Текст книги "Секретарь для монстра. Аллергия на любовь (СИ)"

Автор книги: Анна Варшевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

Я почти сразу понимаю, что он имел в виду. Мы с Евой старательно исполняем все рекомендации, но все эти дни то и дело замолкаем, глядя друг на друга. Словно прислушиваясь – хотя что тут можно услышать.

А наутро того дня, когда мы должны прийти на прием, Ева выходит из ванной с виноватым лицом.

– Что случилось?! – подскакиваю, глядя на нее.

– Прости, я не выдержала, – она прижимает ладонь ко рту и протягивает мне самый простой тест на беременность.

На котором четко видны две яркие полоски.

– Это… – беру его трясущимися пальцами.

– Думаю, да, – шепчет Ева, по щекам бегут слезы.

– Мы же с тобой ответственные? – спрашиваю у нее, хотя голос дрожит.

– Очень! – она кивает.

– И взрослые!

– Да!

– Поэтому мы, как взрослые и ответственные, соврем врачу, что никаких тестов не делали, правда?

Ева прыскает и начинает хохотать, утирая слезы.

– Я тебя люблю! – прижимается ко мне.

– Я тебя тоже, – усмехаюсь, обнимая жену. – Поехали в клинику.

– У нас же только через четыре часа назначено!

– Плевать! Тест они могут и сразу сделать!

И спустя час мы слышим те слова, которые одновременно хотели и боялись услышать.

– Поздравляем! Вы беременны!

Глава 43

Еще восемь месяцев спустя

Ева

Я с улыбкой смотрю на лежащие передо мной два детских костюмчика.

Они оба белые, но один с нежно-голубыми звездами и полумесяцами, а второй – с бледно-розовыми сердечками.

– Подарок тебе от твоего дядюшки, – обращаюсь к своему выдающемуся животу и, поморщившись, чуть меняю положение тела.

Дочь в ответ упирается в меня изнутри локтем. Или коленкой. Или еще какой-то частью тела – но с такой силой, что живот меняет форму, становясь перекошенным на один бок.

– Ох, ну ты и футболистка… – перевожу дыхание, провожу руками сверху вниз, поглаживая, и малышка снова сдвигается.

– Такая же упрямая, как твой папочка, – шепчу ей.

– Я бы попросил! Что значит, «такая же упрямая»? – слышу от дверей в комнату, поднимаю голову и расплываюсь в улыбке.

– Ты же говорил, что тебе придется задержаться сегодня, – с трудом приподнимаюсь из кресла, и Марк тут же в несколько шагов оказывается возле меня, подхватывая под руку и помогая.

– Без меня разберутся, – фыркает муж. – Я им уже дал пинка… виртуального! – добавляет быстро. – Голова человеку нужна не только для того, чтоб туда еду складывать! Пусть хоть иногда мозги включают.

– Строгий босс, – поддеваю его весело. – Практически… монстр!

– О да, – Марк язвительно хмыкает и многозначительно изгибает брови, но тут же машет рукой. – Черт с ними. Как ты себя чувствуешь, солнце мое?

– Как снаряд, – закатываю глаза. – Для бокса. Или для спарринга. Или для чего там еще… Вот, – добавляю, кинув взгляд на разложенные на кресле костюмчики. – Вспомнила про них и достала… Подумала, что можно будет взять с собой в роддом… Постирать только надо и погладить. Как считаешь?

– Отличная идея, – муж тоже смотрит на детскую одежку.

– Ты с Адамом… давно разговаривал? – уточняю осторожно.

– Три недели назад, – он пожимает плечами, кидает на меня чуть усталый взгляд.

– И как у него дела?

– Как всегда, прекрасно и удивительно, – Марк качает головой. – Можно подумать, ты его не знаешь.

Мы оба не видели Адама с нашей свадьбы.

Марк тогда сказал мне, что говорил с братом, и вряд ли он придет. Я все понимала, но мне было так тошно от этого… и жалко мужчину, с которым мы – как мне казалось – по-настоящему подружились.

А потом, выйдя у ЗАГСа из машины, на которой приехали вместе, увидели на крыльце знакомую фигуру.

– Не простил бы себе, если бы не явился на свадьбу своего единственного брата, – с усмешкой сообщил Адам, встретив нас у дверей.

Он вел себя безукоризненно и во время церемонии, и после нее. Смеялся, шутил, очень мило флиртовал с Авророй, с которой я в последний месяц как-то быстро сдружилась и которую пригласила быть подружкой невесты.

А потом мы с Марком уехали в свадебное путешествие на море.

А спустя две недели, когда вернулись, получили присланную ко времени нашего возвращения корзину цветов и коробку. В которой лежали эти два костюмчика. И записка, прочитав которую Марк по-доброму усмехнулся.

– Адам в детстве любил, когда я читал ему «Книгу джунглей» Киплинга, – объяснил мне, протянув карточку.

На белой плотной бумаге было написано: «Доброй охоты родителям и будущему человечьему детенышу».

– А я все время повторял ему, что мы с ним одной крови, – муж покачал головой.

– Честно говоря, это просто невозможно мило! – у меня на глаза тогда слезы навернулись, когда я разворачивала эти костюмчики.

Стоило только представить, что Адам старался, выбирал этот подарок, думал, что написать...

Поэтому я решила, что, когда подойдет время родов, хочу взять с собой для малыша именно их.

Марк на протяжении всей моей беременности вел себя со мной настолько идеально, предупредительно и заботливо, что на меня даже иной раз накатывало желание закатить скандал.

Хотя толку-то. Он бы только кивал и соглашался!

Не сходимся мы только в одном – муж чем дальше, тем больше переживает, что что-то может пойти не по плану. Он, конечно, старается молчать, но я же вижу!

Вот и теперь, стоит нам поужинать, как Марк снова осторожно уточняет, не сходить ли завтра на всякий случай еще раз к врачу.

– У меня прием через неделю! – закатываю глаза. – Нас в клинике уже даже санитарки все по имени-отчеству знают! Кирилл Викторович в последний раз сказал, что все в норме, нет необходимости приходить каждую неделю!

– Но тебе осталось чуть меньше месяца! – не сдается муж.

– Марк, ну в самом деле! – рассердившись, встаю из-за стола и….

Поясницу мне прошивает резкой болью.

Слишком резкой и слишком сильной.

– Евушка, я просто… Ева? В чем дело?! – Марк подскакивает, в секунду оказывается рядом.

– Кажется, будет по-твоему, – скриплю зубами, пережидая очередной спазм. – Нам срочно нужно в роддом.

Боль отпускает на секунду, как будто издевается, и я успеваю сделать вдох – ровно один, чтобы тут же согнуться снова, уцепившись пальцами за край стола.

На какое-то мгновение меня захлестывает паникой.

Рано! Слишком рано!

Этого не должно было случиться!

– Ева, садись, – голос мужа каким-то образом прорывается сквозь затопивший сознание страх. – Все хорошо. Дыши. Я рядом. Павел! – повышает голос, зовя помощника. – Звони! Быстро!

– Скорую… – выдавливаю, морщась. – По тому номеру….

– Я помню, – он кивает.

Наш врач уже примерно месяц назад дал всю информацию из серии «что делать, если». В том числе все телефоны, кого, как и когда вызывать. Слава богу, что Марк это все слушал, наверное, еще внимательнее, чем я.

Мелко дышу, хватая ртом воздух. Внутри все стягивает и скручивает, поясницу ломит так, словно в нее вбивают раскаленный клин, живот становится каменным.

– Сумка, – выдыхаю, пережидая схватку. – Документы…

– Не думай об этом, я все сделаю, – Марк сжимает мою руку.

Очередной спазм выходит таким сильным, что в глазах темнеет. Правда, спустя минуту боль отступает.

Врачи появляются быстро и как-то… сразу. Только что не было – и уже окружили.

В машине скорой мы оказываемся практически моментально, и дальше все видится какими-то рывками. Я помню, как Марк крепко держит мою ладонь, не отпуская ни на секунду, как говорит по телефону с нашим врачом, коротко и спокойно. Как широкими шагами идет рядом с каталкой, когда меня завозят в отделение.

К счастью, нас уже ждут.

Меня быстро осматривают, помогают переодеться. В палате просят прилечь, ставят на живот датчики, по экрану бегут линии.

– Схватки есть. Регулярные. Но раскрытие небольшое, – говорит наш врач. – Ждем, дышим. Сейчас показания КТГ получим, после этого все уберем, – кивает на аппарат. – И сможете походить, Ева Андреевна, постоянно лежать нет необходимости, даже наоборот. Ориентируйтесь пока по своему комфорту. Чуть попозже еще подойду к вам.

Марк наклоняется ко мне, касается губами виска.

– Все хорошо, Евушка, – говорит негромко. – Все будет хорошо.

Вот только через несколько часов я перестаю понимать, сколько времени прошло. Схватки есть, боль есть, а продвижения – как будто нет.

Кирилл Викторович с каждым разом, когда подходит ко мне, выглядит все более сосредоточенным и хмурым.

– Так, Ева Андреевна, – говорит после очередного осмотра. – Раскрытие слишком медленное.

Я перевожу дыхание, кидаю взгляд за окно, в глазах мутно от усталости, то и дело накатывает жар – но вижу, что там уже светает. То есть… схватки идут с вечера. А ничего не происходит.

– Первичная слабость родовой деятельности, – произносит Булатов. – Нужно пробовать стимуляцию.

Марк, который не отходит от меня все это время, смотрит то на меня, то на врача. Муж держится просто отлично и поддерживает меня, но я вижу страх в его глазах. Я бы, наверное, попробовала что-то сказать ему, как-то успокоить… но слишком устала.

Стимуляция делает схватки сильнее, острее, злее. Боль становится такой, что в какой-то момент я перестаю быть человеком, который способен формулировать связные мысли. Превращаюсь в тело, у которого две точки опоры: рука мужа и его голос. Ну и какое-то тупое упрямство внутри меня, передавшееся, видимо, по наследству еще до рождения.

Но даже теперь – даже когда кажется, что все внутри скоро порвется от боли, – организм все равно не дает того, что нужно.

– Мы не будем мучить вас и ребенка, – говорит наконец Булатов, снова проверив все показатели. – Сердцебиение пока не страдает, но еще немного – и начнет. С учетом вашей истории, ЭКО и текущей динамики… идем на кесарево.

– Я не хочу кесарево… – всхлипываю.

У меня внутри все сжимается.

Я хотела родить сама! Готовилась. Мы оба готовились….

Что же я за мама такая…

– Евушка, все будет сделано, как надо, – Марк качает головой, гладит мою руку. – Пожалуйста, дорогая. Тебе больно, не надо больше это терпеть…

– Ева Андреевна, это частая ситуация для первой беременности и ЭКО, – добавляет Булатов. – Это не ваша вина.

– Хорошо, – выдыхаю, закрывая глаза.

Меня везут по коридору на каталке, потолочные лампы мелькают над головой, и я вдруг ловлю себя на мысли, что думаю не о себе.

О нем. О Марке.

О том, как он вынесет это.

Потому что я-то лежу и делаю, что мне говорят. А он идет рядом, и я успеваю увидеть, как его начинает трясти, когда ему приходится оставить меня ненадолго.

Перед операционной его переодевают быстрее, чем меня успевают до конца подготовить. Он в шапочке, в маске, в стерильном халате, в перчатках – и это выглядит настолько естественно, что мне на какую-то секунду хочется рассмеяться: конечно, Марк снова в перчатках. Конечно.

Муж встает возле моей головы, наклоняется ближе, и я вижу его глаза – темные, яркие, живые, страшные от эмоций, которые он пытается удержать внутри.

– Я рядом, – говорит мне тихо. – Ева, слышишь?

– Слышу, – выдыхаю в ответ. – Марк… только не уходи.

– Даже не думай о таком! Ни за что! – его ладонь через перчатку сжимает мою кисть.

Мне выполняют анестезию, вся нижняя часть тела отключается, и это невероятное облегчение – после долгих часов непрекращающейся боли. Перед лицом ставят ширму, я слышу, как врачи переговариваются между собой короткими фразами. Металл, шорох упаковок, деловой тон...

– Давление в норме, – говорит кто-то. – Начинаем.

Я чувствую не боль, а движения. Тянущее, странное ощущение, словно внутри меня меняют местами органы. Инстинктивно напрягаюсь, точнее, пытаюсь напрячься, и Марк тут же снова наклоняется ко мне.

– Смотри на меня, – шепчет твердо. – Смотри. Дыши.

Я смотрю. И держусь.

Проходит несколько минут, которые кажутся часами, и вдруг раздается резкий, пронзительный звук.

Плач.

Мой ребенок.

Наш ребенок!

Судорожно втягиваю воздух, не получается сдерживать рвущиеся из груди рыдания.

– Девочка, – слышу голос врача.

Марк рядом со мной замирает. Мне даже кажется, что он перестает дышать. А потом переводит взгляд на меня, и в этом взгляде такая благодарность, такая боль и такая любовь, что в горле встает комок.

В этот момент к нам из-за ширмы выносят крошечный сверток. Я вижу маленькое сморщенное личико, розовую кожу, темные влажные волосики, и мир становится другим.

– Привет, – шепчу с трудом. – Привет, малышка…

Марк тянется вперед таким естественным движением – и тут же замирает. Словно боится коснуться ее. Даже сейчас. Даже в перчатках.

– Можно? – хрипло спрашивает у акушерки, голос дрожит.

– Конечно, папочка, – женщина улыбается, и я всхлипываю, прижав ладонь ко рту.

Малышку осторожно подносят к моей груди, я прижимаю к себе теплое крошечное тельце, плачу и смеюсь одновременно. Марк, рядом с нами, голова к голове, осторожно касается девочки кончиками пальцев. И я, подняв на него глаза, вижу, как по его виску скатывается слеза, исчезая под краем маски.

– Ева… это невероятно… Евушка, я так тебя люблю, – смотрит на меня, на малышку. – Спасибо…

Я улыбаюсь ему, и в этот момент мне кажется: вот оно.

Счастливее момента в моей жизни не было.

А потом что-то меняется.

Я не сразу понимаю, что именно. Просто перед глазами вдруг начинает плыть, в голосах врачей исчезает недавняя ровность, и появляется жесткость.

– Тонус плохой, – говорит кто-то. – Утеротоники.

– Давление падает, – другой голос. – Быстрее!

Моргаю, пытаясь сфокусироваться, и чувствую странную слабость, как будто кто-то вытягивает из меня тепло. Марк тоже понимает это мгновенно, потому что его ладонь сжимает мою сильнее.

– Что происходит? – спрашивает муж резко, и я впервые за последние сутки слышу в его голосе чистую, беспримесную панику, которую он не успевает спрятать.

– Все под контролем, – отвечает ему кто-то…

Кирилл Викторович? Не знаю… голос меняется в моем сознании, звуча как сквозь толщу воды.

С трудом успеваю только осознать, что у меня забрали мою малышку! Слепо шарю руками, но ребенка нет рядом.

Мои руки ловят другие, смутно знакомые, мужские.

Слова доносятся обрывками.

– Кровотечение.

– Атония...

– Давайте-давайте…

– Не держит.

– Еще!

– Марк… – произношу одними губами.

– Я здесь! – сдавленный голос.

Приоткрываю глаза, силюсь улыбнуться, успеваю заметить ужас во взгляде мужа.

И громкое отчетливое:

– Посторонним удалиться из операционной!

– Нет! – Марк выдыхает это почти бессознательно, словно одно слово может остановить происходящее. – Я муж. Я…

– Марк Давидович, – голос становится жестким, – вам нужно выйти. Сейчас же! Выведите!

– Нет!

Ощущение его руки на моей исчезает, но у меня не хватает сил ни сказать что-то, ни позвать.

А рядом со мной раздается другой голос.

Анестезиолог… кажется.

– Дышите.

Свет над головой размывается, и я проваливаюсь в темноту.

***

Мужчина сидел неподвижно, глядя в одну точку – этой точкой была дверь операционной, из которой его вытащили практически силой.

Накатывало полузабытое ощущение из детства.

Спрятаться. Так, как обычно убеждают себя дети. Если закрыть глаза – то ничего страшного не произойдет.

Он стиснул зубы покрепче.

Нет. Он уже посмотрел в лицо всем своим страхам. Посмотрит и этому.

И справится. Они оба справятся. И Ева тоже. Она сильная. Намного сильнее него. Только сильная женщина в состоянии пережить то, что за последние часы пережила его жена.

– Марк!

Только этот голос, который никак не мог прозвучать здесь в эту минуту, заставил его отвести взгляд от двери.

– И почему я вечно таскаюсь с вами по больницам? – на него насмешливо смотрел младший брат.

– Откуда… ты здесь взялся?! – Марк встал со стула, и его повело в сторону.

– Эй-эй! – Адам тут же, практически прыгнув вперед, придержал его, помогая восстановить равновесие. – Мне позвонил твой помощник, – не стал отпираться. – А на ближайший рейс удачно были билеты. Ну что?..

– Девочка… – выдохнул Марк, снова опускаясь, почти падая на стул. – Но Ева… в операционной….

– Так. Понятно.

Адам кивнул, сел рядом.

– Она справится, – сказал мягко. – Это же Ева. Вот увидишь, она…

Договорить он не успел. Дверь операционной распахнулась, Марк тут же вскочил.

Врач, вышедший наружу, не стал тянуть время.

– Кровотечение остановлено, – кивнул сразу. – Состояние стабилизировалось.

Младшему брату еще раз пришлось поддержать старшего. Чтобы устоял на ногах – теперь от облегчения.

А потом они оба смотрели через стекло на крошечную девочку.

– Капец, неужели я тоже таким мелким был? – младший ткнул старшего локтем в бок.

– Еще мельче, – сдавленно усмехнулся старший. – Я помню, как тебя из роддома принесли.

– Ну зато вон какой красавчик вырос, – фыркнул Адам. – И ваша кроха красоткой будет. В мамочку! – добавил чуть ехидно.

– Только на это и надеюсь, – вздохнул Марк.

И так оно и получилось.

Ну, почти.

Получилось еще лучше!

Эпилог

Несколько лет спустя

– Ева Андреевна, – стонет начальник сбыта, – ну пожалуйста!

– Павел Дмитриевич, вы ведь знаете, что в компании для всех равные условия, – качаю головой. – Я не буду относить ваш доклад Марку Давидовичу. Будьте добры, сами. Он вам скажет замечания.

– Угу, скажет, по стенке размажет, – бормочет под нос руководитель чересчур громко, понимает, что я услышала, и кидает на меня виноватый взгляд. – Простите.

Посмотрев на него укоризненно, пододвигаю обратно по столу папку.

Есть что-то стабильное в этой жизни. Например, моего мужа в компании все как боялись, так и боятся. Сначала ходили косяками ко мне, надеясь на то, что меня удастся убедить замолвить словечко перед «монстром». Но я упрямо и планомерно отказывала всем подряд. Помочь и что-то подсказать, как исправить – пожалуйста, это мне не сложно. А невзначай сказать Резанову, что такой-то и такой-то отличные сотрудники – нет уж, увольте!

Я – секретарь и личный помощник. А не богиня милосердия. И выгораживать никого перед мужем не собираюсь. Он и без меня знает, кто и как работает.

Но единичные попытки все равно не прекращаются.

– Идите, – киваю на дверь побледневшему сбытовику. – У Марка Давидовича сейчас как раз есть время.

Мужчина судорожно вздыхает, подхватывает свой доклад и неохотно тащится к кабинету.

Покачав головой и улыбнувшись, снова погружаюсь в работу. Отвечаю на пару звонков и успеваю написать пару писем с поручениями от Марка маркетологам и отделу поставок, когда дверь снова распахивается.

У Павла Дмитриевича на лице написаны одновременно обреченность и облегчение. Начальник сбыта, кивнув мне на прощанье, исчезает вместе со своей папкой, а я, торопливо поднявшись, захожу к мужу в кабинет.

– Наконец-то! – Марк, увидев меня, тут же отодвигается от стола и сдергивает перчатки. – Иди сюда!

Тянет, устраивая у себя на коленях, и крепко обнимает с легким выдохом.

– Что случилось? – спрашиваю встревоженно. – Ты плохо себя чувствуешь?

– Отвратительно, – муж чуть отодвигается, подцепляет пальцем мой подбородок и целует. – Я тебя уже два часа не касался.

– Ах, вот оно что, – улыбаюсь ему, укоризненно качая головой. – Больной, вы опять нарушаете режим приема лекарства.

– Мое лекарство, вместо того чтобы сидеть со мной, работает на износ, – фыркает Марк.

– И поэтому от тебя опять выползают подчиненные с вытаращенными глазами, – вздыхаю, запуская пальцы ему в густые волосы на затылке и немного массируя кожу головы.

– Ох… Ева-а-а… – выдыхает он со стоном, прижимает меня сильнее. – Дверь заперла? – уточняет хрипло.

– С ума сошел?! – качаю головой. – А если кто-то будет стучаться?

– Да кто сюда явится по доброй воле? – его руки уже пробираются к моим бедрам, комкая ткань.

– Вот, значит, какие у вас коварные планы! Марк, ну что за… м-м-м-м, – закусываю губу, когда муж окончательно задирает мою юбку.

– Люблю тебя… и хочу, просто ужасно, – хрипит мне на ухо, и я невольно прогибаюсь в пояснице. – Повернись и ляг грудью на стол!

– Сначала вот это… – сдвигаюсь, сползая с его колен, опускаюсь на пол, тянусь к ремню и расстегиваю, глядя ему в глаза.

Марк громко и тяжело дышит через приоткрытый рот, наблюдая за мной затуманенным от удовольствия взглядом. Стискивает зубы и коротко стонет, когда я сдвигаю пониже ткань. Улыбаюсь, поглаживая его кончиками пальцев, обхватываю ладонью, наклоняясь ближе. Мне нравится, что муж по-прежнему сходит с ума от моих прикосновений, вздрагивая и реагируя на каждое движение.

– Ева… я так не могу… – сжимаю его сильнее, и он уже зажмуривается, запрокидывая голову. – Я сейчас…

– Не так быстро, любимый, – поднимаюсь с колен, и меня тут же хватают в охапку, стискивая до боли и целуя.

– Повернись! – командует Марк, и в этот раз я подчиняюсь без возражений, наклоняясь над столом.

И впиваюсь зубами в запястье, чтобы не застонать, когда он сходу врывается в меня, не озаботившись даже тем, чтобы снять белье – просто сдвигает его в сторону.

– Боже, Ева… – муж сразу берет такой темп, что мне остается только хватать ртом воздух.

Удовольствие накатывает резко, без подготовки, заставляя корчиться и сжиматься вокруг него с такой силой, что Марк глушит собственный рык, уткнувшись мне в волосы, окончательно растрепывая и так почти развалившийся пучок.

– С тобой… всегда… как в первый раз… – кое-как выдыхает муж, прижавшись к моей спине, пока я тоже пытаюсь отдышаться, упершись лбом в стол. – Как же я тебя люблю! – стонет, целует меня в шею. – Ты просто не представляешь….

– Ну почему, – с трудом приподнявшись, разворачиваюсь в его руках. – Представляю. Ведь я люблю тебя так же…

Вместо ответа он впивается мне в губы, подсаживает меня на стол, вклинивается между моих ног.

– Господин Резанов, опять?! – смеюсь, ахая и откидывая голову, когда Марк прикусывает мне место, где бьется жилка.

– Поехали домой, а? – муж тяжело дышит, непроизвольно двигаясь и вжимаясь мне в бедро. – Мне тебя мало!

– Что я слышу от главного трудоголика компании? – усмехаюсь в ответ, переводя дыхание. – Разве так можно, Марк Давидович?

– Еще как можно… – он отодвигается, смотрит шальными глазами. – Или снова прямо здесь!

– Ненасытный монстр, – шепчу ему на ухо и прикусываю мочку, так, что у него вырывается стон, но тут же отстраняюсь. – Нет уж, не здесь. Поехали.

– Ева… издеваешься надо мной, – он упирается лбом мне в плечо, пытаясь отдышаться.

– Отсроченное удовольствие – тоже удовольствие, – усмехаюсь, глядя, как муж, морщась, кое-как заправляет рубашку обратно в брюки и застегивается. – И потом, мне тут полтора часа назад позвонили из садика.

Нашей дочке четыре, и она обожает быть в гуще событий и среди других детей.

В этом она совершенно точно пошла не в нас! Скорее уж, в своего обожаемого дядюшку! Который, несмотря на угрозы появляться у нас не чаще раза в год на рождение своей крестницы, все-таки приезжает значительно чаще.

Собственно, именно понимая характер дочери, мы с мужем посовещались и не стали брать няню, а отдали Марину в частный садик неподалеку от дома.

Вот только отцом Мариша вертит, как хочет.

Стоит дочери посмотреть на Марка оленячьими глазами – не дай бог со слезой! – как он готов достать ей луну с неба, отложить все дела, найти нужную игрушку в десятом магазине, купить мороженое – «то самое, которое мы с мамой ели две недели назад», а по дороге еще и торжественно пообещать приручить единорога.

Я думала поговорить об этом вечером, дома, но раз уж так совпало…

Марк после моих слов вскидывает на меня немного растерянный и слегка виноватый взгляд. Складываю руки на груди, приподнимаю бровь.

– Да? И что в садике? – спрашивает, отводя глаза.

– А то ты не знаешь! Кто вчера укладывал Маришу спать? А сегодня с утра ее отвозил? Стоило мне один день лечь пораньше, а встать попозже!

– Ну….

– Ребенок сдал тебя с потрохами, – качаю головой. – В садике сегодня с самого утра были в курсе, что она с папой смотрели мультики до часу ночи, а завтракали шоколадными конфетами! – говорю укоризненно. – Я что говорила про нарушение режима? Маришка там всем дала оторваться, воспитатели и вся группа на стенку лезут!

– Евушка, ну прости. Она так хотела досмотреть… А конфеты – это случайно вышло!

– Ага. Случайно. А потом мама у нас злой полицейский, зато папа – добрый! – качаю головой. – Кажется, маме пора действительно стать злым полицейским… только по отношению к папе!

– Ох… – Марк цепляется рукой за стол, облизывает губы, тяжело дыша.

– Так что да, поехали домой, – многозначительно смотрю на него. – Дочь забирать только через три часа. Я тебе кое-что объясню насчет отсроченного удовольствия и важности соблюдения режима!

– А я переживу… объяснения? – муж, как загипнотизированный, двигается следом за мной, выходя из кабинета.

– О да, любимый, – соблазнительно улыбаюсь. – Зато наверняка запомнишь…

Спустя два с половиной часа Марк, лежа навзничь на кровати, только кое-как выговаривает:

– Хорошо… что у нас нормальная… звукоизоляция…

Тихонько смеюсь, устроившись рядом и поглаживая его по груди.

– Пора в садик, – шепчу ему на ухо. – Лежи уж, приходи в себя… сама съезжу.

– Давай Павла отправим? – Марк с трудом поворачивается ко мне, обнимает. – Я у тебя спросить хотел….

– Что?

– Мне вчера нужно было историю просмотров на ноутбуке глянуть, – начинает он, словно извиняясь.

Улыбаюсь, потому что прятать я ничего не собиралась, да мне и нечего.

– И увидел… статьи про вторую беременность по ЭКО, – смотрит на меня вопросительно, и я киваю.

– Да, я смотрела. И что ты хотел спросить? Хочу ли я попробовать еще раз?

– А ты хотела бы? – спрашивает муж тихо.

Первые роды, конечно, стали для нас обоих кошмаром. Как и период восстановления после них. Но спустя несколько лет воспоминания постепенно сгладились.

В конце концов, не зря в какой-то книге я прочитала, что, если бы женщина действительно могла помнить, с какими болями достался ей первый ребенок, она никогда не стала бы рожать второго.

Марк, как я и думала – и говорила ему – стал идеальным отцом. Ну, если не брать в расчет, что он балует дочь без меры. К тому же… его опасения, что он не сможет касаться малыша без последствий – я подозревала, что он куда больше боялся за ребенка, чем за себя самого – в итоге оказались практически беспочвенными. Реакция возникала крайне редко, и совсем незначительная, практически не приносящая ему дискомфорта.

По этому поводу мы сходили к еще нескольким врачам. Офигели от вываленной на нас тонны информации. Выслушали пару десятков объяснений, по каким причинам это может быть именно так – от генетической совместимости и родства до совсем уж жутких аббревиатур и формулировок, в которых мне были понятны одни предлоги. И в конце концов плюнули.

– В моей жизни уже произошло одно чудо, – сказал Марк тогда, глядя на меня. – А ведь я даже не надеялся. Если случилось одно, то почему не может случиться второе?

И я с ним согласилась.

Вся наша с ним история была одним сплошным чудом. Особенно если учесть количество тех, кто хотел нам помешать.

К счастью, таких больше не осталось. Моего отчима все-таки признали вменяемым и дали максимально возможный по его статьям срок.

Что касается Маргариты Владимировны, моя свекровь не вредила нам, видимо, поняв, что старший сын угрожал ей всерьез. Но и общаться не стремилась. Даже моя беременность и внучка не заставили ее передумать.

– С чего ее должен волновать ваш ребенок, если на своих всегда было наплевать? – высказался как-то раз Адам, отбирая у Марка малышку, подкидывая смеющуюся Маришку и размахивая перед ней погремушкой.

Первые несколько недель, пока я восстанавливалась после родов, мужчины вдвоем не спускали девочку с рук. Адам даже специально взял отпуск. Потом, правда, уехал и бывал у нас только наездами. Но Марк пару месяцев назад сказал мне, что Адам планирует вернуться, чему я втихомолку порадовалась, потому что видела, что мужу не хватает общения с братом. Отношения между ними стали совершенно другими.

Я была так счастлива, что больше всего мне хотелось, чтобы все вокруг тоже были счастливы. А в последнее время начала замечать, что муж чуть дольше останавливается взглядом на мамочках с колясками и малышами помладше Маришки.

Вот и полезла посмотреть… информацию.

Тем более, что мой врач уверенно говорил, что с моим состоянием все более чем в порядке.

И теперь смотрю на мужа, который ждет моего ответа, задержав дыхание.

– Чтобы ты уже двоих детей закармливал конфетами и смотрел с ними все части «Ледникового периода» до полуночи? – мягко улыбаюсь ему.

– А потом ты популярно объясняла мне, что так нельзя, – смеется Марк.

– Перспектива отличная, – шепчу, запуская пальцы ему в волосы.

– Правда?! – муж отодвигается, глядя на меня с надеждой.

– Абсолютно точно, – киваю ему.

– Ева! – он переворачивает меня на постели, прижимая сверху. – Спасибо, – говорит тихо, целует, еле прикасаясь к моим губам. – Спасибо… за то, что ты появилась в моей жизни. Люблю тебя!

– И я тебя, – улыбаюсь в ответ и тянусь за очередным поцелуем.

Со второй беременностью у нас не получается долго, больше двух лет. Снова куча обследований, подготовка, осложнения. Два протокола заканчиваются неудачно. Зато на третий раз.…

Марк ходит по палате, крепко держа в руках сына, пока я кормлю его вторую дочку.

Я родила «королевскую двойню».

– Как назовем? – спрашиваю у него, улыбаясь, когда мы «меняемся» детьми.

Почему-то со старшей дочерью вопросов не было, мы сразу сошлись с Марком в том, что она Марина – и никто больше. А с двойней по непонятной причине застопорились и решили, что сначала увидим детей – тогда и поймем.

– Элла? – смотрит на дочку муж, и та, кряхтя, начинает ворочаться в его руках. – Что, не нравится? – приподнимает ее повыше, осторожно и ласково поглаживает кончиком пальца щечку. – А если Эмма? – смотрит на меня.

– Эмма Марковна, – улыбаюсь ему. – Мне нравится. А сына?

– Не знаю, – Марк осторожно присаживается на край кровати, глядя на малыша у моей груди.

– Почему бы нам не остановиться на имени Давид? – спрашиваю у мужа негромко, и он замирает, а потом поднимает на меня взгляд.

Мы очень мало говорили с Марком о его отце. Но я знала, что он тяжело пережил смерть папы в детстве.

И теперь вижу, что глаза у него блестят.

– Значит… Давид и Эмма, – Марк переводит взгляд с дочки на сына и обратно, судорожно вздыхает, снова смотрит на меня. – Евушка… Ты же знаешь, что я тебя люблю больше жизни? – говорит прерывисто.

– Знаю, любимый, – улыбаюсь ему, протягиваю руку и осторожно переплетаю наши пальцы. – Я тебя тоже.

Конец

_______

Дорогие мои, ну вот и подошла к концу история Марка и Евы!

Это было длинное путешествие, когда я начинала роман, то и подумать не могла, что он выйдет таким объемным. Но, надеюсь, вы наслаждались историей так же, как я! Спасибо вам огромное за ваши комментарии, награды и поддержку!