Текст книги "Развод в 50. Старая жена и наглый бывший (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 37

Марина.

Егор задел мои губы кончиками пальцев.

Невесомо.

– Молчать. Молчать, женщина. Молчать. – Произнёс он дрожащим голосом.

Я настолько оторопела, что реально замолчала. Потому что такого никогда не было. Это не было больно. Это просто был как дуновение ветра, которое заставило включиться сознание, но оно по спирали снова улетало в небытие.

– Ты чего это сделал? – Дотронулась пальцами до своих губ и тяжело вздохнула. – Ты чего это сделал?

– Я сделал то, что должен был сделать в самом начале – привести тебя в чувство. – Егор был бледным, как полотно.

Мне казалось, что у него в темно-русых волосах с оттенком каштана седины прибавилось на полголовы. И дрожащие пальцы, которые смыкали до посинения руль, говорили о том, что ему дерьмово.

Примерно так же, как мне. Только у него нет волшебной ладони, которая, нет, не легонечко дотронется до губ, а втащит как следует по голове.

Двое в машине. Один выживший. Авария на мосту – это значит, она ехала домой. В загородный дом.

И меня снова скрутило спазмом неконтролируемой боли. Я бездумно обводя взглядом дорогу, машину, Егора, не могла прийти в себя. Мне казалось, это что-то выходящее за рамки, это непонимание и шок одновременно. Это страх.

– Если с ней что-то случилось…

– Марина, хватит! – Заорал на светофоре на меня Егор. – Хватит! Я тебя прошу, хватит! Замолчи! Замолчи! Замолчи! Ты чего добиваешься? Ты чего добиваешься? Хочешь, чтобы мы не доехали? Мы не доедем! Я тебе и так это могу сказать! У меня ребёнок в аварию попал! – Произнёс он, и я увидела, что на меня впервые за долгое время посмотрел мой муж – мой Егор. В глазах просветление и хрусталь от слез. – Ты, твою мать, понимаешь? У меня ребёнок… У тебя ребёнок… Ты чего здесь доводишь ситуацию до абсурда?

Он говорил, проглатывая звуки, и смотрел на меня глазами моего мужа, когда-то недовольного, когда-то рассерженного, когда-то пьяного до лихого безумства. Как будто бы нам восемнадцать лет.

И от этого дыра в груди только сильнее разрасталась. Потому что вот он сейчас настоящий был. Тот, который до одури боялся за свою дочь.

– Я тебя ненавижу. – Произнесла по слогам, стараясь сдержать истерику. Но ни черта не выходило. – Егор, я тебя ненавижу. Все из-за тебя.

– Я знаю, что все из-за меня. Чего ты сейчас хочешь? Чтобы я вылез из машины и пулю себе в лоб пустил? Блин, Марин, я пущу. Если с моим ребёнком что-то случилось, я пущу себе пулю в лоб, понимаешь?

Я зажмурила глаза, вытерла слезы.

Следующий светофор был в молчании. Егор ударил ребром ладони по рулю и растёр глаза.

– Все может быть не так, как мы оба думаем. – Решил успокоить меня. – Вполне может быть то, что вся ситуация выглядит не так. И я не знаю, не понимаю. Вероятно, это стечение обстоятельств. Какого черта она вообще поехала за город, я не знаю, Марин.

Егору говорить было тяжело. Он через раз вздыхал, и грудь конвульсивно дёргалась.

– И не надо мне здесь говорить о том, что у меня запасные дети есть. Не надо. Я своих детей люблю одинаково. Я не считаю, что кто-то мне кого-то может заменить. – Он резко отвернулся, стараясь спрятать от меня своё истинное лицо, и тяжело вздохнул. – Андрюха – нормальный такой. Только перегибает временами настолько сильно, что я даже не знаю, как контролировать это. Хочется подойти, втащить ему по лбу. Да понимаешь, что уже все выросло. А то, что выросло – все моё. Потому что я дурным примером для него был. Вадим. Вадимка. Вадимка – знаешь, как этот, сам себе на уме игрок. Такой смешливый. Вроде со всеми соглашается, да ни черта никого не поддерживает. Сам себе на уме.

Егор говорил это и сглатывал часто. Кадык дёргался. В машине, вместо того чтобы пахнуть салонным ароматизатором, сейчас пахло болью. Она почему-то расцветала запахами холодного железа и медицинского спирта. Не знала, откуда это дурацкое сравнение.

– Любка – маленькая моя первая девчонка в стаде пацанов. Разбойница. Знаешь, что кричала мне утром? “Если тебе так нужна нормальная каша – не надо было с мамой разводиться”.

Егор произнёс это писклявым голосом, и у меня все пазлы сложились воедино: она поехала не с папой жить, а поехала папу образумить. Она поехала докричаться до папы, раз мама не хочет её слышать.

– Маленькая такая. – Шёпотом произнёс Егор.

А я сейчас понимала, что да, маленькая, махонькая, самая, которая в отчаянной попытке быть пластырем для семьи крутилась, как только могла.

– Назар… Нет, я помолчу. Про Любу скажу. Люба – правильная. И мы с ней повздорили. Когда она уезжала, рявкнула мне о том, что я какую-то фигню творю, и побежала по лестнице. Я ей ещё: остановись, остановись, твою мать. – Егор не выдержал и ударился лбом в руль. – Марин, ты понимаешь, что сейчас происходит? Если последние слова, которые услышала моя дочь, “остановись, твою мать” – я выйду, себе пулю в лоб пущу. Понимаешь, Марин?

Я опустила глаза и попыталась сдержать слезы.

Да ни черта не вышло. Сопли ещё ручьём текли.

А город замирал в вечерних пробках, мешая доехать до больницы. Я закусила запястье, чтобы не заорать. Егор вывернул руль в другую сторону. Выехал на встречку и втопил газ на полную. Я, сгорбившись, сидела, обнимая себя за плечи. Мне казалось, что это пережить невозможно. Потому что ребёнок – это то единственное, что держит на земле любого родителя. Матери готовы перешивать свои свадебные платья, чтобы было из чего сделать костюм снежинки. Отцы ходили с ободранными ладонями из-за того, что учили детей кататься на велосипедах.

Егор резко тормознул в нескольких метрах от больничного забора, ударил ладонью по рулю и, покачав головой, произнёс:

– Если там сейчас все дерьмово – я так же лягу, Марин. Я тебе точно говорю.

Глава 38

Марина.

Эти несколько метров до больничного забора, а потом по скверу, через пару корпусов до приёмного покоя, мне казались какими-то бесконечными. Егор шёл не тормозя, только периодически замедлялся, чтобы я могла догнать его. В конце концов у него лопнуло терпение, и он, подхватив меня под руку, потащил за собой, наплевав на то, что я не успеваю, что у меня ноги заплетаются. Но это однозначно было только от того, что я не знала, к чему готовиться. Я не представляла, что будет, когда мы окажемся в больнице.

А в больнице было плохо. Медперсонал носился. Я не понимала, что за авария такая была на мосту, что в больнице было настолько все забито. Приёмный покой в это время обычно находился в тишине и спокойствии.

– Нам надо узнать. Люба Донская. – Подошла я к окошку регистратуры, и девушка взмахнула рукой, намекая на то, чтобы мы прошли дальше.

Егор тяжело вздохнул и дёрнул подбородком. Он явно хотел сейчас рявкнуть. Он очень сильно сдерживал себя для того, чтобы просто не разнести бедного регистратора в пух и прах. Я знала, как он умеет это делать.

Вадим, когда ему было восемь лет, навернулся на велосипеде и сломал ключицу. Егор принёс его на руках в больницу. Когда понял, что никто не реагирует, а у него ребёнок плачущий на руках, то его взорвало. Я как раз успела приехать к моменту, когда он стоял и отчитывал медиков по поводу небрежности и халтуры. Все тряслось, дрожали стены. Мне тогда стоило немалых трудов заставить его хоть немного сбавить обороты и успокоиться. А всё потому, что его ребёнок плакал. Вадим два месяца щеголял в гипсе, научившись даже в нём ползать по-пластунски. Ребёнку этот гипс не доставлял никакого дискомфорта, в то время как Егор материл себя последними словами, что не удержал и не досмотрел.

Так и сейчас: я видела, как у него кровью наливались глаза, и понимала, что что-то однозначно дрогнет: либо больница, либо он сам.

Когда мы зашли в зону приёма пациентов, я все также перегнулась через стойку.

– Девушка, помогите, пожалуйста. Нам позвонили. У нас дочь в аварию попала. Вы можете сказать хоть что-нибудь?

Девушка смотрела на меня устало.

– Но вы видите, у нас сейчас все с аварией. Это чудовищная ситуация на мосту. – Произнесла она сдавленно.

Я потрясла головой, не понимая, что там за чудовищная ситуация произошла.

Девушка наклонилась к компьютеру и стала нервно что-то выбивать на клавиатуре.

– Говорите фамилию.

– Донская Любовь Егоровна. – Быстро протараторила я и бросила косой взгляд на бывшего мужа.

Он наблюдал за тем, что происходило в больнице со взглядом смертника. Мне кажется, что в какой-то момент он понял, что случилось. До него, до нормального человека, действительно дошло, что происходит, и поэтому сейчас он испытывал лютое похмелье, либо просто элементарно шок.

– Так, подождите, пожалуйста. Присядьте. Сейчас я уточню.

У меня затряслись губы. Егор перехватил меня, развернул к себе и, запустив пальцы в волосы, прижал, заставив ткнуться носом в грудь так, что я уловила тяжёлые ноты и горькое кофе. Я упёрлась руками ему в живот, а он не отпускал. Я хотела вырваться, закричать о том, что он не имеет права. Но в этой ужасной ситуации понимала, что кроме него я не могу ни на кого рассчитывать.

Если с дочерью что-то произошло, то это будет намного ужаснее, чем удар. И Егор был прав: дело было не в том, что он прям здесь и ляжет. Дело было в том, что я чокнусь и свихнусь.

Я понимала, в самые дурные моменты – он оказывался рядом. Но не так, как было с матерью. С матерью он ходил и ворчал, злился, психовал. Я в глазах его видела невысказанное немое обвинение: “как же ты, Марина, не досмотрела". Не так, как с матерью. А вот как сейчас, когда не просто на половинку твоё, а всецело твоё, вот в такие моменты я понимала, что никого ближе, чем это чудовище, у меня нет.

Меня затрясло так, что я пальцами впилась ему в рубашку, стискивая её до заломов и пятен от вспотевших пальцев. Он держал меня, наверное, с вечность.

Есть вещи намного страшнее предательства, новой семьи, ребёнка. Есть вещи страшнее. Я сейчас в это окунулась. Это ужас смерти, ужас потери. Я понимала, что не мне одной здесь дерьмово. И наверное, эта боль объединяла. Но внутри меня все равно сидела эгоистичная тварь, которая хотела заорать: “это ты во всем виноват. Если б ты не ушёл из семьи, если б ты не завёл себе шлюху – ничего бы этого не произошло”. Очень, очень хотелось заорать. Только я понимала, что это ни к чему не приведёт.

Мобильник в заднем кармане джинс вибрировал. Я нервно дёрнувшись, словно бы ощутив неуместность того, что происходило, потянулась за телефоном.

Архип.

Егор рыкнул и схватил трубку. Я успела услышать зычный бас старшего брата своего бывшего мужа, который нагло спросил:

– Ну что, я за тобой сейчас заеду? Зря ты все-таки нормально не захотела приехать.

– Я тебе, твою мать, сейчас заеду. – Зло произнёс Егор. – Я тебе, твою мать, сейчас заеду. Ты задрал! У меня ребёнок непонятно как, непонятно где. А ты все здесь играешь. Твою мать! Забудь номер! Я тебе серьёзно говорю! Не к месту сейчас.

– А что произошло? – Холодный голос Архипа заставил динамик трещать.

– Иди к черту! Сам не знаю, что произошло. Люба пропала. Мы в больнице.

Егор очень старательно обходил фразу, что с Любой случилась беда. Без конкретики. Потому что боялся так, как не боялся, наверное, никогда в жизни.

Он вернул мне телефон и, пройдя до стены, опёрся о неё лопатками.

– Пошли сразу к главврачу.

Да только к главврачу идти было бессмысленно. Потому что если регистратор не может найти запись о поступлении, то главврач тоже ничем не поможет. Только если бегать по коридору и кричать “Люба, Люба, Люба, Люба”.

Я покачала головой.

– Донская Любовь. – Раздался голос регистратора, и я вздрогнула.

Холодный пот побежал по спине. Я резко развернулась и, хватая губами воздух, уставилась во все глаза на девушку с планшеткой.

– Родители, да? – Уточнила она таким тоном, что я поняла…

Не стой Егор за мной, я бы падала глубоко и далеко, а так я всего лишь упёрлась лопатками ему в грудь…

Глава 39

Егор.

Самое дерьмовое и самое страшное, что может случиться с любым родителем, – это момент, когда приходит понимание, что его ребёнок ни от чего не застрахован.

Марина оступилась, делая шаг назад, и я перехватил её за талию. Дёрнул наверх, чтобы не сползла никуда. Я понимал, что в этой ситуации не может быть такого, что я сейчас начну носиться, размахивать кулаками, требовать, орать. Ну, короче, делать всё то, что я привык.

Нет, такого не будет просто из-за того, что это бессмысленно. И в этом аду я понимал, что со мной находится жена. Не Ляля, не кто бы то ни было другой. В ад шагает жена. И плевать, что бывшая, разлюбленная. Плевать.

Я прижал Маринку к себе с тем чувством, что мне надо выстоять, мне надо оставаться сильным до поры до времени. Это было страшнее, чем с матерью. С матерью понимаешь неотвратимость судьбы. И, если честно, в момент, когда стало понятно, что она ушла, я тоже хотел, чтобы тогда Марина со мной была. Вот как-то так в жизни получалось, что вроде бы всё по-новому складывается, а всё равно то, что прописано в памяти, в поступках, в привычках, никуда не девалось.

Так и сейчас.

– Пройдите в кабинет двадцать семь.

Марина резко дёрнулась, словно вдохнула эликсир жизни. Я успел её перехватить за рукав длинной вязаной кофты.

Ну вот на фига она в этом? Вот молодая баба. Дурацкая кофта!

Да и вообще, к чёртовой матери и кофту, и всё остальное.

Когда мы оказались возле палаты, Марина посмотрела на меня с паникой и, резко открыв дверь без стука, заскочила внутрь.

– Мам. – Плача на кушетке, тихо шепнула Люба.

Правая часть ее лица, от подбородка до скулы, начала синеть. Рука в гипсе.

– Детка! – Закричала Марина, дёргаясь к дочери.

А я вдруг понял, что мне не то что воздуха не хватает, я даже не могу оценить его количество внутри себя. Поэтому голова закружилась. Я опёрся спиной о косяк и постарался зажмурить глаза, чтобы мельтешение пропало.

– А как вы меня нашли? У меня мобильник выбило из рук, когда машину развернуло. А там стекло битое всё. Мобильник выпал из рук. Я его потом не нашла.

– Как это случилось? Ты как? Ты как?

Бедный врач, напуганный моей физиономией, сидел и быстро что-то писал в планшетку. Люба хлюпала носом и тараторя объясняла.

– Я вызвала такси. Поехала домой. Мы попали в пробку. Водитель сказал, что можно объехать по другой дороге, через южный выезд. Мы развернулись. Там же платный проезд. Я такая: “да вообще плевать”. Мы проскочили всё это. Но там авария оказалась. Мы поздно увидели. Таксист начал тормозить, но машину повёло. А там уже куча. Там фуру развернуло, и она пробила отбойники на встречную полосу. И с той, и с другой стороны куча машин. Такси развернуло. Стекло в щепки. Меня тряхнуло как следует. Я мобильник найти не могла, чтобы позвонить вам, чтобы сказать, что такое случилось.

В любой другой ситуации я бы сейчас стоял и орал о том, что: “я сколько раз повторял, что надо ездить только с водителями. Вам что, тяжело просто взять и запомнить элементарные правила? Номер водителя записать?”

В любой другой ситуации я бы сейчас фонтанировал ядом и разбрызгивал его на все возможные поверхности. Но мне было так дерьмово и блаженно одновременно, что я не находил, что сказать.

Мой ребёнок жив. Моя малютка в порядке. А значит всё хорошо.

Я оттолкнулся от стены.

– Егор. Егор. – Позвала Марина, и я перевёл на неё тяжёлый взгляд.

– Да, всё хорошо. Эскулап, чего там у нас?

– У нас только перелом руки закрытой. Гипс наложили. Через две недели можно будет поменять на итальянский. А пока походит в советском. Он фиксирует лучше. Мы другой не можем поставить, потому что отёк будет, а пластик сразу передавит.

Я потёр глаза. Поискал взглядом место, куда можно было бы присесть. Люба хлопнула с левой стороны от себя по кушетке ладонью. Я, сделав шаг, обогнув Марину, тяжело опустился. Посмотрел на свою мелочь, закинул руку и притянул её к себе. Поцеловал в висок.

– Прости меня. Прости. – Произнёс я, задыхаясь. – Прости, мой малыш, пожалуйста.

– Пап, ну ты чего? Ты чего? Как будто прощаешься?

– Да не прощаюсь. Просто как вспомню, что мы поругались перед этим…

Марина посмотрела на меня каким-то странным взглядом, со смесью непонимания и шока. Я мотнул головой, намекая на то, что не до объяснений сейчас.

– Пап, ну ты чего? – Посмотрела на меня Люба, и у самой слезы потекли из глаз.

– Да ничего. Ничего. Старый я становлюсь. Паникую почём зря. Этот дебил ещё: “в машине один выживший”. Ну не идиот ли? – Недовольно буркнул и провёл ладонью по глазам.

Гадское чувство внутри расползалось, что я мало что в принципе в этой жизни контролирую.

Любу отпустили через час с небольшим. Маринка переехала на Аксакова, поэтому в загородный дом никто не решил возвращаться. Я привёз их, и Люба, неловко потоптавшись, спросила:

– А ты поднимешься?

Да, надо бы было бы подняться, но по взгляду Марины я понял, что если я поднимусь – меня в этой квартире и похоронят.

– Нет. Я поеду. Поеду. – Произнёс сдавленно дыша.

Люба дёрнулась ко мне и уткнулась носом в шею. Повисла на ней, закинув руку на плечо.

– Я так испугалась, пап.

– Прости. Прости, мой малыш. – Попросил я и тяжело вздохнул.

Люба сдавила кончиками пальцев мою ладонь, и я постарался улыбнуться. Но гримаса, которая образовалась на лице, явно не говорила ничего хорошего. Люба быстро постаралась дойти до подъезда, а я, вздохнув, нахмурил брови и уточнил:

– А ты чего из дома-то съехала?

Марина, как будто бы только что мы с ней не делили одно горе на двоих, поджала губы и вскинула подбородок.

– Семейное гнездо тебе оставила. Плодитесь и размножайтесь, господин Рюрикович.

Глава 40

Марина

Бывают такие дни, которые хочется отмотать назад.

А бывают в противовес этому такие дни, которые хочется, чтобы никогда не наступали.

Люба спала в северной спальне с видом на Набережную. А я пила третью чашку ромашкового чая, чтобы просто успокоиться. Это был такой ужас, который я не желаю ни одной из матерей пережить, это был настоящий кошмар. Я даже сейчас, зная то, что Люба дома, все нормально, все хорошо, она спит, каждые пятнадцать минут вставала и проверяла, как она спит, потому что меня трясло.

По телевизору на региональном канале показывали сводку новостей о большой аварии на южном мосту. Пострадавших безумно много. И умершие тоже были. Я, как идиотка, раз за разом перелистывала программу новостей. Понимала от чего меня уберёг Бог. И когда совсем стало невыносимо, я сидела и молилась, благодарила господа за то, что с моим ребёнком ничего не случилось.

Когда приехали, я позвонила Андрею, позвонила Вадиму, предупредила, что все нормально, Люба нашлась, все хорошо, а Люба сама тараторя, объясняла мне какие-то глупые вещи.

– Мам, мам, там вообще все очень странно, там непонятно. Папа живёт как будто бы с Назаром, но в то же время появляется у него эта Ляля, потом Назар живёт с Лялей. Я вообще не поняла, в каких они отношениях.

Я ничего не хотела уточнять, но её щепет был для меня самой лучшей музыкой. Я просто хотела, чтобы мой ребёнок был со мной, чтобы у неё все было хорошо и мне было абсолютно без разницы, о чем она говорит.

– Я поехала, потому что… Потому что я не хочу по другому, я знаю нашего папу. Он не мог. Ну как так? Это же получается, мам, он пять лет изменял. Мам, ну он не мог пять лет изменять, понимаешь?

И когда Люба об этом говорила, у неё слезы кипели на глазах.

– Одно дело сходить там, переспать с кем-то, кто не требует никакого временного отвлечения, а другое дело это как папа, когда вторая семья. Мам, у него не было столько времени, чтобы вторую семью содержать, ребёнка растить. И все в этом духе. Не было. Да и сейчас, мам, знаешь, как-то я тоже не посчитала, будто бы он счастливый отец семейства.

Я её гладила по волосам. Успокаивала. Я не собиралась её ни в чем разубеждать. Вот все, что она тараторила, пусть так оно и было, если ей от этого легче, пожалуйста. Она хотела верить в то, что папа хороший, я не собиралась сейчас развенчивать эти мифы. Пусть у неё папа будет хорошим, пусть она будет считать, что это происки врагов, и все в этом духе. А потом она стала дремать.

– Мне что-то вкололи, наверное, обезболивающее, я не уточнила, потому что я испугалась, у меня ещё телефона нет, я хотела тебе набрать, а мобильника нет. – Раз за разом повторяя, что с ней произошло, мне казалось, что Люба проживает это снова и снова. И когда она уснула, я молилась.

Потому что никакому родителю я не пожелаю пережить такое.

И поэтому весь этот день мне хотелось промотать вперёд, чтобы он даже не наступал.

Спать я пошла ближе к четырем утра. А когда в девять зазвенел будильник, я наплевала на все и отключила его, сходила, проверила дочь, посмотрела на то, как она сладко спит.

Нет, я не собиралась ни поднимать её, ни что-то спрашивать, спит и спит.

В районе полудня Люба тихонько выползла со своей спальни. И ударившись локтем о проем в кухне ойкнула.

– Будь осторожней, пока у тебя кости не срастутся. Будь осторожней.

– Мама, как купаться-то теперь? – Задала животрепещущий вопрос, и я пожала плечами.

– Ну как, садишься, я голову помою тебе, потру тебя, но гипс мочить нельзя, на то он и гипс…

У Любы глаза расширились от ужаса. Она замотала головой, не веря в то, что я это говорила.

– Ну а как же?

– А вот, ну вот так, малыш, никто не застрахован.

После обеда приехал Вадим. Посмотрел на загипсованную руку и присвистнул.

– Ну, ты, если сама не можешь нормально ничего сделать, ты уж звони, как-то я организую все.

Люба фыркнула. Вадим вроде бы такой у нас правильный, мягкий, а вместе с тем подкалывал иногда жёстко.

– Батя конечно, вообще в состоянии нестояния… – вечером сказал Андрюха.

Я пожала плечами.

– Так по поводу чего вчера собирались?

– А знаешь, что самое интересное, мы так и не узнали, просто пришли как будто бы пожрать, может быть что-то важное было, но то ли отец передумал, то ли это оказалось не настолько важно.

Я вздохнула и покачала головой.

Когда Андрей уезжал, заглянул Архип. Почесал затылок и вздохнул.

– Люб, ну ты даёшь… – Тяжело произнёс он и уставился на меня. Я так подозревала пока вереница всех страждущих не пройдёт, никто не будет в спокойствии.

– А как у вас вчера вечер прошёл? – Спросила Люба и криво улыбнулась.

– Да в баню этот вечер! Сидел, набухивал Шишкина в надежде на то, что сможем с ним компанию одну прокрутить, а эта сволочь протрезвела и ничего, ни черта не помнит, – зло выругался Архип и стрельнул в меня глазами. Я в непонимании подняла брови, намекая на то, что не представляю вообще, о ком он говорит.

Когда Люба ушла в свою спальню, Архипп, пожав плечами, уточнил:

– Ну и говорят, общее горе сближает…

– Если ты не хочешь быть посланным, то лучше не начинай…

– Марин, да чего посланным, чего посланным-то? Все у тебя вот так вот интересно складывается. А вчера, когда я звонил, я думал, у Егора там инсульт случится. Но нет, вы же семья, вы всегда вместе. И вот что ты мне предложишь с этим делать?

– Слушай, мы семья, когда дело касается детей. Во всем остальном делайте что хотите. Я не собираюсь ни под кого подстраиваться. И уж точно я не собираюсь ничем таким заниматься в угоду вашего бизнеса.

– Ой, дурная, – тяжело вздохнул Архипп, – вот не будь ты такой дурной, ты бы давно, может быть, раскрутила Егора и все бы у него узнала, а то ходит, как попка попугай «мой ребёнок, мой ребёнок», да не его это ребёнок! Я не слепошарый!

– Ты со своим днк уже всех задрал.

– Помяни моё слово, Марин, – недовольно произнёс Архипп, ты– вот если сейчас в этой истории не разберёшься, она тебе так аукнется.

И ведь зараза двухметровая сглазил!

В обед следующего дня, когда я приехала на работу из такси вышла Ляля, держа за руку Назара.

– Малыш, все, идём к тёте Марине.

Я растерянно посмотрела на это, вскинула брови.

– Мне Егор объяснял, что если что-то произойдёт, в любом случае всегда привозить Назара к вам, так что вот привезла. И не думайте, что если вы вызовете опеку, как-то ситуация изменится, посидите и ничего с вами не случится. Я думаю, мы окажем друг другу услуги, тем более с учётом того, что вы мне испортили весь праздник вчера. И Егор со своим инсультом продолжает жизнь портить.