Текст книги "Развод в 50. Старая жена и наглый бывший (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 41

Егор.

Ох и язык у Маринки был!

Не язык, а жало самое настоящее!

И ведь вот всю жизнь так.

Да нет, я, если честно, тоже сам не сахар и не мед, а скорее такой хороший, настоявшийся гуталин. Но Маринка меня иногда с ума сводила. С годами у неё вообще исчезла какая-либо вот эта женская глупость, что ли. У неё все было очень прагматично, очень правильно, что в какой-то момент я сам стал замечать, что с ума схожу от этого. Мне все-таки хотелось, чтобы я немного возвращался домой, а не по-прежнему находился на работе. А с Мариной так не выходило. Марина очень чёткая женщина. Очень. И это, несомненно, в тандеме с таким мужиком, как я, был большой плюс. Это я плевался ядом. Марина ничем не плевалась. Марина стояла у меня тихонечко за спиной и так легонько, кончиками пальцев по плечу: "Егорушка, свет мой, хватит".

Но вот то, что мы, находясь в разводе сейчас, настолько не могли найти контакт, это меня просто удручало. Хотя нет, я бы подобрал другое слово, менее форматное и более матерное. Марина напрочь отказывалась от какого-либо контакта. Хотя я ничего плохого не сделал.

Ну да… Ну подумаешь, бухой завалился… Так, извините, у меня мышечная память сработала. У меня рефлексы. Я же, как собака Павлова, – чуть что, сразу к Марине, где какая беда – сразу к Марине.

И ведь дело не в том, что она там сидела, мне что-то объясняла. Нет. Так срабатывает ситуация, когда ты очень много лет вместе, когда что-то плохое происходит в твоей жизни и тебе надо приехать туда, где тебе было хорошо.

А похороны матери – это плохое. Особенно когда подспудно, червоточиной внутри, давило осознание, что виноват. Маринка вот как в воду глядела, когда объясняла, что не надо никому ничего говорить, не надо никого ни во что посвящать. Может быть, и права была – надо было тихо развестись. Но я же не умею тихо. Я же такая тварь, что если я накосячил, должен об этом сказать громко, чтобы не быть ссыклом ни в чьих глазах.

А я накосячил.

Я даже, когда объяснял, почему мы разводимся с Мариной, не обходил, не обтекал камушки, а прямо сказал: я изменил, и меня другая баба, поэтому я с Мариной развожусь.

Я не тот самый рыцарь, который куртуазно выражается перед дамами. Нет, ни черта. Потому что правду надо говорить. Какой бы она дерьмовой ни казалась и ни была. Я никогда не привык заворачивать эту правду в блестящую обёртку на случай, а вдруг прокатит и цианид окажется миндальным пралине.

Я сел в машину. Отдышался. Психанул, вспомнив, что не моя машина. А Маринка ещё и ключи не забрала.

И вот эти вот её все жесты, реплики: "Гнездо твоё оставила. Плодитесь, господин Рюрикович!"

Ох и садануло прям под ребро.

Садануло так, что тянуло и болело.

Вылез из машины. Поставил на сигналку. Ключи потом передам. Не буду же сейчас носиться по подъезду, подниматься к ней. Она же меня не пустит. Так ещё и скандал закатит. И ведь, как обычно, в своей любимой манере – молчаливый скандал. Будет стоять и назидательно смотреть, дескать: Егор, ты такую глупость совершил, что хоть стой, хоть падай.

Меня перетряхнуло. Вызвал такси. И ведь вот какая тупость: вместо того, чтобы ехать в свою городскую квартиру, такси вызвал на адрес загородного дома.

Совсем больной стал. Совсем старый стал.

Тряхнув головой, подумал, что съезжу, проверю дом. Если что, выдохну дома. Так от меня будет меньше беды в случае чего. А я понимал, что сейчас беда может быть. Меня сейчас как накроет отходником от того, что с Любкой все нормально, и я как начну беситься от всей этой ситуации, что полетят клочки по закоулочкам. А в загородном доме, считай, без машины, без всего – фиг вам я выберусь в город и буду носиться, нервы трепать.

Машина приехала быстро. Я плюхнулся на заднее сиденье, взмахнул рукой, намекая на то, чтобы поехали, и потянулся к бутылке минералки, которая стояла в бардачке на заднем сидении. Отпил и почувствовал, что аж мутило так, что проблеваться хотелось до невозможности. И весь вечер давление распирало грудь.

Зря, наверное, я все устроил. Надо было тихо, молча.

Да не мог я уже тихо, молча. Хватит.

До загородного дома ехали до банального долго. Казалось, что не доедем. Плюс эта дебильная пробка, которая была из-за аварии на южном мосту, перетянулась на северный мост, и все тоже прилично так встали. Писал Любе, промахиваясь по клавишам, как будто пальцы не слушались.

Это со мной впервые.

Вот пересрался, так пересрался.

Потому что понимал, что если с моей девчонкой что-то случится – я этого не переживу. Да с любым из моих детей, если что-то случится – я этого не переживу.

Мать сильно ударила. Она и так не особо крепким здоровьем хвасталась. А последние года вообще сдавать начала. Только благодаря Мариинке все было нормально. Она же такая у меня внимательная, правильная. Правильностью своей, наверное, и бесила меня всю жизнь.

Да, после почти тридцати лет брака как-то глупо об этом сейчас сетовать. Но Маринка много сил вложила в родителей: боялась за них, переживала. И я вместо того, чтобы яд свой сцеживать на похоронах, должен был ей руки целовать за то, что мать досматривала и сама в шоке была от этого.

Только больно, а когда больно – я себя не контролирую. Когда больно – я готов рвать и метать. И Марина это знает всю жизнь. Знала, что, как только у меня происходит какое-то дерьмо, я становлюсь чудовищем. И она с этим чудовищем жила. И это чудовище даже в какой-то момент принимало её праведность и свет, считая, что да, действительно надо где-то помягче. Вот с Вадимом, например, я был сильно помягче, чем с Андреем. Потому что Вадим младший. И несмотря на то, что сын – все равно надо быть помягче. А Вадим вон каким вырос – сам себе на уме. Тихонечко там что-то пш-пш-пш шепчется с мамкой, а папу по боку. Это Андрюху я закалял, как только мог. А он вон какая скотина выросла хитрожопая. Про Любу-то уж и говорить нечего. Любе ничего не скажи. Люба ещё в компании того, что у неё два старших брата, всегда была девочкой-ромашкой.

Когда я приехал в загородный дом, мне что-то совсем подурнело. Я с трудом открыл калитку, благо дело, на ключах от машины у Маринки висел ключ от дома. А то так бы черт знает, мастера на все руки вызывал бы. Сигналка запищала, противно врезаясь в мозг. Я не с первого раза, будто слепой, попал по кнопке, отключай её. Двинулся по тропинке к дому. В доме было неприятно пусто. Вроде бы лето, а сырость тянулась со всех сторон. Я прошёлся по первому этажу, отмечая, что что-то здесь было не то. Что-то настолько здесь было не то, что находиться неприятно. Вещи, раскиданные на диване. Лежит развороченный чемодан старый, а в нём мои шмотки. Тоже старые. Свитер синий, который Маринка любила. Она говорила, что в нём от меня пахнет лесом и кострами.

Я, как будто бы на шарнирах, передвигался по первому этажу. А потом засел в своём любимом кресле, закидывая ногу на ногу. Отбросил голову так, что она неправильно заломилась. В черепе что-то булькнуло противно.

Находиться в доме, где нет семьи – противно.

И больно…

Глава 42

Егор.

Мобильник завибрировал, и я, поморщившись, вытащил трубку из внутреннего кармана.

– Пап, ну ты где? Что нам делать? Что, просто сидим? – Нервно спросил Андрей.

– Да просто сидите. Кто хочет, может уходить. Я не вернусь.

– Пап, ну с Любой всё хорошо. Ты приедь, скажи, из-за чего ты всех собрал.

– А потому что гладиолус. – Выдавил я из себя нелепую шутку, и Андрей подвис.

– Бать, ты чего? У тебя там что-то случилось?

– Ага, случилось. – Выдохнул, тяжело опираясь о подлокотники и медленно вставая. – Я вот тут пересрался, что у меня ребёнок может не доехать до дома. Так что меня лучше сегодня не ждать. От меня пользы никакой не будет. И вообще, хочешь – сворачивай мероприятие. Ты там главный.

– Слушай, дядя Архип тут ходит, копытом стучит. Ему надо с Шишкиным договориться.

– Слушай, пошли Архипа на хутор бабочек ловить. – Предложил я вполне логичное.

Потому что Архипп хуже пиявки на заднице доводил своим присутствием и раскручивал ситуацию моего развода в какой-то ураган.

Ну, развелись мы. Ну, никто не святой. Я не святой. Маринка – святая, а я не святой.

Я гандон.

Я об этом громко, во всеуслышание сказал. Потому что настоящий мужик не может втихую там где-то потрахаться с любовницей и сидеть дрожать, как осиновый лист, в ожидании того, что узнает жена или не узнает.

Нет, ни черта, настоящий мужик поступает по-мужски. У меня произошло: я пришёл и сказал Марине обо всем. И не надо навешивать никаких розовых соплей на то, что: «ой, что-то там у него не так», как это делал сейчас Архип. Он прижал меня к стене, в надежде на то, что сейчас он бровями поиграет и я ему всю подноготную выложу: «ну ты скажи, может ты по пьяни, а может ты под наркотой был? Как тебя вообще угораздило? Ни кожи, ни рожи, ни мозгов. Я бы понял, если ты что-то одно бы выбрал в своей Ляле. А там же: тук-тук, сиди, сама открою».

А что я ему должен был сказать?

Я что, должен оправдываться за свои решения?

Настоящий мужик не оправдывается, а ставит людей в известность.

Злился я на Архипа из-за матери ещё. Злился, знал же, что слегла, и за все полгода не мог ни разу прилететь. Пусть не звездит мне здесь, что не мог прилететь. Мог прилететь. И с похоронами тоже прекрасно вышло. Как будто бы тяжело было написать Маринке пару слов о том, когда он прилетит. Что, мы не задержали бы похороны? Задержали бы. Но нет, ему просто наплевать было. А сейчас сидит, учит меня жизни: “да всё может быть не так. Да всё может быть по-другому”.

Как по-другому?

Как ссыкло, что ли?

Нет.

– Пап, ты меня пугаешь.

– Андрюх, давай будем немного здравыми людьми: о каких испугах можно говорить? Я взрослый мужик.

– Слушай, вот ты за Любку распереживался, вот так и я за тебя переживаю.

– За себя переживай. – Бросил я в трубку. – Я дал указания. Сказал, что делать. Зачем вот эти сопли развешивать кружевами?

Где-то Андрей жутко шибкий. Особенно в бизнесе. А где-то, как телёнок. Только и может, что на свою Камиллу рычать. Я вот сколько бы на Маринку не рычал, что-то она не особо у меня забитая оказалась. Она Рюриковичем меня называет. Я не удивлюсь, если она мне на следующий день рождения пришлёт корону картонную с бубенцами.

На свою жену бессмысленно рычать.

Андрей только и умеет, что на Камилку рычать.

Говнюк мелкий.

Я прошёл до кухни, открыл холодильник. Чувство было, как будто Маринка либо не готовила последние дни, либо сбегала в таких попыхах, что наплевала на все. В холодильнике мышь повесилась: десяток яиц на полке, молоко открытое уже давненько, творог этот лежит, смотрит на меня косым взглядом. Шваркнул дверцей. Пошёл на террасу.

Тихо так было, спокойно, как не было спокойно последние, наверное, полгода.

Каким бы ни было расставание, каким бы ни был развод, и плевать, что я такой смелый, правильный и вообще настоящий мужик – всё равно было дерьмово. Это когда чувствуешь, как будто бы от тебя кусок тела отрывают и не знаешь, считать себя инвалидом или как?

Ну как так без куска тела жить?

Мне было тяжело эти полгода. Мать болела. Дети не разговаривали. Маринка рычала. Я понимаю, что можно было всё сделать по-другому. Можно было сказать: “Марин, так и так. Я вот такое гандонище”. Но нет. Я никогда не любил оправдываться. Для меня это было показателем слабости, трусости. Мужик, который оправдывается, он сразу становится похож на щенка, который хвостиком виляет в надежде на то, что его не отлупят за нассаную лужу. Поэтому я всегда ставил в известность.

Я поднялся в спальню. Прошёлся, посмотрел на оставшиеся шмотки в гардеробе.

И эти дебильные, твою мать, свитера: длинные, объёмной вязки, тоненькие, как шаль. Такое зло взяло. Я схватил их с вешалки, тряхнул и на пол кинул. Ещё потоптался, как следует.

Вот со свитеров всё началось!

Идиотка!

Взрослая баба, а дура дурой!

Как будто ничего не понимает.

Да потому что просто ей было выгодно не понимать, не замечать, как я морщусь и как я ей тихонько говорю:

– Марин, тебе не шестьдесят лет, чтоб ты в свитера окуталась.

– Ой, Егор, ты тоже такие сказки говоришь мне сейчас, как будто бы не знаешь, что это современный стиль называется хьюги.

Хьюги-фируги!

По мне, баба должна выглядеть, как баба: всегда привлекательная, всегда возбуждающая. А вот это их хьюги – в жопу. Ничего я не понимал. И когда мне Люба: «пап, вообще-то это стиль кэжуал» – я тоже ничерта не понимал.

Топтал свитера до тех пор, пока дыхание не перехватило, перед глазами стали мушки мельтешить. Мне показалось, что голова закружилась. Опёрся плечом об одну из полок и выдохнул через рот.

Всё всегда начинается с конфликта.

Даже если этот конфликт невысказанный, не аргументированный и просто висит, как меч над головой.

Всё всегда начинается с конфликта.

Я косо посмотрел на оставшиеся вещи. А ведь платье свадебное не забрала. Как висело в дурацком чехле в самой глубине гардеробной, так и осталось висеть. Подошёл, дёрнул кофр, потянулся, а следом увидел под ним ещё один с моим костюмом. Тридцать три раза можно было просрать эти шмотки. Да и если честно, я бы не отказался от этого.

На Маринке было дурацкое платье: дешёвое самое, на которое денег хватило. Да и то брали с рук. А мне костюм купили в комиссионном магазине, типа с европы. Угу, так я и поверил.

И как-то противно стало от того, что глупости такие: платье с рук, костюм с комиссионки. Из фруктов на столе: яблоки да виноград у тётки на даче собранный.

Я тяжело выдохнул и пошёл из гардеробной.

К чёртовой матери этих призраков.

Остановился на выходе. Зеркальное, золотистое ведёрко, которое стояло в углу под сухой мусор, всякие этикетки, так и было пустым. Да только я медленно наклонился и поморщился – наша свадебная фотка в стеклянной рамке. Рамка разбита, фотку перечеркнуло паутиной трещин.

Сердце конвульсивно дёрнулось, пытаясь в последний раз запустить кровоток по венам. Я облизал пересохшие губы.

И ведь вот такое бывает, что до последнего держишься, страхам не даёшь пролезть в жизнь. Так и у меня было – Любу чуть было сегодня не потеряли. Держался за Маринку. Держался. А она стояла возле меня сама бледная, как смерть.

А когда всё обошлось, казалось бы, сердце должно было успокоиться, но нет, сердцу хватило одного точечного удара – разбитой фоторамки, которую просто выкинули в мусор.

Глава 43

Марина.

– Что? – Выдохнула я ошарашенно и шагнула вперёд.

Ляля этим воспользовалась и толкнула ко мне Назара, который тут же вцепился мне в штанину.

– Это вам. – Протянул он тихо и сипло, вытаскивая из кармана маленькую шоколадку «Киндер».

Я успела перевести на него взгляд, и в этот момент Ляля прыгнула в такси.

– Тоже мне нашли няньку. У меня, с одной стороны, мать больная, с другой стороны, Егор нашёл ещё глупостями какими заниматься – с инсультом решил слечь, говнюк. Всю жизнь мне испортил. – Произнесла она зло, и в этот момент машина стартанула.

Я осталась стоять, ошарашенно хлопая глазами, и просто не понимала, что творится. Перевела взгляд на Назара.

– А что с папой случилось?

Но мальчишка покачал головой и прикусил губу. А я понимала, что что-то происходило, и меня однозначно в это решили не посвящать. Но при этом я должна была нести ответственность за ребёнка.

Мы зашли с ним в больницу, девочка-администратор тут же, увидев Назара, разулыбалась и стала щебетать. Я, качнув головой, протянула:

– Чай налей. У него шоколадка.

– Но это же вам. – Назар подошёл и протянул мне снова шоколадку.

Я села на корточки и мягко улыбнулась.

Воевать надо со взрослыми людьми, которые знают, что делают. Знают, что это плохо, но все равно делают. Но никак не с маленьким ребёнком.

– Спасибо, малыш. Но я уже позавтракала.

– И я. – Смущённо отвёл глаза Назар. – Но не как папа говорит: вкусной овсянкой.

Я вздохнула.

– Ну вот, сейчас ещё чай попьёшь, и, может быть, невкусная овсянка забудется.

Назар не доверял такой моей логике, но все-таки, видя, что я не приму шоколадку, и не от того, что я не хочу принять шоколадку либо сделать ребёнку больно, а от того, что у меня сейчас просто голова начинала дымиться, малыш кивнул.

Администратор завела его в мой кабинет, усадила на низенький диванчик возле чайного столика. Положила ручку с несколькими листами бумаги. Я, расхаживая в одну сторону, в другую, пыталась дозвониться хоть до кого-нибудь.

Егор не отвечал.

Я не понимала, что с ним произошло.

Инсульт? Какой инсульт?

Ляля наверняка что-то там не так поняла. Ляля наверняка выдала желаемое за действительное, пытаясь меня деморализовать, и всё.

Чтобы Егора уложил какой-то инсульт?

Ну, я не знаю…

Он никогда не жаловался на сердце. Тем более в последнее время.

А может, и жаловался, но просто я этого не слышала и не знала.

Я потёрла переносицу, ощущая, как головная боль стала накатывать волна за волной.

Андрей не брал трубку. Вадим скинул, написал: «Мам, я немного занят. У меня внеплановый семинар». Люба со мной была, и она ничего не знала.

Я расхаживала из стороны в сторону, глядя искоса на то, как Назар то рисовал, то аккуратно, маленькими кусочками откусывал шоколадку и запивал чаем. При этом вытягивая губки трубочкой.

– Нате. – Вздохнул Назар, протягивая мне надкусанную шоколадку. – Ну, нате. Я же вижу, что хотите. – Тихо произнёс он, обращаясь ко мне на «вы».

Мальчишка был воспитанным. Что с его мамашей было крайне удивительно, потому что она ни капельки не тянула на ту, кто может проявить должное участие в воспитании.

– Нет, нет. Кушай сам, малыш. Хочешь, я сейчас ещё закажу?

– Нет, после обеда.

И касательно того, что Егор прекрасно справлялся с воспитанием, я тоже не могла ничего положительного придумать, потому что если бы не Егор, у меня бы все трое детей были забитыми чудиками. Только в тандеме того, что у матери был развит хорошо эмоциональный интеллект, а у папы был хороший ремень, поэтому дети были нормальными. Но в плане Назара я не понимала, откуда у него эта нормальность.

Закусив губу, я по-новому кругу стала набирать то Андрея, то Егора, то Камиллу. Хоть кого-нибудь.

В последний момент мне в голову пришла идея о том, что надо позвонить Архипу, он-то наверняка может знать, в чем дело, и он-то точно ответит на звонок, потому что заинтересованная сторона.

Но в этот момент вызов перебился звонком Андрея.

– Андрюш, привет. – Судорожно произнесла я, закусывая нижнюю губу.

– Черт, мам, да-да.

– Что с отцом?

Тяжёлое дыхание на том конце провода и куцые, рваные слова:

– Инсульт.

Я взмахнула рукой, стараясь зацепиться за спинку кресла, но промахнулась.

– Я не знаю, что вчера произошло и как так вообще получилось. В общем, вместо дома он поехал зачем-то к тебе в загородный дом, и у него там случился инсульт. Если бы не тот факт, что ты поменяла систему охраны, никто бы ничего не понял. Но охрана приехала и увидела тело в гардеробной. Едва дышал. Они быстрее скорую вызвали. Тут уже стало понятно, что что-то происходит. А я ему звонил всё время на мобильник. Один из парней принял вызов, и мы быстро разобрались. Я не стал тебя беспокоить. Ребят попросил, чтобы не подавали данные на взлом или ещё что-то. Сам стартанул в больницу. Его оттуда скорая привезла. Я позвонил соседу, дяде Пете, через улицу, чтобы он закрыл дом и поставил сигналку. Всё это под бдительным взором охраны. В общем, мам, отца привезли в больницу. Пока ещё никаких прогнозов вообще не услышано. Я ношусь, потому что у нас сегодня несколько встреч с партнёрами.

– А Камилла?

– А Камиллу какая-то вожжа укусила. – Зло произнёс Андрей, и я хватала воздух губами.

– Андрюх, мне Назара привезла Ляля.

– Твою мать! – Зло выдохнул сын, и у него по ту сторону что-то грохнулось. – Черт возьми! Да что ж всё под одно-то произошло! – Выматерился Андрюха и протянул: – Короче, сегодня было такое, что рано утром Ляля стала звонить мне, звонить Камилле. Я отгавкался: “что ты сама, как будто бы не понимаешь, в чем дело”. Она такая: “нет, не понимаю”. Я говорю: у отца инсульт и всё в этом духе. Она такая: “а меня что, волнует, что инсульт? У меня мать того гляди, неходячей станет. Я что должна сделать? Я сейчас привезу тебе ребёнка”. Ну, я думаю: Римма, Назар – всё нормально. Поворачиваюсь к Камилле, говорю: так и так, сейчас Назара привезут. Ну и всё. Камилла разоралась, истерику устроила. Риммку схватила и уехала.

– Куда уехала? – Выдохнула я, ощущая, что у самой перед глазами стало двоиться.

– А вот не знаю, куда Камилла уехала. Понимаешь, просто уехала. На телефонные звонки не отвечает. У родителей она не появлялась. Она не просто уехала. А чувство, как будто бы хлопнула дверью, закрывая брак.