Текст книги "При попытке выйти замуж"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

– Ну и?

– Прошло два месяца, и, ты представь, Лёнь, приезжает он ко мне и говорит: «Я сделал Элечке предложение». Лёня! Ну, ты понимаешь?! Я говорю: «Ты что, головой… это, ну как сказать… стукнулся? Она же проститутка». А он: «Между прочим, из проституток получаются самые лучшие жены». Это он мне говорит! Ну, Лёнь! Я сказал, конечно, что мог, но без толку. Проходит еще пару дней, приезжает Эльвира на работу и сразу: «Вадик, надо поговорить». Я уже чувствую неладное, но держусь интеллигентно, ну, ты меня знаешь. «Чего, – говорю, – надо?» А она спрашивает: правда ли, что у Ильи детей нет? Я говорю: «Боишься на памперсах разориться?» – ну в том смысле, что если и есть у него дети, то уж не маленькие, не грудные. Намекаю то есть на возраст Ильи. А она свое гнет. «Мне, – говорит, – по фигу, маленькие они или крупненькие; мне бы, – говорит, – было бы классно, если бы их вообще не было. Мне, – говорит она, представляешь, наглость какая? – важно знать, будет ли кто претендовать на квартиру, на имущество, если с ним что случится?» Въезжаешь, Лёнь? Замочить она его решила, вот что! Я к нему, к Илье то есть, и все рассказываю. А он, старый козел: «Нет, она не могла такого сказать, я тебе не верю». Ну, Лёнь! Тогда я ей наплел, что у него трое детей, и что квартира на одного из них записана, и ей мало что обломится, ну спас его, короче. Она быстренько от него свинтила. Через месяц он приезжает опять, давай, говорит, еще кого-нибудь возьму. Возьми, говорю. Выбрал Таньку.

– С порядочностью как? – уточнил Леонид.

– Порядочная, ничего не скажу. Но сука последняя. Тоже себе на уме. Она его называла Папик. «Па-пик-Папик, Папусик». И что ты думаешь? Через месяц он опять за свое: «Мы с Танюшей женимся». Ну, Лёнь?

– А сейчас она где? – спросил Леонид.

– А что случилось? – перебил его Вадик.

– Ограбили квартиру твоего Илюши. А сам он пропал.

– О боже! – Мелкий схватился за голову. – Я так и знал!

– Только без истерик, Валя. Давай спокойно вспоминай – с кем она была связана, кого могла навести?

– Лёня! Друг! Поверь – ни-ко-го! Три месяца назад приехала из Калуги, к нам сама подошла, попросилась. Серьезным людям я ее не предлагал, так – разовые поездочки. Верь мне, Лёнь, ты ж меня знаешь.

Леонид поверил, но радости ему это не прибавило.

Старший оперуполномоченный Коновалов отнесся к информации младшего оперуполномоченного Зосимова на удивление спокойно:

– Я и не надеялся на твоего Мелкого. Сутенер – он и в Африке сутенер. Не помню ни одного стоящего дела, в раскрытии которого мы могли бы опереться на людей этой славной профессии.

Леонид согласился, но внес одну поправку:

– Зато ты неоднократно опирался на подведомственных Мелкому девушек.

– Ну, не опирался, а так… в целях оперативной работы… – Василия охватили сладкие воспоминания…

– В целях оперативного отдыха, – уточнил Леонид. – Что делать-то будем?

– Надоели мне эти скрывающиеся бизнесмены, – признался Василий. – Устал я от них. Надо отдохнуть, переключиться.

– Позвонить Мелкому? – с готовностью предложил Леонид. – Он мне предлагал сегодня…

– Нет, – старший оперуполномоченный брезгливо отмахнулся. – Лучший отдых – это перемена рода деятельности. Вот что нужно.

– Пойдешь снег разгребать во дворе? – в голосе Леонида отчетливо прослушивалось недоверие.

– Нет. Займусь Саниными делами.

– Похвально. – Леонид хитро улыбнулся. – Атака номер два? Чем черт не шутит? Надежды юношей питают? Терпенье и труд все перетрут?

– Я сказал, что займусь ее делами, а не ею самой, – прервал младшего товарища Василий.

– Что так? – скорчил Леонид жалобную морду. – Думаешь, она тебя никогда не простит?

– Это никого не касается! – рявкнул старший оперуполномоченный. – И попрошу оставить ваши пошлые комментарии при себе!

– Ладно, ладно, ладно, – миролюбиво согласился Леонид. – Хотя…

– При себе!

Все в МУРе знали о трепетном отношении капитана Коновалова к Саше Митиной, но это бы ладно. Коллегам Василия был хорошо известен печальный случай, помешавший капитану довести свои ухаживания за Сашей до логического завершения.

Дело было так. После удачно проведенного расследования убийства бизнесмена Романа Гарцева (расследования, в котором Саша принимала более чем активное участие) Василий, в интересах ее безопасности, разумеется, уговорил Сашу перебраться к нему в квартиру и пожить там несколько дней. Как говорили в МУРе – совсем неплохая стартовая площадка для перевода формально-дружеских отношений в неформально-лирические. Саша с удовольствием приняла безапелляционное приглашение капитана, и на протяжении двух дней они мирно сосуществовали в холостяцкой квартире Василия, беспрерывно кокетничая друг с другом. Василий уже принимал поздравления от коллег.

Пошел третий день их почти семейного проживания, сотрудники МУРа умирали от любопытства и ожидания приятных новостей, в отделе по расследованию был организован мини-тотализатор – ставки в размере десяти рублей принимал Леонид, причем те, кто не верил в успех капитана, были в подавляющем меньшинстве. Они рисковали, но не зря. Все собранные в убойном отделе деньги достались скептикам, которые придерживались мнения, что Саша сбежит от Коновалова в самый неожиданный момент.

И этот момент настал. Саша готовила ужин, Василий млел и предвкушал, бутылка молдавского вина уже была откупорена и готова к опорожнению, и тут, совершенно неожиданно, на пороге кухни появилась Галя Сыскина, давнишняя подружка капитана Коновалова.

Против Гали как таковой Василий ничего не имел. Более того, бывали минуты, когда, томимый одиночеством, он приглашал ее к себе то «на кофе», то «послушать музыку», и она всегда любезно соглашалась. К числу ее несомненных достоинств нужно было отнести и то, что она ничего не требовала за краткосрочные, но полные страсти и огня командировки к Василию.

– Перестань, – томно говорила Галя, когда Василий предлагал ей награду за сговорчивость и безотказность. – Во-первых, для меня это не деньги, во-вторых, ты – мужчина моей мечты.

Остановившись в проеме двери, Галя придирчиво оглядела кухню, накрытый стол, Сашу. Василий, в свою очередь, мрачно уставился на гостью. «Кой черт тебя принес?» – подумал он.

– Что-то случилось? – спросил Василий вместо приветствия.

– Здравствуй, милый, – кровожадно улыбнулась Галя. – Мне передали, что ты звонил, что соскучился. И я, как всегда, готова упасть в твои объятья.

– Я не звонил, – обреченно возразил Василий. – Тебя обманули.

– Не страшно. – Галя вошла и села за стол. – Я и сама могу соскучиться. Я вижу, ты ждал меня: вино, фрукты, девушка вот ужин готовит. Хотя в прежние времена ты сам готовил для меня.

Василий скрипнул зубами, но только он открыл рот, чтобы поставить Галю на место, как та повернулась к Саше и развязным тоном поинтересовалась:

– Вы поужинаете с нами? Или сразу уйдете?

Саша замерла у плиты, и вид у нее был совершенно растерянный. Тогда Галя снова повернулась к Василию:

– Она не поужинает с нами? Алло, ты не в обмороке? Не будь хамом, пригласи девушку. Она же старалась.

Василий схватил Галю за локоть и поволок в коридор. Она упиралась и рта не закрывала:

– Милый, ты слишком нетерпелив. Так нельзя, у нас же гости…

Как только они оказались в достаточном отдалении от кухни, Василий яростно зашипел:

– Чего тебе надо?! Зачем ты приперлась? Что ты здесь устраиваешь? Зачем? Чего ты добиваешься?

– Не слишком ли много вопросов? – с видом оскорбленного достоинства прошипела в ответ Галя. – Ты приводишь в дом бабу, и ты же еще мне закатываешь истерики! Нет, милый, мы так не договаривались.

– Мы вообще никак не договаривались! И уж точно мы не договаривались, что ты будешь являться сюда без приглашения!

– Ой-ой-ой, как страшно. – Галя закатила глаза. – Я, может, все эти годы надеялась…

– Не ври! – заорал Василий. – Не ври! И уходи, не устраивай концертов.

– Фу, как грубо. – Галя поморщилась. – Приличные люди так с женщинами не разговаривают.

– Я – неприличный. Как хочу, так и разговариваю, поняла? – Василий потащил Галю к входной двери. Понимая, что сопротивляться стодесятикилограммовому натиску старшего оперуполномоченного бесполезно, она успела-таки крикнуть напоследок:

– Как скажешь, милый. Не волнуйся, завтра приду обязательно.

Хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка, Василий ринулся на кухню. Саша сидела за столом и сосредоточенно резала лук для салата.

– Ты плачешь? – Василий сел рядом с ней на корточки и ткнулся носом в ее бок.

– Я режу лук, – сказала Саша. – Как тут не плакать? Ой, Вась, щекотно, – она отодвинулась от него вместе со стулом.

Василий поднялся, прошелся пару раз из конца в конец кухни и сел за стол.

– Да что, собственно, произошло?! – рявкнул он и шарахнул кулаком по столу. – Ну, пришла одна моя знакомая шлюха, ну, попыталась испортить нам настроение, ну, стервозность в ней сегодня разыгралась…

– А так-то она – добрейшей души человек, – улыбнулась Саша, – это сразу видно.

– Нет, она стерва, ты права, но я ее не для душевного общения использовал. Ты же понимаешь, что в промежутках между женитьбами мне нужны были… – Василий замялся.

– Конечно, я все понимаю, Вась, не волнуйся. Только я растерялась немножко. Я ничего такого не ожидала… – Саша вздохнула и добавила: – Сегодня.

– Так и я не ожидал! – опять заорал Василий. – Не ожидал, не хотел, в мыслях не держал!

– Не кричи, – попросила Саша. – Что ты разорался-то так?

– Потому что! – Василий опять вскочил и подошел к Саше. – Ну, пожалуйста, не думай ничего такого. Я ее выгнал. Пусть все будет так, как должно было быть. Давай ужинать, а?

– Давай. – Саша взяла с плиты сковородку и принялась раскладывать еду по тарелкам. На Василия она посматривала слегка испуганно, вымученно улыбалась и дальнейший разговор поддерживала вяло. Через полчаса она жалобно попросилась спать, а на следующий день уехала к маме «повидаться».

Василий воспринял ее отъезд как истерический демарш и обиделся. Он искренно полагал, что несвоевременное появление Гали – сущая ерунда и что он ничем перед Сашей не провинился. Между прочим, и в Сашиной прежней жизни существовали мужчины. Некоторых он имел удовольствие лично наблюдать. Ну что сказать о них? Уроды. А он терпел. И ни разу не устраивал Саше допросов с пристрастием, и ни разу не ругался на эту тему. А она… Короче, Василий обиделся. И когда вечером, опять без звонка и без предупреждения, к нему «заглянула на огонек» Галя, Василий не стал сопротивляться.

Саша, в свою очередь, погуляла, подумала и тоже пришла к выводу, что не права. Ну, Галя и Галя, с кем не бывает? И, накупив еды, поехала к Василию, твердо вознамерившись искупить свою глупость приготовлением обильного и вкусного ужина.

Но когда она тихонечко вошла в квартиру, вопрос о вечерней трапезе уже не был актуален. К этому моменту Галя успела не только приготовить ужин, но и скормить его Василию. Разомлевший после сытной еды старший оперуполномоченный лежал на диване, а его подружка, облачившись в старый халат Василия, сидела в кресле и красила ногти.

Сашино появление внесло определенный дискомфорт. Василий впал в ужасное смятение и не смог вымолвить ни единого слова. Галя, напротив, была очень любезна и предложила Саше «поесть чего-нибудь там, на кухне, кажется, от ужина еще что-то осталось». Саша вежливо отказалась, извинилась и заверила, что она «буквально на минуточку, за вещами».

Вот и все. Василий потом рвал на себе волосы, проклинал судьбу вообще и Галю в частности, а Саша на довольно продолжительный период пропала и временно переквалифицировалась на описание трудовых будней Управления по экономической преступности.

Надо ли говорить, что в МУРе все были очень разочарованы?

Леонид, надо отдать ему должное, пытался Сашу вразумить. Он неоднократно звонил ей и рассказывал о переживаниях вплоть до страданий «товарища капитана», убеждал ее, что всякие «Гали-Вали – это полная ерунда, атрибуты далекого холостого прошлого и у каждого одинокого мента есть одна такая, но это не мешает им надеяться на большое и чистое чувство»; намекал на ее прежних возлюбленных, наличие которых не отпугнуло Василия. Саша слушала, кивала, благодарила за науку – и на этом все заканчивалось.

В конце концов Василий расстроился настолько, что стал грубить Саше больше обычного. Она восприняла перемену в его поведении позитивно, почти обрадовалась, и все решили, что песенка старшего оперуполномоченного спета и что дело не в Галином дурацком приходе, а в том, что Василий не в Сашином вкусе. Должны же действительно быть на свете женщины, на которых не действуют чары капитана Коновалова? Должны. И они есть, одна как минимум.

– Я намерен заняться Саниными делами, – с нажимом повторил Василий, – для особо тупых поясняю: она, как всегда, собралась с треском вляпаться в препротивную историю, а я хочу ей помешать.

– Возьмите меня в долю, дяденька, – попросил Леонид. – Мне Саня тоже не чужая, и мне тоже надоело искать пропавших «новых русских».

– Если будет необходимость. За предложение – спасибо. Бог наградит вас, лейтенант, за доброту и заботу о ближнем.

Старший оперуполномоченный на минуту задумался, еще на пару минут углубился в изучение своей записной книжки и позвонил в прокуратуру. Искомый абонент оказался на месте.

– Морг беспокоит, – басом произнес Василий. – Вскрытие показало, что жить вы будете, если, конечно, не помрете.

– До патологоанатома дослужился? – ответил Юра Журавлев, бывший однокурсник Василия, а ныне – следователь прокуратуры. – Поздравляю. Я всегда в тебя верил. Как дела, Васек?

– Видишь ли, Юра… – Василий протяжно вздохнул, – меня беспокоит ностальгия.

– А ты ее не чеши, – посоветовал Журавлев. – Что конкретно?

– Конкретно – Огурцов.

– Тьфу ты, гадость какая! – Журавлев выругался. – Зачем тебе он?

– Боюсь, нарушает правила дорожного движения и коммунального общежития. Надо бы проверить, что и как, – сказал Василий.

– Не удивился бы, – сказал Журавлев. – С этого гада станется. Кстати, видел его недавно – на «Лексусе», сволочь, ездит, представляешь?

– Да что ты? – обрадовался Василий.

– Говорю тебе. Ну, подворовываешь – бог с тобой, но зачем же выпендриваться? Я ему так и сказал: «Скромнее надо быть, Петюня». Он, по-моему, не понял, слово незнакомое. У тебя-то какой транспорт?

– «Жигули», не волнуйся, – успокоил приятеля Василий. – А у тебя?

– А у меня – трамвай. Так что там на Огурцова у тебя?

Василий на секунду задумался, пытаясь сформулировать, чем же провинился перед ним и перед законом его бывший однокурсник:

– Да так… пока ничего конкретного, но предчувствие есть, что рыло у него в пуху.

– Удивил! – Журавлев присвистнул. – У меня такое предчувствие появилось еще на первом курсе. И что же ты от меня хочешь? Ордер на обыск? Или сразу на арест?

– Нет, это позже. Пока я хочу пообщаться с ним в неформальной обстановке.

– Так пообщайся! – Журавлев явно не понимал, чего от него хочет Василий.

– Уже. Но я случайно на него нарвался и засветился. Если буду проявлять активность и набиваться на встречу, я его окончательно напугаю. Понимаешь? Встретиться мне с ним надо, но только как-то так, чтобы не спугнуть.

Журавлев помолчал.

– Не знаю даже. Ну… Давай устроим вечер чудных встреч. Заодно и повидаемся. Соберем пять-семь наших однокурсников, и Петьку тоже. Как бы нечаянно. Я всех соберу, чтоб он тебя не испугался. Давай в бане все это устроим, идет? Только… Новый год завтра. Отложить нельзя?

Василий протестующе заскрипел.

– К чему тебе такая спешка? – стоял на своем Журавлев.

– Надо мне! – рявкнул Василий. – Надо!

– Хорошо, хорошо. – Журавлев задумался. – Ну, тогда только завтра. В предновогодний вечер, очень романтично. Как раз по телевизору будут показывать «Иронию судьбы».

– Отлично! – Василий обрадовался. – Жратву я обеспечу.

– Жратва – дело десятое. Ты выпить приноси, – посоветовал Журавлев.

Старший оперуполномоченный Коновалов был человеком конкретным и аккуратным. Поэтому он взял ручку, бумажку и уточнил:

– Чего? Сколько?

– Ну, если нас будет человек семь, то, – Журавлев задумался, – ты сколько выпьешь?

– Если пива – то бутылок восемь. Если водки – то одну.

– Вот и все мы такие. Так что свою дозу умножай на семь.

– Плакала моя квартальная премия, – застонал Василий, но спорить не стал. Сам же предложил. А инициатива наказуема.

Глава 16
РЕДАКЦИЯ

Саша Митина была хорошей девочкой. У нее был легкий характер, доброе сердце, высокая работоспособность и редкая сила воли. Она была чудесной заботливой дочерью, надежным другом и бесконфликтным сослуживцем. Да что говорить – даже озверевшие сотрудники МУРа души в ней не чаяли – это ли не показатель? Но жил на свете один человек, который мог бы сказать о Саше, что она вредная и жестокая, бессердечная и эгоистичная. Он мог бы это сказать, но никогда не говорил, потому что любил Сашу без памяти. Звали его Сережа Абросимов, работал он в отделе экономики газеты «Вечерний курьер».

Сережа был единственным, на кого Саше не приходилось тратить ни капли душевных сил и на кого она могла выплескивать все то темное и вредное, что в сплющенном и угнетенном состоянии таилось в ее душе под грузом достоинств.

Он приходил к Саше в отдел раз или два в день, виновато улыбался, смотрел на нее преданно и нежно, разговор начинал с того, что страшно соскучился, потом усаживался в кресло для гостей напротив Сашиного рабочего стола и покорно подставлял голову под удары.

– Почему Серега так тебя раздражает? – спросил как-то Сашу Сева Лунин.

– Потому что он ничего не просит, не ставит никаких условий и не обижается на мое хамство, – объяснила Саша. – Потому что он все терпит. Потому что он меня развращает и не осуждает за то, что я так по-свински стервенею.

– Но ты ведь не развращаешься, – тонко польстил Сева.

– С вами развратишься!

Сережа должен был прийти с минуты на минуту, и Саше, как всегда перед его приходом, казалось, что он удивительно не вовремя. Редакция стояла на ушах по поводу статьи любовницы премьера. Большинство ликовало, но были и возмущенные. Танечка, секретарша главного, даже всплакнула. Не из-за премьера, понятно, а из-за Мохова.

– Юрий Сергеевич даже побелел весь, когда номер увидел. Как же можно было ему не сказать? – жалобно сокрушалась она.

То, что «ему не сказали», знали уже все. Хотя в эту версию за первые два рабочих часа были внесены некоторые коррективы. Оказалось, что Бороденков все же звонил вечером Мохову. Но изложил ему информацию несколько в ином ключе. Сообщил, что есть прекрасный материал о премьере, который идеально встает под рубрику «Год прошел, а мы живы». В этой рубрике разные известные личности – политики, писатели, актеры – подводили итоги года и рассказывали о себе смешные истории. Бороденков сказал главному, что история смешная, но рассказывает ее не сам глава правительства, а его очень близкий человек. Главный сказал: «Отлично».

– Он же не стал вдаваться в подробности, – объяснял Бороденков, – сам же поленился, сам получил.

– Он плохо себя чувствовал вчера! – кричала Танечка. – У него давление подскочило.

– Увы, – разводил руками Бороденков. – Увы.

Никогда ответственный секретарь «Вечернего курьера» Володя Бороденков не вел себя так нагло. Никогда он не позволял себе отзываться о главном редакторе пренебрежительно. А раз так, решили все, значит, потянуло сквозняком перемен, и Володя про это знает.

Дальнейшие события показали, что действительно Володя расхрабрился неспроста.

Экстренная редколлегия, посвященная изучению обстоятельств выхода в свет скандальной публикации, была назначена на 12.00. Когда все собрались и расселись, дверь с грохотом распахнулась и в зал вошел Серебряный.

– Разрешите поприсутствовать? – спросил он, и направился к столу главного.

– Конечно, Игорь Леонидович, – кивнул Мохов. – Милости просим. Но у нас тут предстоит не очень приятный разговор, так что… – Главный замялся.

– Вот как? – Серебряный сделал вид, что удивлен. – Тридцать первого декабря у вас неприятные разговоры? Но – дело ваше. А я, если позволите, как раз зашел сказать несколько добрых слов коллективу редакции.

– Пожалуйста. – Мохов сделал приглашающий жест рукой. – Давайте сначала добрые слова, а потом уж о деле.

– Так вот, – Серебряный встал. – От имени президента издательского дома и от меня лично примите поздравления с наступающим Новым годом и особенно благодарность за сегодняшний номер газеты. Браво! – Серебряный три раза медленно хлопнул в ладоши. – Браво! Материал «Здравствуй, о-па, Новый год» заслуживает самых горячих похвал.

В зале стало тихо. Мохов углубился в лежащие перед ним бумажки, члены редколлегии рассматривали лепнину на потолке, сотрудники, наоборот, орнамент на ковре.

Помолчав секунд двадцать, Серебряный обернулся к Мохову:

– Вы согласны со мной, Юрий Сергеевич?

Главный мрачно посмотрел на него и опять уткнулся в бумаги.

– Юрий Сергеевич! – Серебряный раздраженно дернулся. – Вы согласны?

– В части поздравления с Новым годом – абсолютно согласен, – сказал Мохов безжизненным голосом.

– А в части…

– Нет. Я не разделяю вашего мнения, – твердо сказал Мохов. – Но об этом, Игорь Леонидович, мы с вами можем переговорить позже и наедине.

Серебряный развернулся и вышел из зала.

– Итак, начнем. – Мохов отодвинул бумаги в сторону. – Я считаю, что статья, так полюбившаяся нашему с вами руководству, – Юрий Сергеевич выразительно посмотрел на дверь, в которую только что вышел Серебряный, – это редчайшая гадость и подлость. Я не собираюсь устраивать служебного расследования, не собираюсь выяснять, как она оказалась в новогоднем номере, не собираюсь никого наказывать. Но я считаю необходимым поставить вас всех – и причастных к этой истории, и непричастных – в известность: сегодня же от своего имени и от имени тех, кто захочет ко мне присоединиться, я намерен принести официальные извинения премьер-министру. Более мне сказать нечего, редколлегия закончена, всего доброго. И с праздником. Подарки для детей у меня в приемной, так что прошу всех Дедов Морозов зайти и взять их. И убедительно прошу Дедов Морозов держать себя в руках и знать свою меру. А то в прошлом году далеко не все дети наших сотрудников смогли насладиться общением с трезвым Дедушкой Морозом. Всех, кто имеет детей, в свою очередь, прошу Дедов Морозов не спаивать. Все.

Мохов собрал свои бумажки и вышел. Мертвая тишина немедленно сменилась шумом. Все что-то говорили, кричали, Кувалдин немедленно метнулся на редакторское место и застучал карандашом по стакану:

– Минуточку, коллеги, минуточку.

Шум не стихал.

– Я только хочу сказать, – кричал Кувалдин во весь голос, – что не стоит торопиться и присоединяться к запоздалому раскаянию нашего редактора.

В зале опять наступила тишина. Все посмотрели на Кувалдина с нескрываемым изумлением.

– Вы все слышали, что позиция издательского дома существенно отличается от позиции Мохова. Так что думайте хорошенько, прежде чем подписывать.

Сережа в это время покорно скучал в отделе происшествий, потому что на редколлегии он не ходил никогда. Он ждал уже полчаса, но готов был ждать сколько угодно, что и было написано на его лице.

Саня влетела в отдел крайне возбужденная, с горящими гневом глазами, и бросилась к своему столу.

– А, ты здесь, – мимоходом заметила она, – а у нас тут революция. Посидишь немножко? А то мне кое-что надо срочно сделать.

– Конечно-конечно! – Сережа был само терпение.

Саша схватила телефонную трубку, набрала номер и заговорщически, но страстно принялась рассказывать кому-то о драматических событиях в «Вечернем курьере»:

– Статья про премьера, да, та самая… не знаю… нет, главное, что Мохов не знал и сегодня на редколлегии сказал, что… что? A-а, не думаю, вряд ли, да, он сказал, что хочет извиниться перед премьером, а руководство издательского дома… ну, кто-кто? Серебряный, конечно, но озвучил Кувалдин, так вот, пригрозили всем сотрудникам, что типа не подписывайте или в противном случае пеняйте на себя. Представляешь, какие сволочи?! Да, сошлись на анонимный источник в редколлегии. Нет, в редколлегии, а не в редакции. Хорошо. Ну, так и напиши: «на сотрудников оказывается давление». А что? А что такого? Ладно, целую, пока.

Сережа горько вздохнул и спросил испуганно:

– Кому это ты звонила?

– Светке Мухиной из «Интерфакса», – ответила Саша. – А что?

– А у тебя не будет неприятностей? – заботливо поинтересовался Сережа.

– Будут, – уверенно пообещала Саша и тяжело задумалась. Через пять минут она подняла голову и заметила томящегося Сережу.

– Ой, извини, я про тебя забыла, – недовольно сказала она. – Никуда не торопишься?

– Нет-нет, не волнуйся, – горячо заверил Сережа. – Я ничем не могу тебе помочь?

Саша не ответила.

В кабинет влетел Сева Лунин.

– Давненько я не получал такого заряда бодрости. – возопил он. – Интереснейшая редколлегия, доложу я вам. Блеск!

– Скорее – жуть, – отозвалась Саша.

– И это тоже. – Сева сел за стол и запечалился. – Меня давеча в «Сегодня» звали, а месяца два назад – в «Коммерсантъ». Вот я и думаю – не сменить ли мне олигарха?

На пороге показалась искривленная в стиле Пизанской башни фигура Гуревича – музыкального обозревателя «Вечернего курьера».

– Э-э-э, такие шумовые эффекты, – проскрипел он, – вносят реальный дискомфорт. Позвольте поинтересоваться, э-э-э, что явилось причиной такой, э-э-э, какофонии?

Сева уперся в Гуревича тревожным взглядом, но до ответа на идиотский вопрос не унизился, а вместо этого, перегнувшись через стол, схватил коробку печенья, принесенную Сережей, и передал ее Саше. Она, тоже не говоря ни слова, положила коробку в ящик стола и заперла его на ключ. Вся эта пантомима означала буквально следующее: Пьер Гуревич, авангардист и эстет, был хорошо известен соратникам по журналистской деятельности своей скаредностью и прожорливостью одновременно. Деньги, заработанные нелегким творческим трудом, он предпочитал не тратить никогда и ни на что. Обстановка «Вечернего курьера» к этому располагала – в отделах всегда было чем поживиться.

– Там, э-э-э, кусочек, там – э-э-э, глоточек, – говорил он, – много ли художнику надо?

Проблема состояла в том, что художнику было надо много. Практически – все. Все то, что корреспонденты, стажеры и референты отделов покупали «к чаю», поедал один Гуревич, причем делал это с фантастической скоростью. Он никогда не предупреждал о предстоящем налете, не просил еды и якобы не проявлял к ней никакого специального интереса. Он заходил в отдел «пообщаться с коллегами» и за разговором кусочек за кусочком, бутербродик за бутербродиком съедал все, после чего моментально утрачивал интерес к беседе и, скупо поблагодарив за «э-э-э, милейшее гостеприимство», переползал в соседний отдел. К концу своей гастрономической прогулки Гуревич розовел, теплел глазами и живот его чудовищно раздувался. Хорошел ли он при этом? Ни в коем случае! Во-первых, потому, что это было в принципе невозможно – улучшить, подправить и хоть сколько-нибудь усовершенствовать музыкального обозревателя не смог бы ни один стилист и даже, пожалуй, ни один пластический хирург. Пьер Гуревич – тощий, кривой, патлатый, рыжий и оборванный – являл собой безнадежно законченный образ.

Судорожная попытка Севы уберечь печенье была вызвана не жадностью, а заботой о красоте Пьера Гуревича, которому, как уверял окружающих Сева, вредно мучное, рыбное, мясное, кислое, сладкое, жидкое и рассыпчатое и полезно треснуть хорошенько по голове, а потом еще и еще и выгнать эту гадину вон.

– Ко мне ходят посетители, – терпеливо объяснял Сева, когда его спрашивали, за что он так не любит Гуревича. – Я им втираю, что у нас солидная респектабельная газета, практически лучшее общественно-политическое издание страны; что у нас работают первоклассные журналисты. Они приходят и встречают в коридоре эту образину. Да ладно бы в коридоре! Он же, паскуда, так и норовит вломиться к нам в отдел! И еще, гнида, речи произносит, всякие свои «э-э-э… тупологизмы». Ну? Посетители сначала долго тошнят-ся в туалете, потом пьют валерьянку, потом деликатно спрашивают: «Что это было?!» – а я вынужден отвечать: «Это обозреватель нашей газеты». Какая, к ядре-не фене, респектабельность?

Гуревич, до которого регулярно доходили слухи о Севиных высказываниях, держался стоически и окатывал Севу ледяным презрением.

– Графоманы… э-э-э… – говорил он, – в силу своих, э-э-э, весьма ограниченных интеллектуальных потенций не в силах оценить… э-э-э, высокое художественное творчество Да, зависть, господа, это так не-эстетично.

Вот и сегодня, проводив глазами вожделенное печенье, Гуревич обиженно засопел, но не ушел, а с размаху плюхнулся на стул у двери. Он слишком симпатизировал Саше, чтобы обижаться на Севу.

– Концептуально я, э-э-э, готов солидаризироваться с нашими властителями, – перешел на фальцет Гуревич, – но протестует разум.

– О-о! – Сева взвыл и схватился за голову. – Я ухожу. Когда твой приятель очистит помещение, позови меня, я буду в «политике».

Гуревич дрыгнул ногами и, поудобней усевшись на столе, принялся загребать ими наподобие снегоуборочной машины. Сева, проходя мимо, угодил в центр ловушки и, споткнувшись о правую ободранную кроссовку Гуревича, с грохотом рухнул в коридор. Гуревич удовлетворенно крякнул и прикрыл дверь, чтобы ужасающие по своему напору Севины проклятья звучали не так громко.

– Пьер, ты не прав, – вздохнула Саша, – зачем ноги-то распускать?

– Лучше – распущенные ноги, чем распущенность вообще, – высокопарно ответил Гуревич. – Ты подписываешься?

– Конечно! А ты?

– В процессе обдумывания. – Гуревич придал своему лицу глубокомыслие. – Есть несколько аспектов…

– Иди на фиг! – взвыла Саша. – Одумаешься – приходи.

Гуревич обиженно сполз со стола:

– Обидеть художника может каждый.

– Примешь правильное решение – печенье дам, – пообещала Саша.

– Ага, э-э-э, подкуп, значит? Предложение оскорбительное, но убедительное, – с голодной дрожью в голосе подытожил Гуревич и ушел.

Тут и Сережа очнулся:

– У нас, я помню, была похожая ситуация…

– Сереж, – Саша посмотрела на него умоляюще. – Не мешай, а?

В коридоре опять послышался шум, Севины крики, и в отдел вальяжно вошел Майонез. Окинув Сережу критическим взглядом, он обратился к Саше:

– Значит, так, Митина, никаких подписей ни под какими воззваниями мы ставить не будем. Наш отдел – вне политики, и ты это должна понимать.

Саша, насупившись, молчала.

– Ни-ка-ких! – Майонез сел за стол. – У нас сейчас не тридцать седьмой год.

– Вот в тридцать седьмом как раз таки ничего и не подписывали, – пробормотала Саша.

– Хватит! – Майонез стукнул кулаком по столу. – Если подпишешь, ищи себе другое место работы.

Сережа смертельно побледнел, вжался в кресло, но, будучи истинным джентльменом, собрался с силами и бросился на защиту любимой девушки: