Текст книги "Развод в 50. Старая жена и наглый бывший (СИ)"
Автор книги: Анна Томченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)
Глава 78
Егор.
Когда разъехались с Мариной, у меня было нарастающее чувство раздражения и злости внутри.
Мне хотелось вернуться, поймать этого Марка и как следует мордой об капот, мордой об капот, мордой об капот.
Я даже воочию видел, как это делаю и насколько это будет прекрасно, и как эта мелкая, кудрявая шваль будет извиваться в моих руках и скулить по-бабьи.
Но потом я понимал, останавливал себя и говорил: “Марина взрослый человек. Она знает, что делает. Если ей, чтобы успокоиться, нужен был вот этот вот кудрявый Буратино – ты должен принять. Потому, что тебя она принимала всегда любого”.
Да ни черта я не мог принять.
Меня аж потряхивало от того, что она могла с кем-то или кто-то мог дотронуться до неё, принадлежащей мне.
Ой, и конечно в таком экологичном, правильном мире я должен был сказать: “ну, я же ей изменил, значит все правильно – она имеет право на ответку мне”.
Да только где логика и где я?
Правильно – на разных концах северного полюса. То есть, чисто гипотетически в досягаемости, но практически – невозможно.
Я бесился. Ехал и зубы скрипели так, что крошка на дёснах оседала.
– А у меня же папа другой…
Я чуть было не въехал в жопу впереди стоящей машины. Резко даванул по тормозам и посмотрел на Назара.
– Чего?
Он тяжело вздохнул и прикусил нижнюю губу, вот вот собираясь разреветься.
– Нет, нет, нет. Погоди. Повтори, что ты сказал.
– У меня мама и папа другие же…
Вот здесь то я понял, что пришёл не самый удачный момент для того, чтобы поговорить с мальцом по настоящему, без вот этого флёра и мишуры, о том, что единороги, бабочки, цветочки. Поговорить по настоящему, как взрослый человек с ребёнком, которому нужно донести, что произошла ужасная трагедия.
– Я у тёти Марины спрашивал, знаешь ли ты. Она сказала, что знаешь.
– Знаю. – Выдохнул тихо и прикрыл глаза.
Все это Маринка знала всегда. Вот, что значит умная женщина. Умная, правильная женщина, которая всегда во всем умудрялась найти равновесие. Она даже с ребёнком, которого видела два раза, установила такую связь, о которой я мог только мечтать.
– У меня были папа и мама… А потом их не стало. Мне бабуля объясняла. Но я тогда не понимал. Я понял только, когда Ляля уехала, когда к бабушке стал редко приезжать. Я боялся сказать, потому что думал вдруг ты не знаешь и вдруг меня обратно отдадут.
– Ты ж мой хороший. – Взмахнул рукой до детского кресла и погладил Назара по голове.
Мальчишка действительно был хороший. На Вадима, на Андрюху похожий в детстве . Только мои лоси без каких-либо стопоров – мало гонял в детстве. Надо было больше. А Назар не такой. Назар спокойный, обходительный, мягкий.
Но я уже ощущал его, как своего.
И было бы намного круче, если бы и Марина рядом была. Тогда бы я точно был уверен, что все пойдёт как надо, что я нигде не накосячу.
Но, к сожалению, у меня были такие карты, что как не играй ими, а все равно победить не удастся.
– Я просто боялся, что ты можешь не знать и не будешь меня любить.
– Ну ты чего? – Посмотрел на него искоса. – Я же все знал с самого начала. Ты не переживай, пожалуйста. Я знаю про твоих маму, папу. Я знаю какими они были. Я знаю, что они слишком рано ушли.
Назар наклонился и все-таки заплакал. Я долбанул по тормозам, съехал на обочину и перетащил мальца к себе на колени. Он вцепился в меня пальцами, схватил за ворот пальто.
– Ты только меня не бросай. Ладно? У меня же кроме тебя и тёти Марины больше никого нет. Бабушка, но ей со мной тяжело. Ляля уехала.
– Ты чего глупости говоришь? Никогда я тебя не брошу. Ты же мой. Ты же Донской. Понимаешь?
Назар быстро быстро закивал головой. Я прижал его к себе, как можно сильнее.
Мне очень не хватало Марины. Я не умел с детьми вот в так, в чувства, в эмоции. Я умел с детьми по другому: на велосипед там посадить, научить гонять, научить носки свои стирать.
Мы с трудом с Назаром доехали до дома. Даже ужинать особо не стали – перехватили каждый по бутерброду и ушли укладываться спать. Назар забравшись на меня, тяжело дышал мне в шею и рассказывал о том, что ему было очень страшно, когда мама и папа не приехали. Сердце разрывалось от боли за маленького ребёнка, на судьбу которого пришлось столько всего.
Рано утром стало понятно, что сезон бурь миновал. Назар вроде бы ходил весёлый. Я делал ему завтрак – с овсянкой этой боролся. А потом мы поехали в садик, да на работу.
И когда я приехал на работу, стало понятно, что надо поговорить. Позвонил Маринке. Я приложил все своё красноречие для того, чтобы объяснить, что в этой истории не она плохая, а я дебил.
И в моменте, когда я признавал тот факт, что да, у неё там может кто-то быть – мне физически становилось плохо. Я думал, меня вторым инсультом накроет от этих слов.
И когда я произнёс о том, что наступаю себе на глотку и очень рад, что Марина счастлива с другим мужчиной, меня аж прям всего перекорёжило в нескольких местах. И вместо того, чтобы сказать что-то очень правильное и к месту, Марина звонко захохотала мне в трубку и хохотала так, что у меня градус давления поднимался все выше, выше и выше, и намеревался улететь в стратосферу. Наверное именно из-за этого я заорал.
– Я конечно, твою мать, счастлив за тебя, Марина, но как-то то не от души .Вот не от всей души. И поверь, никто не будет на моём месте возле тебя никогда. Потому что это по определению будет какая-то тварь сморчковая и недостойная. А сейчас я приеду к тебе и покажу, как себя ведёт настоящий мужик. Я тебе покажу, что пережил за последние полгода, Мариночка!
Она хохотала так звонко и мне кажется, я вообще не производил на неё никакого впечатления своим ором, своей импульсивностью, своим давлением.
– И чтоб ты понимала, ты выйдешь за меня второй раз замуж. Я даже не буду спрашивать: согласна ты или нет. Потому, что ты для меня создана. Я с тобой почти тридцать лет душа в душу прожил. И то, что на моём пути появилась какая-то коза – это относится только к тому, что мужик у тебя идиот. Но ты самая, что ни на есть замечательная и лучшая женщина. А поскольку ты лучшая, значит и я стану для тебя самым лучшим. Усекла? Усекла? – Переспросил я зло.
И когда звонкий, искристый смех прекратился в трубке, Марина простонала:
– Господи, Донской, твою мать, скажи просто три слова.
И меня будто бы ледяной водой обдало.
Я остановился, растянул галстук и тихо произнёс:
– Я тебя люблю, Марин…
Эпилог
Полгода спустя.
– Этого в моём доме не будет. – Произнёс с той самой интонацией Шурика Егор, стоя в спальне, и махнул рукой в сторону окна.
Я провела ладонью по волосам, зачёсывая их назад, и положила ногу на ногу.
– Вот этого мракобесия, – дрогнул голос Егора.
Он стоял весь раскрасневшийся, широкоплечий, в одних трусах, которые пыталось разорвать здоровенное осадное бревно.
И вот он, значит, стоял, эмоционировал, ругался, а я сидела и понимала такую вещь, что консервативность, конечно, хорошо, но не в нашем случае.
– Вот этого мракобесия, – повторил с нажимом Егор, – в моём доме не будет.
Я щёлкнула пальцами, взмахнула рукой.
– Ты всегда можешь купить себе другой дом. – Медленно произнесла и расстегнула крючок корсета на груди.
У Егора дёрнулся глаз.
Почему-то происходит иногда такая ситуация, что за длинным браком скрывается не только безумно счастливая жизнь, совместные походы в кино и торговые центры, дети, бизнес, любовь. За очень длинной жизнью скрывается ещё такой момент, как усталость от типичных сценариев, от классических ролей. И в какой-то момент становится понятно, что надо что-то менять.
К сожалению, для меня это стало понятно только в разводе. К сожалению, я не замечала до того, как Егор рассказал мне про свою измену, что наш брак с ним стал слишком правильным, что ли, достаточно уютным, тёпленьким. Таким, знаете, как грелочка у бабушки под ножками. Если я уж делала осознанный выбор в пользу своего вечно ворчащего, недовольного, экстраординарного бывшего мужа, то я не хотела жить ту жизнь, которая у нас была с ним до этого. Я хотела иначе.
– Я тебе и так этот дом купил, потому что ты отказалась возвращаться в наш.
Да, действительно, Егор купил новый дом в южной части города, в другом, более статусном посёлке. В более престижном. Я вообще не смотрела на цену. Мне было важно, что именно в этом месте у меня будет дом.
Я вообще понимала, что если сейчас начну пасовать, соглашаться с Егором, довольствоваться меньшим, то опять вернусь в свой брак. Я туда уже не хотела. В моём браке случилась беда, страшная для меня. Это травматическая ситуация, и я не хотела возвращаться туда, где мне было больно.
Поэтому, если я делала выбор в пользу Егора и его осадного бревна, которое всё не может улечься мирным образом, то я хотела, чтобы всё было иначе.
И да, фактически нельзя было сказать, что мы с ним жили вместе эти полгода, нет, нельзя. Я демонстративно подчёркивала тот факт, что вместе мы, наверное, не будем. Потому что вместе – это означало опять принять те роли, которые у нас были в браке. Вот пока мы не выучим новые роли – ничего по-старому не будет.
Да, Егор очень много времени проводил рядом со мной. И, соответственно, Назар тоже очень много времени проводил рядом со мной. Я даже в какой-то момент уговорила Егора поступить по-мудрому и нанять своеобразную гувернантку для Назара. Потому что отдавала себе отчёт, что мы не сможем в должной мере заниматься ребёнком. Хотя бы потому, что у нас сейчас у самих был большой раздрай в жизни, в отношениях. Особенно в отношениях именно между нами.
К сожалению, Егор очень долго упирался. Только буквально месяц, как у нас появилась приходящая няня, скажем так. Она была примерно нашего возраста, но очень чопорная и аристократичная. Она с двух слов нашла подход к Назару. Он мне потом сидел и рассказывал в саду в тенёчке:
– Людмила Васильевна говорит, что настоящие джентльмены не ковыряются в носу. Это правда?
Я улыбнулась, наклонилась к Назару и тихо заметила:
– Но если в ванной и наедине с собой, то можно. Я тебе точно говорю.
Назара я не воспринимала своим ребёнком. Я воспринимала его, в принципе, ребёнком. Просто мальчиком, у которого очень непростая ситуация. Но я не считала нужным перетягивать внимание на себя и делать, как это делает Егор, – показывать тот факт, что есть полное принятие. У Егора его не было. Он очень хотел этого принятия, но я понимала, что он взрослый мужик и у нас трое детей с ним. Вот его дети – это его дети, а Назар – это ребёнок когда-то близких нам людей. И как бы Егор не насиловал себя, заставляя относиться к нему ровно с той же долей вовлечённости, как с нашими детьми, у него всё равно не выходило. И это было заметно. А я не пыталась стараться быть лучше и заставлять себя.
Мне нравился Назар. Он был каким-то достаточно уютным, что ли. Для него я не хотела ничего плохого. Именно поэтому я настаивала на гувернантке, на дополнительных языковых занятиях. Я настаивала на общении с бабушкой. Хотя мне это было неприятно. Но поскольку Егор принимал решение, он, соответственно, и брал за него ответственность. Это был его выбор. Поэтому я, конечно, настаивала, но никуда не лезла.
И сейчас у нас нашла коса на камень.
– Марина, я от тебя такого не ожидал.
– А от кого ожидал? Хочешь опять поговорить о своём загуле?
У него чуть было пар из ушей не повалил. Потому что я вдруг посчитала, что имею право на злость. Я имею право в какой-то момент, когда меня ситуация заденет, не скрывать это, не молчать, а взять и высказать. Как, например, у меня один раз было: я сидела в ванной и вдруг мне почудилось: а вот свою девку Егор как называл в постели? Любимая, дорогая, нежная и всё в этом духе? Всё то, что слышала я?
Я даже не успела вытереться полотенцем, как вышла и стала ему высказывать о том, что мне это неприятно. Он очень долго убеждал, что любимой, нежной, единственной назвал только меня.
И вот сейчас, глядя на то, как Егор реагировал на что-то новое, меня с одной стороны разбирал смех, а с другой стороны я понимала, что нам это обоим нужно.
– Так, ты сейчас пытаешься увести тему не в ту сторону. Но я тебе говорю только вот про это. Вот этого в моём доме не будет.
И Егор опять тыкнул пальцем в верёвки для шибари и закатил глаза.
А я цокнула языком, встала и накинула на плечи халат.
– Ну, значит, и сладкого у тебя сегодня тоже не будет.
Я понимала, что шантаж ни к чему не приведёт. Я знала, что Егор очень даже не против попробовать что-то новое, если бы не его консерватизм. Если бы не его дурацкие понятия: я мужик и значит я таким не занимаюсь.
– Марина, – выдохнув, покачал головой Егор, делая шаг в сторону и преграждая мне дорогу.
Он потянул на себя пояс халатика и цокнул языком.
– Ну, мне же всё нравится и без этого.
Я тяжело вздохнула и пояс из халата вытащила. Мягко провела атласной тканью по запястьям Егора.
– Но если тебе всё и без этого нравится, с чего ты взял, что тебе с этим не понравится? Это во-первых. И во-вторых – Егор, у нас с тобой не так много времени осталось. Давай будем объективными. Я хочу, чтобы это время мы не тратили на то, что делали постоянно.
– Тебе не нравится?
И в этом вопросе я слышала сомнение, смущение и страх, что я отвечу «да».
– Егор, дело не в том, что мне нравится наша с тобой постель или не нравится. Дело в том, что я не хочу повторов. Я не хочу так, как было в браке. Потому что мы сейчас не в нём. Я хочу по-другому. Я не хочу быть твоей женой. Я не хочу быть матерью, бабушкой в твоих глазах. Я хочу оставаться женщиной. Поэтому всё то, что ты пытаешься сейчас вернуть в наши отношения – изначально провал. Потому что после этого через пять-десять лет появится новая Ляля. И я тогда тебя пристрелю. Серьёзно. Мне будет плевать на то, что я лишаю детей отца, а себя любовника, компанию одного из владельцев. Мне будет на это плевать. Поэтому не доводи до греха.
Я со всей силы взмахнула руками, затягивая узел на запястьях Егора. И он вскинул бровь.
– Сумасшедшая.
Я толкнула его в грудь, и он, оступившись, упал на кровать. Оседлала его сверху и тихо произнесла:
– Впервые в жизни, мне кажется, это единственное правильное решение, которое у нас с тобой может быть.
Потому что да, усталость от брака, от постоянных повторов того, что мы делали с Егором, она всегда была и она и душила меня.
Поэтому с другим человеком мне хотелось одевать короткие платья. Поэтому с другим человеком мне было иначе: возбуждённо, приятно, легко. А усталость копилась в браке от того, что мы, как роботы, делали машинальные вещи. И это, к сожалению, стало происходить, наверное, последние лет десять, когда Люба уже достаточно выросла, когда стало понятно, что мы с ним свободны условно. И мы вдруг поняли, что: а что делать дальше?
Егор застонал, когда я коснулась губами его губ.
Простила ли я его?
Да нет, конечно.
Сделала ли я выбор?
Да.
С другим человеком мне некомфортно, уныло и тоскливо. Мне грустно и раздражённо.
Отменял ли факт того, что я сейчас прикасалась губами к щетине своего бывшего мужа, его вины?
Да нет, конечно. Просто, оказывается, так иногда возможно: не простить, не принять, а сделать выбор. Решить, что так, как с ним – ни с кем другим не будет.
И мне кажется, даже не произнося этого, Егор меня услышал. Потому что мы больше не играли в старые роли. Мы не натягивали на себя маску благонравных родителей большого семейства. За закрытыми дверьми были отношения мужчины и женщины, а не матери с отцом. За закрытыми дверьми звучали откровенные и правдивые фразы.
А ещё мои прикосновения были намного честнее. А его поцелуй горячее.
Я усвоила преподнесённый мне урок и повторения не желала. Я точно могла сказать, что в новой истории двух взрослых людей, с багажом за плечами, такого точно не произойдёт, а будет нечто другое.
Будут долгие споры о том, надо ли нам жить вместе или нет. А ещё будет маленький мальчик, который не станет ни камнем преткновения, ни пластилином для этих двух взрослых. А он просто будет. Он окажется в кругу любящих людей. Особенно сильно его будет любить лучшая подружка – Риммочка. И не менее сильно – взрослая девица Любочка, которая, хохоча, будет выбирать детские подарки накануне праздников. А ещё делиться со мной о том, что: “ты знаешь, наверное, я бы хотела, чтобы вы с отцом когда-нибудь родили ещё ребёнка. Вот сейчас, глядя на Назара, я это понимаю".
Я также могла сказать, что через десять лет этот маленький мальчик будет уже подростком, внимательным и обходительным, которому отчаянно важно будет однажды приехать на могилу родителей, за которой я вопреки логике буду ухаживать. Потому что позже Егор расскажет, что глупо всё было. И злость была о ттого, что предательство заключалось не в той истории с машиной, ушедшей с завода, а в том, что его женщину, отчаянно нуждающуюся в помощи, погнали ссаными тряпками.
А ещё я могу сказать, что намного позже, когда Андрей займёт место отца в компании, а Вадим станет финансовым директором, Назар улыбнётся и заметит:
– Все такие взрослые, серьёзные. Один я не получился. Ну ничего. У меня всё будет тоже круто.
И я знала, что будет круто. Потому что Назар получал очень хорошее образование. Назар был тем ребёнком, который вопреки жизненным поворотам не озлобился, не оскотинился. А был очень внимателен. Особенно к своей подружке Риммочке, которая переживала за него больше, чем за себя, когда он поступал в институт, на факультет инженера авиационного приборостроения.
А самое печальное, что когда Римма выходила замуж, Егора со мной уже не было.
Для меня это было болезненно страшно, когда он после очередного круга по нашему с ним саду вдруг не зашёл на террасу и не крикнул: “Мариш, давай чай. Я закончил".
Говорят, что женское сердце всё чувствует. Моё тоже почувствовало, когда ровно через полчаса от начала пробежки Егор не вернулся домой. Я выскочила за ним.
Он неудачно упал между кустов жимолости и лежал, задыхался. Когда я смотрела на него, уже знала, что это было.
Дети были взрослые, внуки были взрослые. Мы прожили после развода безумно много лет, но мне всё равно было страшно.
– Егор, ты только… Ты только, пожалуйста… Даже не думай… – Тихо прошептала я, вызывая скорую, звоня детям, внукам.
– Я не думаю, Марин. Я не думаю… Я же тебя не оставлю… – Заплетающимся языком произнёс тогда Егор.
Я положила его голову себе на колени, гладила по лицу и останавливала ладонь на сердце. Молилась, молилась.
Просила Господа отвести беду. Потому что за столько лет, которые мы прожили с Егором в разводе, он так много подвигов сделал. Он полетел проверяться через пять лет после того, как мы сошлись, в Германию. Хотя после первого инсульта очень сильно боялся перелётов. Он думал, что с ним станет плохо в самолёте. Но, глядя на мои слезы, когда я умоляла его подумать о себе, а самое главное обо мне, он всё-таки совершил этот подвиг.
И да, после этого был ещё один подвиг – та самая небольшая квартира в Испании, куда мы прилетали весной. Егор по-прежнему боялся летать, но мужественно переступал через свои страхи.
И подвигом было то, что ещё через десять лет после развода он сложил с себя все полномочия, передав управление Андрею, переписав на него весь бизнес. Поделил между старшим и младшим сыном. Хоть Вадим и открещивался от этого, крича о том, что у него вообще-то своё рекламное агентство и как он должен ещё умудряться контролировать завод. Но Андрей не сплоховал, Андрей контролировал завод и за себя и за Вадима. И пользовался услугами младшего для того, чтобы заключать всё новые и новые контракты. Это тоже было подвигом, потому что Егор до последнего сомневался, боялся, вдруг сын не сдюжит, вдруг ребята не смогут.
И подвигом было то, что когда Люба привела знакомиться своего будущего жениха, Егор даже не разбил о его голову ни одну вазу.
Всю оставшуюся жизнь после развода Егор только и делал, что совершал какие-то крупные и совсем незначительные подвиги. Одним из которых было научиться варить кашу: не сопливую, а такую, как он любил. Хотя, когда он научился её варить, признался мне тихо:
– Да не в каше дело, Марин. Мне просто нравилось, что ты её готовишь.
Даже когда Назар отучился, Егор тоже совершал подвиги. Подолгу разговаривал с приёмным сыном. И тот почему-то, словно бы ценя то время, которое было у него с Егором, очень серьёзно ко всему относился: к своей работе, которая отличалась от работы Вадима и Андрея. Но была очень важной. И ничего удивительного, что через несколько лет его взяли на должность главного инженера. Назар был очень горд. Приехал в день назначения, зашёл в дом.
– Тёть Марин, лёль!
Да, после сложных и долгих разговоров Егор и Назар решили, что лучше относиться и считать друг друга очень близкими, важными людьми. У мальчишки были родители – на кладбище. И поэтому папа Егор стал крёстным папой.
– Я получил назначение. Я получил. – Трясясь, произнёс Назар.
Я поцеловала его в щеку.
– Ты мой хороший.
Егор долго смотрел на приказ, качал головой.
– Ты решил по-крупному играть?
– Да. – Выдохнул Назар. – Я хочу заниматься этим делом. Я хочу должность директора. Я её получу.
Да, Назар получил должность директора авиационного завода. Но Егор, к сожалению, этого не увидел.
Потому что там, в нашем саду, когда я умоляла Бога отвести беду, почему-то меня никто не услышал. Егор пролежал в больнице два с половиной месяца. Я ни дня не провела вдали от него. Я по-прежнему молилась. Я по-прежнему просила. Мне показалось в один момент, что всё обошлось, когда он открыл глаза и посмотрел на меня.
– Я такой дурак, Марин. Я так тебя обидел.
Я, стискивая зубы, прорычала:
– Только не смей уходить! Это будет намного страшнее, чем любая измена! Не смей уходить!
Он успел схватить меня за пальцы. Он успел прижать их к своим губам.
– Я тебя так люблю, Марин.
Поэтому на свадьбе Риммочки я уже была одна. В окружении детей и внуков.
И когда вышла к Назару, который в середине вечера вдруг отлучился и долго о чем-то думал на балконе, я всё поняла.
– Ревнуешь? – Толкнула его в плечо своим плечом.
– Ревную. – Тихо произнёс Назар. – Я же всегда с Риммой. Она же была ближе мне, чем кто бы то ни было.
– Жалеешь? – Тихо уточнила, и Назар, повернувшись, обнял меня.
– Нет, конечно. Она мне как сестрёнка. Но ревновать ревную. Сильно. А ещё боюсь…
– Не бойся. Она всегда у тебя будет. А ты будешь у неё.
Но сам Назар не женился ни в тридцать, ни в сорок. Он встречал своих крестников. Обсуждал серьёзные вопросы с Андреем и Вадимом. Перенимал опыт у одного и учился компромиссам у второго. Женился он после сорока на юной преподавательнице английского, с которой познакомился, летая в командировку в Китай. Но я этого тоже не застала. Потому что после того, как ушёл Егор, я стала бабушкой. По-настоящему бабушкой. Но оказалось, что эта роль не настолько желанна для меня была, как роль женщины, которую любили.
А сейчас я понимала, что у нас ещё с Егором есть много времени для того, чтобы не исправить ошибки, а пережить их. Измениться и стать другими людьми друг для друга. А самое главное, попробовать начать всё сначала. Ведь не моя ответственность, что когда-то он решил изменить, и не его ответственность, что когда-то я решила вопреки своему непрощению быть с ним.
– Марина. – Под утро пыхнул мне в ухо Егор. – Ты это мракобесие всё равно из дома убери. У нас дети приезжают. Внуки постоянно. Чтобы я вот этого безобразия не видел.
Я сонно потянулась и пихнула его локтем в бок.
– Егор, да хватит тебе бурчать.
– Я бурчу, потому что я старый, больной человек. А ты заставляешь меня прыгать, как горного козла.
– Я заставляю твоё сердце работать нормально. Я заставляю тебя не забывать о том, что пятьдесят – это всего лишь цифра.
Егор снова тяжело вздохнул прямо мне в ухо. Я, развернувшись, посмотрела ему в глаза.
– Ну чего ты сопишь? Ну чего ты сопишь, Егор?
– Да то соплю, Марин, что я даже и не рассчитывал, что когда-то мы снова будем вместе. – Он потёрся щекой мне о плечо и, подтянув к себе, крепко обнял. – Спасибо, что любишь даже идиота.
– Твоё спасибо на хлеб не намажешь. – Ворчливо отозвалась я, пытаясь нормально улечься. А потом положила ладонь ему на руку и сместила её так, чтобы эта большая лапища накрывала место, где трепетно билось израненное моё сердце, накрывала, берегла и спасала от всех невзгод.
Кто-то назовёт меня дурой. Кто-то скажет, что по-другому и быть не могло. Но, если честно, мне было так на это плевать, потому что самое важное во всей этой истории – что я взрослый человек и могу сама себе признаться: что измена не отменяет любви, любовь не гарантирует прощения. Но только взрослый человек может сделать тот или иной выбор, и жалеть, сопереживать, либо укорять это безумно глупо.
Мне было бы намного страшнее, если бы я оказалась в ситуации, когда мы прожили с Егором тридцать лет, разошлись из-за предательства, из-за измены и сошлись потому, что так того велит общественное мнение, семья. И продолжали жить, как два абсолютно чужих, ненавидящих друг друга человека. Вот это на самом деле очень страшный финал. Вот о таком надо сожалеть…
Но я сделала выбор, который гарантировал мне ещё долгие годы в любви и нежности и благости.
Тут-то о чем жалеть?
Я не жалела. Я понимала, что другой мне не нужен. Да и не смогла бы я ни с кем другим. Ведь некоторые браки заключаются на небесах. А мужья-идиоты на земле уже умудряются всё порушить. И в моменты, когда идёт разрушение, надо просто понять, для чего был дан этот урок.
Я поняла.
И согласно итальянской пословице, где стариков надо убивать в детстве, я прожила свою жизнь в разводе с Егором так, как будто бы никогда мы с ним не расходились.
А то, что стариков надо убивать в детстве – это говорит лишь о том, что без разницы, сколько тебе будет лет, важно сохранять какую-то глупую, небанальную чертовщинку внутри себя, и тогда года будут абсолютно не властны над твоей судьбой.
Мне тоже нужен был этот щелчок по носу для того, чтобы я очнулась и поняла – бабушкой побыть успею, а вот любимой женщиной надо торопиться быть.
– Ну ты же помнишь о том, что лучше сначала сказать, а потом сделать? – сквозь сон буркнула я.
– Господи, да успокойся ты. Я больше ничего не собираюсь делать, не посоветовавшись с тобой.
– Ну тогда, раз не собираешься ничего делать, не посоветовавшись со мной, пожалуйста, при знакомстве с невестой Вадима не смотри на всех волком. А хоть изредка дари людям улыбку.
– Я тебе сейчас ещё один оргазм подарю, чтоб ты наконец-таки угомонилась. Время шесть утра. Мне на работу через два часа, а она всё бубнит и бубнит!
– Я тебя люблю. – Тихо выдохнула, и Егор, напрягшись весь, притянул меня ещё ближе.
– А я тебя до конца своих дней буду просить о прощении и любить самой большой искренней любовью, Мариш…
Конец.
