Текст книги "При попытке выйти замуж"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Глава 25
АЛЕКСАНДРА

Сказать, что мне было неловко перед Ильиным, – ничего не сказать. Я чувствовала себя полной дурой. Всех накрутила, напридумывала страшных историй, а все оказалось липой. И тем не менее я никак не могла убедить себя в том, что Морозов – хороший человек и что его рыло не в пуху. Нет, я не собиралась больше мотаться по префектурам и выводить на чистую воду всех встречных и поперечных, но понять, в чем же я ошиблась, хотелось.

И я решила избрать компромиссный вариант поиска истины – ничего не говорить Ильину, ничего не говорить Васе, ничего не говорить вообще никому и провести еще одну проверку Морозова на честность.

Впрочем, «никому» – это слишком сильно сказано. Напарник мне нужен хотя бы для того, чтобы не умереть со скуки. А самым надежным увеселительным персонажем в моем ближайшем окружении был, без сомнения, Пьер Гуревич. Ему-то я и предложила составить мне компанию.

– Подвергать опасности свое, э-э-э, бренное существование? – начал ломаться Гуревич. – Оправданна ли, э-э-э, цель?

– Да кому ты нужен! – утешила я его. – Мы же не на абордаж идем, а так, подсматривать.

– Сугубо, чтобы, э-э-э, защитить прекрасную даму, – милостиво согласился он. Под прекрасной дамой, что характерно, он подразумевал меня. И прав ведь.

Утром десятого января мы погрузились в мамин «Москвич» и поехали к дому Морозова. И хотя обычно присутствие Гуревича являлось залогом полной невезухи, в этот раз нам повезло. Не прошло и часа, как объект вышел из подъезда, сел в «девятку» и резко рванул с места. Мы сделали то же самое. По городу мы еще как-то ухитрялись за ним поспевать, а вот на шоссе нам пришлось туго. Мамин «Москвич», при всей моей любви и к нему, и к маме, трудно было назвать гоночной машиной. Зато «девятка» неслась как резаная. Наша машина надсадно выла в знак протеста против того, что я пыталась выжать из нее все и даже больше, но это бы ладно. Гуревич выл куда жалобнее, и чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем протяжнее становились его стоны:

– В такой, э-э-э, отдаленности от цивилизации… я просто не могу осознать… э-э-э, твой душевный порыв сопряжен… – и так далее, все жалобнее и жалобнее. Заткнуть его удалось только бутербродом с колбасой.

Но протестующие крики возобновились, как только «девятка» свернула на проселочную дорогу. Нам пришлось отстать, чтобы не засветиться. Настроение у меня упало, но решимости не убавилось. И надо же – через пять километров тряски по ухабам мы заметили «девятку» – она стояла около глухого забора, из-за которого виднелись крыши двух длинных бараков. Мне невольно вспомнилось стихотворение Гоши Малкина, посвященное гражданам, находящимся в местах лишения свободы:

«Белеет парус одинокий.

Вам не видать – забор высокий».

Мы остановились, и Гуревич, высунув из окна свою патлатую голову, пугливо огляделся:

– Похоже, геоморы, э-э-э, укрылись внутри своих владений.

– Кто такие «геоморы»? – уточнила я.

– Землевладельцы. Э-э-э, сейчас объясню поподробнее. – Гуревич открыл рот, принял важный вид, но с лекцией ему пришлось повременить. К нам направлялся сурового вида человек в телогрейке и кирзовых сапогах, а на плече у него, что было особенно приятно, болталось ружье. Откуда он взялся, было совершенно непонятно.

– Декорума ему недостает, – тоскливо прошептал Гуревич и принялся нервно крутить ручку, посредством которой открывались и закрывались окна в «Москвиче». Видимо, он всерьез полагал, что оконное стекло является непреодолимой преградой как для здоровенного мужика, так и для его двустволки.

– Не паникуй! – прошипела я. – Мы просто заблудились! Понял?

– Я… э-э-э… не посягаю на… э-э-э твою дискрецию, – застонал Гуревич.

Человек с ружьем между тем дошел до нас и постучал костяшками пальцев в окно, то самое, которое Гуревич только что закрыл. В ответ на это умный Гуревич быстро нажал на кнопку, блокирующую дверь.

– Перестань! – попробовала я призвать его к порядку, но Пьер в состоянии панического страха практически невосприимчив к звуку человеческого голоса. Пользуясь тем, что мужик еще не успел прореагировать на истерические жесты моего напарника, я выскочила из машины и, скорчив максимально страдальческую мину, принялась охать и ахать:

– Ох, как хорошо, что мы кого-то встретили, ну, слава богу. Вы нам не поможете? Мы заблудились, а бензин кончается. Деревня Чехвостово, вы не слышали о такой?

Человек с ружьем смотрел на меня безо всякого выражения и молчал.

– Там нам сказали – сначала через лес, потом – через поле. Мы ездим-ездим, и ничего похожего. И людей никого, спросить не у кого.

Мужик молчал. Я тоже замолчала. Гуревич возился в машине – судя по страшным противоестественным пируэтам, которые он там выделывал, целью его было забиться под сиденье. За забором, где-то в глубине, завыла собака, потом вторая…

Молчать долго я не могу по определению. Тем более – на холодном ветру, тем более – под прицелом. Поэтому я попыталась опять:

– Чехвостово, а? Не здесь?

Мужик переступил с ноги на ногу, перекинул ружье с одного плеча на другое, отчего Гуревич обвалился на пол «Москвича», и, наконец, произнес:

– Кто такие?

– Мы едем в гости к друзьям, заблудились, – я решила сильно не разглагольствовать и быть предельно краткой.

– Зачем здесь? – спросил мой очаровательный собеседник – с тех пор, как он заговорил, я имела полное право его так называть. Вместе с тем я поняла, что ответы на вопросы его мало интересуют. Но что тогда ему говорить?

Мужик тупо смотрел куда-то поверх меня, я тупо смотрела на него, а «Москвич» мелко содрогался от гимнастических упражнений Гуревича. Продолжаться это могло довольно долго, ровно до того момента, пока я окончательно не замерзну или Гуревич окончательно не выбьется из сил.

К счастью, человек с ружьем взял инициативу на себя. Он обошел машину и ткнул прикладом ружья в багажник:

– Что там?

Не имея ни малейшего желания продолжать с ним разговор, я молча открыла багажник. Он пошевелил рукой его пыльное содержимое, а именно домкрат, запаску и наполненную до половины маленькую канистру с омывающей жидкостью для лобового стекла, и отошел в сторону.

– Проезжайте. Здесь нельзя.

Сказано было без нежности, но интонация в данный момент значения не имела. Текст был хороший и правильный, вот что главное.

Гуревич, резко придя в себя, выскочил из-под сиденья, открыл окно и изобразил на своем лице гримасу восторга. Зрелище само по себе не для слабонервных, но я почему-то была уверена, что человека с ружьем этим не проймешь. Ошиблась. Мужик в ужасе отпрянул от машины, выставил руки вперед, как бы защищаясь, и даже чуть вскрикнул.

– Спокойного несения службы! – кричал Гуревич в окно, пока я разворачивалась. – Поменьше, э-э-э, делинквентов…

– Кто такие делинквенты? – поинтересовалась я, когда мы выехали на шоссе.

– Право… э-э-э… нарушители, – радостно ответил Гуревич. – Но мы не завершили с, э-э-э, геоморами…

Всю дорогу до редакции Гуревич тараторил без умолку, сожрал двенадцать бутербродов и восемнадцать раз с помощью разных иностранных терминов объяснил мне, что героически спас меня от неминуемой гибели. Мне было все равно, потому что бараки, забор, собачий вой, тупой охранник вкупе с морозовской «девяткой» меня очень заинтересовали. Под трескотню и чавканье Гуревича я раздумывала о том, что бы это все значило и что мне теперь, в свете этого, делать.

Место там неприятное, даже жутковатое, и лезть туда было страшно. Но не лезть – не в моих правилах. Оставалось найти нормального напарника. И я почему-то не сомневалась, что среди мужчин, работающих в «Вечернем курьере», найдется хотя бы один желающий совершить со мной загородную прогулку.

Глава 26
МОРОЗОВ

Морозов подошел к сторожке, но она была закрыта. – Евгений! – позвал он охранника, только что впустившего его в ворота. – Женя, ты где?

Тот не отзывался. Морозов пошел обратно к воротам, но охранника не было и там. Он выглянул в поле и наконец увидел Евгения, который стоял и тупо смотрел вслед удаляющемуся «Москвичу». Стоп! У Морозова даже перехватило дыхание: так и есть, ошибки быть не может. Серый «Москвич» с битым бампером и с плюшевой обезьянкой, прилипшей лапками-присосками к заднему стеклу… Совсем недавно у своего метро он как раз по этой обезьянке пытался найти «Москвич», на котором уехали девчонки с его документами.

– Кто был за рулем? – спросил он охранника, хотя прекрасно знал, что услышит в ответ. Знал, но немножечко, капельку все же надеялся на чудо. «Девка… пигалица… худая… на актриску какую-то похожа», – как эхо повторял он за Евгением приметы своей недавней знакомой. И не выдержал, заорал на ни в чем не повинного охранника: – Не на актрису, а на крысу она похожа! На драную крысу!

Что же ему теперь делать? Что же делать?

Самым правильным и безопасным было бы срочно перевести базу в другое место. Да и не так это трудно – мало, что ли, по Подмосковью заброшенных ферм или заводов?

Но как объяснить шефу необходимость спешного переезда? Что он может ему сказать? «Меня опять выследила эта журналисточка, а я, старый мент, этого не заметил и привез ее прямехонько к базе?»

Правда, начал он утешать сам себя, она ничего не успела увидеть, Евгений ее прогнал. Но можно ни секунды не сомневаться, что девчонка заявится сюда еще раз! И самое неприятное, что невозможно предсказать – когда.

Зато реакцию шефа предсказать совсем несложно. Наверняка он скажет:

«Дорогой, решай свои проблемы сам. Семеро не должны за одного отдуваться. Создал проблему? Решай. Флаг тебе в руки по самое древко».

А раз так, то он и вправду сам займется решением своей проблемы, а шефу знать об этом вовсе не обязательно.

Морозов бросился за «Москвичом», но на узком загруженном шоссе разогнаться не удалось и погони не получилось. Домой он вернулся раньше обычного. Лялька, увидев его лицо, пулей выскочила из ванной, где она занималась мелкими постирушками:

– Ухожу, уже ухожу, вот тебе твоя ванна, Барбосина.

Лежа в ванне, он совсем не думал о том, что ему предстоит сделать сегодня вечером, и поэтому удивился, когда Лялька, заглянув к нему, сказала:

– У тебя сейчас такое лицо, Барбосина, как будто ты собираешься кого-то убить.

– А обычно у меня какое лицо? – спросил он сонным голосом.

– А обычно… – Лялька на секунду задумалась, – обычно такое, как будто ты уже кого-то убил.

Она засмеялась, а он разозлился. Впрочем, здоровая злость очень даже кстати, когда отправляешься на убийство.

– Ладно, – Лялька посмотрела на себя в зеркало и поправила челку, – я, собственно, заглянула сказать, что ухожу. Увидимся вечером.

Морозов дернулся было сказать ей, что вечером его не будет, но тут же передумал: Ляльку это никогда не интересовало, так зачем зря воздух сотрясать?

Собирался Морозов быстро, но тщательно. С собой взял традиционный шпионский набор, многократно описанный в боевиках, но не ставший от этого менее актуальным: пистолет, набор отмычек и трикотажные перчатки. Одежда соответствовала – темная куртка, спортивная шапочка до бровей, большие очки с дымчатыми стеклами, широкий шарф на шею, в который можно спрятать всю нижнюю часть лица аж до носа. Посмотрев на себя в зеркало, он остался доволен: грима никакого, а родная мама не узнала бы. И пойди разбери, какое лицо там за этими очками, шарфом и шапкой – человека, собирающегося кого-то убить или уже убившего?

Бумажку с адресом девчонки, написанным рукой ее же сестры, он сунул в карман куртки. К дому журналистки Морозов добирался на общественном транспорте и в восьмом часу был уже на месте. Окна ее квартиры были темными. Поднявшись на лифте на пятый этаж, он осмотрел площадку, дверь квартиры, достал связку ключей и отмычек и подобрал подходящую… В квартиру заходить не стал, а поднялся к окну между пятым и шестым этажами и пристроился на подоконнике.

У Морозова не было четкого плана, как именно он будет избавляться от девчонки. Но он твердо знал, что сделать это нужно как можно скорее. Иначе она сломает всю его жизнь. Не прошлую жизнь – убогую, ментовскую, а будущую, в которую он последнее время вкладывал все свои силы. И, что самое главное, в которую верил. И до которой оставалось всего ничего, последний рывок. А когда цель так близка, никто не останавливается.

Девчонка появилась около дома только в девятом часу. Морозов, до этого неуклюжим мешком сидевший на подоконнике, превратился в гибкую тень. Он еле слышно спустился по лестнице и притаился задворью, отделяющей лестничную клетку от мусоропровода. В подъезде было тихо, и он хорошо слышал, как Саша вошла в подъезд и открыла дверь лифта.

– Второй, третий, четвертый… – беззвучно шептал Морозов, отсчитывая этажи, мимо которых кабина лифта уже проехата.

Когда дверь лифта открылась на пятом этаже, он глубоко вдохнул, спустил пистолет с предохранителя и шагнул вперед…

Глава 27
ВАСИЛИЙ

– Телефон продавца принадлежит семидесятипятилетней пенсионерке Грудиной Евдокии Павловне, – безжизненным голосом докладывал руководству старший оперуполномоченный Коновалов. – История с телефоном темная, но ясная. То есть типическая.

– Ты злоупотребляешь лирическими отступлениями, – перебил Коновалова начальник отдела полковник Зайцев, который в присутствии руководящих лиц из прокуратуры был со своими подчиненными особенно суров.

– Пенсионерка Грудина слышит не очень хорошо, а если точнее – вообще ничего не слышит. Кроме того, она не обучена пользоваться такими сложными приборами. А аппарат действительно слишком сложный.

Зайцев ядовито ухмыльнулся:

– Редкий человек в наше время умеет пользоваться телефоном.

– Вы правы, Сергей Иванович, но лишь отчасти. – Коновалов скрипнул зубами, но внешне остался совершенно спокоен. – ЭТОТ, повторяю, очень сложен в обращении. Это телефон с большой памятью. Мы нашли инструкцию к такому типу аппаратов, разобраться в ней пытался следователь Малкин, вы знаете, он математик по образованию, но…

– Не удалось! – Полковник Зайцев не скрывал своего глубокого удовлетворения. – Пять лет он учился на математика, а инструкцию прочесть не смог!

– Разрешите, товарищ полковник? – Гоша Малкин приподнялся со стула и по-школьному вытянул руку. – Инструкцию мы прочли и все поняли.

– Ну слава богу! – Зайцев шумно выдохнул. – Светлые головы работают у нас в прокуратуре. Не зря штаны просиживали в университетах.

– Не зря. – Гоша вылез из угла, где сидел до этого, и встал рядом с Василием. Картина получилась уморительная – огромный тяжело и гневно дышащий Коновалов и маленький всклокоченный Гоша, который, даже когда вставал на цыпочки, мог достать Василию максимум до плеча.

– Но уверяю вас, – продолжал Гоша, – простой человек там все мозги свихнет, пока разберется. Схема такая: вы звоните, попадаете в квартиру к старушке. Грудина в силу своей глухоты к телефону не подходит, и общаются граждане с автоответчиком, то есть выслушивают мэсэдж и оставляют свой телефон. Причем и ваше сообщение, и мэсэдж записаны не на касету, как в обычных автоответчиках, а в электронную память, в компьютер.

– Мэ… сэ… Это кто ж такие? – поинтересовался Зайцев.

– Это текст, который вы слышите, когда звоните куда-то и попадаете не на живого человека, а на автоответчик: «Сейчас никто из нас не может подойти к телефону, оставьте ваше сообщение после гудка», и так далее в таком духе. А потом вам перезванивают.

– Но для того, чтобы прослушать мою запись, им надо старушку навестить, – уверенно предположил Зайцев.

– Отнюдь, – помотал Головой Гоша. – С помощью специального устройства – бывают такие приложения к автоответчикам – можно прослушивать записанные сообщения с другого телефона. Звоните бабульке, например, из телефона-автомата, прикладываете устройство к телефонной трубке и слушаете, что там записалось за день. Вот все.

– Старушка, конечно, не подозревала, что в ее квартире находится такое сложное устройство? – Зайцев устало откинулся на спинку кресла. – Она его на помойке нашла? Как дворник комбинезон?

Гоша отступил назад, освобождая авансцену для Василия.

– Почему же – подозревала, – капитан Коновалов вынул из папки лист бумаги. – Ей за это приплачивали, по ее представлениям, солидно – триста рублей в месяц. «Пришел, – говорит, – добрый человек, поставил новый телефон и денег дал». А потом раз в месяц клал конвертик в ее почтовый ящик.

– Как выглядит добрый человек, она вам рассказала? – спросил Всеволод Иванович Шкотов – начальник Управления по надзору за органами дознания из городской прокуратуры.

– A-а, никак он не выглядит, – махнул рукой Василий. – Неприметный.

– А что там было записано на автоответчике?

– Видите ли, Всеволод Иванович, – Василий замялся, – там был установлен код. Мы же говорим – агрегат сложный. Так вот, если влезть в аппарат и не набрать код, все сообщения стираются.

– Мастера! – Зайцев стукнул кулаком по столу. – Специалисты!

– У нас остается возможность устроить ловушку, – Коновалов заговорил быстрее и увлеченнее. – Мы оставляем сообщение на этом самом автоответчике и ждем звонка.

– Ловушки вы устраивать мастера, – Всеволод Иванович Шкотов горько усмехнулся. – Где стажер? Куда вы его запихнули?

– К тому же, – поддержал прокурора полковник Зайцев, – мы должны хотя бы приблизительно представлять себе, какого рода сообщение может привлечь внимание преступников.

– Понятно какое. – Василий протянул полковнику лист бумаги с возможными текстами сообщений. – Про загородный дом и про то, как мы хотим его купить. В случае с Колей это сработало.

– И ты думаешь, что будет срабатывать бесконечно?! У вас есть вопросы, Всеволод Иванович? – Зайцев повернулся к прокурору.

– Пока нет, пусть ищут. Два дня тебе даю, Коновалов, ты помнишь?

– Помню. – Василий вытянулся в струнку, что при его комплекции было непросто. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Коновалов с Малкиным вернулись в отдел, где их с нетерпением дожидался Леонид Зосимов.

– Ну? – Леонида просто трясло от возбуждения.

– Пока обошлось. – Василий плюхнулся на свое место. – Но копытом бьют. Давай, записывай сообщение и вали домой, жди.

– А вы?

– А мы будем прикрывать тылы. – Василий постучал пальцем по пустой кобуре, висевшей на спинке его стула. – Крепить законность, покой граждан оберегать. Короче, ты за нас не волнуйся.

– Слушай, Гош, он совсем плох. Заговаривается. – Леонид с тревогой покосился на Василия. – Крепит законность у нас прокуратура, а покой граждан оберегает противовоздушная оборона.

– Иди, не маячь, и так тошно. – Василий не стал спорить, потому что настроение у него было тоскливое. Всего час назад он имел очередной разговор с мамой Коли Бабкина, утешат ее, как мог, но добился, как обычно, противоположного результата.

– Я, например, – говорил ей Василий, – нисколько не волнуюсь за вашего сына и вам рекомендую поступать так же.

Колина мама, рыдая, настаивала на том, что волноваться надо:

– Почему он мне не звонит? В какую командировку вы его послали?

И так далее, все надрывнее и жалобнее.

– У меня хорошее предчувствие, – утешал Василия Гоша. – Что-то должно произойти, пора уже. Что-то, что прольет свет. Они уже два раза прокололись – с антикварным магазином и с ремонтниками, проколются еще, бог троицу любит.

Зазвонил местный телефон, и Василий, как коршун, бросился на него.

– Посетитель? Отлично. – Василий с благодарностью посмотрел на Гошу, и тот довольно заулыбался:

– Ну, что я говорил!

Посетителем оказался пенсионер союзного значения (так он себя называл) Гавриков Николай Андреевич. Он жил в деревне Жуки, которая располагалась неподалеку от Рублево-Успенского шоссе, и промышлял продажей экологически чистых дров для мангалов и каминов. На элитной трассе дрова покупали хорошо, и Николай Андреевич считал, что жизнь удалась. Его путь в отдел по расследованию убийств МУРа был долог и извилист. Став невольным свидетелем подозрительного события, Николай Андреевич сначала обратился к знакомому гаишнику, рядом с постом которого он приторговывал дровишками. Гаишник отослал его в ближайшее отделение милиции. Те предприняли попытку отослать Гаврикова совсем далеко, но не тут-то было. Дело в том, что отечественные пенсионеры союзного значения отличаются развитым гражданским самосознанием и стойкостью, граничащей с героизмом. Короче, Николай Андреевич добился от милиционеров, чтобы они навели справки по своим каналам и развеяли его, Гаврикова, подозрения или, наоборот, подтвердили их справедливость.

А подозрения Николая Андреевича базировались вот на чем.

Около недели назад, удачно продав дрова, пенсионер Гавриков завел свой «Запорожец» и собрался ехать домой, в Жуки. Прямо у поворота с шоссе его зверски подрезал красный джип. Уворачиваясь, Николай Андреевич въехал боком в сугроб и поцарапал левое крыло. Возмущению его не было предела, и он, ведомый гневом, отважно бросился в погоню за джипом. Можно долго и ехидно рассуждать о целесообразности подобного поступка: «Запорожец» гонится за джипом, ну разве не забавно? Но жизнь полна странностей и противоречий, а справедливость редко, но торжествует. Через пятьсот метров погони пенсионер одумался, решив, что жизнь все-таки дороже, и бог с ней, с царапиной, не стоит из-за такой ерунды связываться с бандитами (в том, что в подобных машинах ездят исключительно бандиты, Гавриков не сомневался). Но в этот момент джип проколол колесо и тихонечко так, еле-еле поехал к шиномонтажу, благо тот оказался в двухстах метрах от места прокола.

Николай Андреевич оказался человеком любознательным, и пока водитель джипа пропадал в шиномонтаже, Гавриков решил осмотреть его машину. И не только снаружи, потому что водитель джипа не удосужился запереть автомобиль. Осмотр изнутри испугал пенсионера до смерти, потому что на заднем сиденье он обнаружил двух людей – мужчину и женщину, которые спали мертвым сном.

– Я сначала подумал – померли. – Николай Андреевич рассказывал эмоционально и как бы вновь переживал увиденное тогда, на дороге. – Лежат вот так (он раскинул руки и запрокинул голову), тихонько, вроде не дышат. Не поймешь. Страшно. Я подергал ее, женщину-то, за куртку. «Але, – говорю, – але, гражданка». А она, когда я дернул-то, так набок и завалилась. Точно, думаю, неживые они. И тут он, мужчина, вроде замычал, рукой так – раз, раз, и опять тихо. Не помер, значит. Я ему: «Мужчина, мужчина!» Не отвечает. Я туда-сюда, а милиции нет, сказать некому. Понюхал их, думаю, пьяные сильно? Нет, не пахнет. Вином не пахнет, а так вонючая машинка, вроде травой какой или листьями пахло, это точно. Сильно пахло.

– Сколько же вы их осматривали? – спросил Василий.

– Да быстро, товарищ милиционер, раз-раз и все. Он же вернуться должен был.

– Почему же он дверь не закрыл, когда в шиномонтаж ушел? – раздумчиво спросил сам себя Гоша.

– О! Товарищ присутствующий прав! – Гавриков называл Василия «товарищем милиционером», а Гошу – «товарищем присутствующим» потому, вероятно, что Василий из-за утренней официальной встречи с начальством был в форме, а Гоша – в цивильном. – Прав, прав! Бандиты – они такие. Сами машины крадут, а за свои не боятся. Даже не закрывают.

– Сигнализацию, значит, он не включил, – задумчиво протянул Василий.

– Молчала она, – кивнул пенсионер. – Не включил, значит. Ни сирены, ни музыки. У меня было, помню, тоже дернул дверь одной машины, у нас, на Рублевке, а она человеческим голосом, противно так, как заорет: «Сеня, меня угоняют, Сеня!» Такую сигнализацию придумали. Стыд, да и только.

– Спасибо, Николай Андреевич, помогли вы нам основательно, – Василий пожал пенсионеру руку.

– Нет, товарищ милиционер, не все я сказал. Ваши, значит, из нашего отделения милиции почему смеялись надо мной? Я номер его машины записал и им принес. А они: «Не морочь, старик, голову, нет такого джипа, под этим номером «Москвич», тоже пенсионеру принадлежит». Но я-то все записал, как было. Вот бумага.

Василий с Гошей переглянулись.

– Тот же? – спросил Гоша.

– Еще как! – кивнул Василий.

Имелось в виду, что номер джипа, трудолюбиво записанный Гавриковым, совпадал с номером, который запомнил архитектор, друг пропавших Тропиных, и с номером машины, на которой увезли Колю Бабкина: «у 125 уе».