне известно сегодня, распущенна настолько, что ждала жалобных завываний под дверью, заискивающих взглядов, просительных интонаций. Да что там ждала! Я этого почти хотела. Фу, какая гадость. Знала бы мама… Ах, да, это я уже говорила.

Кстати, о маме. Она бы все равно не поверила.

Но раз уж Вениамин Гаврилович оказался столь учтив, ему же хуже. Я буду вести себя соответственно и постараюсь оправдать его возвышенные (или завышенные?) ожидания.

Отправляясь в ванную, я твердо решила быть за завтраком милой, но строгой; легкой, но неприступной. Меня к этому вынудили, а бытие определяет сознание и поведение.

Глава 20
ВАСИЛИЙ

Саша позвонила Василию с тем, чтобы поделиться, как она выразилась, «гениальной идеей». Из ее сбивчивых и путаных объяснений старший оперуполномоченный понял, что она собирается заняться наружным наблюдением за живодером.

– Понимаешь, Вась, он очень удобно живет. Я съездила туда, посмотрела, адрес-то у меня был. Прямо от подземного перехода виден его подъезд. Можно легко проследить, кто к нему приходит, когда он сам уходит и в каком виде возвращается.

Василию идея не понравилась:

– Ты считаешь, что он возвращается с ног до головы окровавленный? И как ты узнаешь, кто к нему приходит? В подъезде, что ли, кроме него, никто больше не живет? Что ты несешь, Саня? Откуда ты узнаешь, к нему человек пришел или в какую другую квартиру?

– Вась, но попытка-то – не пытка? Вдруг я что замечу? – продолжала ныть Саша.

– А вдруг он тебя заметит? Нет, не делай этого, я запрещаю.

Саша с неожиданной легкостью согласилась не лезть, куда Вася не велит, но в душу старшего оперуполномоченного закрались смутные подозрения в ее неискренности. Поэтому на следующий день перед работой он завернул к станции метро «Перово». Перед входом в подземный переход он увидел знакомую фигуру. Саша сидела на туристском стульчике, а около ее ног стояло оцинкованное ведро, из которого торчало несколько засохших, недели две назад вышедших из употребления хризантем. Сама Саша выглядела немногим лучше, чем торчащий из ведра гербарий. На ней был серый пуховый платок, по-деревенски повязанный под подбородком. Половину ее лица закрывали огромные темные очки в роговой оправе, по-видимому мужские. Учитывая, что утро было пасмурным, к тому же еще не до конца рассвело, темные очки были как нельзя более кстати.

Подойдя к ней, Василий пощелкал пальцами и весело пропел:

– Еп-стоп, мы подошли из-за угла.

Саша испуганно замерла.

Василий заинтересованно ткнулся носом в ведро, изображая, что нюхает цветочки, но попытка оказалась неудачной – он сильно оцарапал нос о сухой ствол цветка.

– Почем розы, мамаша? – спросил он раздраженно.

– Розы кончились, бери, сынок, хризантемы. По пять рублей, – сдавленным голосом ответила Саша.

– Недорого для таких свежих цветочков. Они не замерзнут у тебя, не завянут на морозе?

– Эти – не завянут, – уверенно сказала Саша. – Не смогут уже при всем желании. – Она с жалостью посмотрела на засохший веник и бодро добавила: – Хризантемы очень морозоустойчивы.

– Собирайся, дорогая, – грубо велел Василий. – Со мной пойдешь.

– Это чего-то вдруг? – вспыхнула Саша. – Я с посторонними мужчинами никуда не хожу.

– Я, бабка, посторонний мужчина из МУРа. – Василий знал «Место встречи изменить нельзя» наизусть и с удовольствием использовал крылатые выражения фильма при общении с бандитами, хулиганами и просто уличными спекулянтами, как сейчас.

– Кто это – Мура? – Саша вцепилась в перила подземного перехода обеими руками.

– Из милиции я, арестовывать тебя пришел. – Василий вынул из кармана красную корочку.

– За что?! – в отчаянии закричала Саша. – Сижу тихо, никого не трогаю!

– Уличная торговля в нашем городе запрещена! – Василий схватил ее за локоть и поволок за собой. – Ты у меня сейчас получишь, елы-вилы, тебе мало-то не покажется.

К их душевному разговору внимательно прислушивались несколько старушек, торгующих сигаретами, несколько теток, торгующих мандаринами, и один нищий, которому, судя по плакату на груди, были необходимы деньги на операцию. После того как Василий громогласно обозначил свое отношение к уличной торговле, их всех как ветром сдуло, даже нищего, хотя он ничем и не торговал, ну разве что собственным жалким обличьем.

По дороге к машине Василий выбросил в ближайшую урну Сашин букет, на что она прошипела: «Ты за это ответишь, гад!», потом затолкал ее на заднее сиденье своего «жигуля» и повез в Управление.

– Я целый час втиралась к ним в доверие, – хныкала Саша, имея в виду товарищей из подземного перехода, особенно нищего, – они меня уже почти приняли за свою. Ты мне все испортил.

– Во-первых, я поднял твои акции процентов на сто. Во-вторых, ты там больше не появишься, а если появишься, я тебе все ручки-ножки пообрываю.

– Ты обращаешься со мной, как с вещью, – ныла Саша.

– Но как с живой вещью, правда? Но жизнь в тебе теплится до поры до времени. – Василий показал ей кулак. – Видела?

Саша притихла.

В отделе Гоша и Леонид играли в шахматы. Как только появились Василий с Сашей, Гоша предложил ничью, Леонид согласился, заметив, правда, что делает это только из гуманитарных побуждений и только потому, что давно не видел «нашу сладкую девочку Санечку».

– Где ты ее нашел? – умилялся Гоша. – Солнце наше, вот радость-то.

– Докатилась до торговли цветами в подземном переходе, – ответил Василий. – Взял с поличным.

– Где поличное? – уточнил Леонид.

– Выбросил.

– Грамотно. Боюсь, теперь тебе трудновато будет ее посадить. – Леонид погладил Сашу по голове. – Не бойся, Саня, ничего он не докажет. Слушай, начальник, а ведерко тебе идет, ты его прикупил вместо ридикюля?

– Он мне все испортил, – опять заныла Саша. – Я следила там за одним гадом, а он меня засветил.

– Следила она, елки-кошелки! – Василий швырнул ведро в угол, грохот превзошел все мыслимые ожидания. – Ведро Санино, вы бы видели, как на меня на вахте смотрели!

– Представляю. – Леонид развеселился. – Полный антракт! А зачем ты его нес? Оно же пустое, нетяжелое.

– Он же его конфисковал, – пояснил Гоша. – Это вещдок. К тому же баба с ведром – плохая примета.

– А опер с ведром – хорошая? – уточнил Леонид.

– Опер с ведром – к дождю и урожаю.

– Видишь ли, Саня, – ласково сказал Гоша, – наш с тобой общий знакомый Василий Коновалов, будучи сыщиком шестого разряда, и мысли не допускает, что кто-то в этом мире может следить лучше, чем он сам. Брать след – это его и только его прерогатива. И тебе не стоило утруждаться, здесь он прав. Только надо было дать товарищу капитану понюхать носок искомого гада, и Вася тут же взял бы след и загрыз бы его на фиг.

– Но у меня нет его носка! – жалобно сказала Саша.

– Нет носка? – Гоша возмущенно присвистнул. – Это черт знает что такое!

– Тебе все хиханьки, Гошечка, все хаханьки, – опять заорал Василий, – а она лезет в самое пекло, нарывается на неприятности, а вытаскивать эту дуру нам. Ведь у нее какой творческий метод? Сначала старательно вляпывается в какое-нибудь дерьмо, вопит: «Я такая самостоятельная, такая гордая!», а потом приползает сюда и начинает ныгь: «Спаси меня, Вася, мне страшно, меня сейчас убивать начнут».

– А что случилось-то? – поинтересовался Леонид. – Чем вы, граждане, так увлечены?

– Помнишь, – сказал Василий, уже спокойнее, – я тебе рассказывал о Пете Огурцове из N-ского райотдела? Однокурсник мой. У меня серьезные опасения, что под его прикрытием действует то ли мошенник, то ли жулик, то ли еще хуже того. Хочу проверить, а она мешается под ногами.

– Пусть проверяет, – кивнул Леонид. – Доверься ему, Санечка.

Саша сначала скорчила недовольную рожу, но, подумав минуту, согласилась:

– Ладно. Но ты мне все расскажешь.

– Она еще и условия ставит! – Василий был вне себя.

– Между прочим, – похвасталась Саша, – я его засекла. К нему пришли два амбала, побыли там полчаса и вышли вместе с ним. Сели в джип – заметь, Васечка, не в «жигуль» какой-нибудь драный, а в шикарный джип, и уехали. Номер я записала.

– Молодец! – Гоша захлопал в ладоши.

– Не влезай, убьет! – продолжал бушевать Василий. – И не стой под стрелой!

– Это ты, что ль, стрела? – Саша покачала головой. – Ты больше похож на бульдозер.

Эта милая беседа могла длиться бесконечно долго, если бы не появился стажер отдела Коля Бабкин. Коля сиял, как начищенная сковородка, и являл собой полное довольство собственной персоной.

– Задержали! – радостно сообщил он. – Мужика, который пришел в антикварный за деньгами. Прикажете доставить?

– А то! – Василий сел за стол и указал Саше на дверь: – Иди, детка, нам работать надо.

– Ах, ах, ах, ах! – Саша скорчила презрительную рожу Василию, поцеловалась с Гошей и Леонидом и потянулась за ведром.

– Ведерко оставь, – пресек ее попытку Василий, – а то нам по воду не с чем ходить.

Саша спорить не стала и удалилась. А через пять минут на ее месте уже сидел человек непрезентабельного вида, смутной внешности и крайне слабого психического здоровья. Настоящий городской сумасшедший.

– Ко мне подошел гражданин в пальто, – охотно рассказывал он, – в таком пальто ходят приличные люди. У меня был знакомый, и у него было точно такое же пальто. Он занимал крупную должность и получал очень приличную зарплату, такую, что даже детей отправлял каждый год на юг. В Крым. Там климат лучше, суше, чем на Кавказе. Я служил на Кавказе, знаю. Днем вообще невозможно, да и вечером – как мокрую подушку на тебя положили. Мокрую и мягкую. Вообще, мягкие подушки вредны для здоровья, особенно перьевые. К тому же у многих аллергия на перья. Годами люди мучаются от этой аллергии, никто понять не может – на что? А это на перья. Один мой знакомый врач это на раз определяет. Он хороший врач, редкость в наше время. За всю жизнь мне встретилось только два хороших врача – этот и еще был травматолог. Я в двадцать лет сломал ногу…

И в таком вот духе. С нечеловеческим трудом, настойчиво и грубо возвращая задержанного из его исторических экскурсов, Василию удалось узнать, что к нему подошел на улице совершенно незнакомый человек и попросил сдать брошь в антикварный магазин. Взял номер телефона, обещал позвонить и выплатить вознаграждение. Вот и все.

Задержанного отпустили, его телефон поставили на прослушивание. Слабая надежда на то, что ему позвонят и звонящего удастся засечь, у членов опергруппы оставалась. Василий, глядя вслед добытому Колей Бабкиным сумасшедшему, думал не о брошке и даже не о пропавших бизнесменах. Он вертел в руках листочек, на котором был написан номер джипа Сашиного живодера.