Текст книги "Развод в 50. Старая жена и наглый бывший (СИ)"
Автор книги: Анна Томченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
Глава 64
Егор.
Стоял тогда, смотрел на мальчишку. А ведь по сути – два половозрелых идиота разосрались, и ни один, ни другой не оказался виноват. Расплевались, словно разговаривать никогда не умели.
И вот мальчишка сейчас перебивается.
Тряхнул головой и снова кивнул на деньги.
– Забирай и уходи. – Произнёс, разворачиваясь и стараясь не смотреть на мальчонку.
Вот в этом у меня, наверное, была беда. Я вроде резкий, нетерпеливый, но припадочный, как любила говорить Маринка. А вот с детьми у меня всегда сложно было. На то они и дети. Я не понимал, как можно проявлять силу в отношении слабого. Учить – да. Матюгнуть пару раз – да. Подсрачник выписать – без проблем. Но не воевать.
И мальчишка не виноват был.
Ляля подхватила его на руки. На деньги посмотрела и дёрнула плечом.
– Я не деньги прошу. Я помощи прошу. Хоть какой-нибудь. Мне что делать, когда опека придёт?
– Деньги возьми. Будем считать, что на рождение подарил.
Но Ляля хлопнула дверью.
А через пару недель снова появилась в поле зрения с мальчишкой. Он сидел, осторожно махал рукой в мою сторону и тихо повторял под нос себе:
– Папа, папа.
Я не знал, с чем было это связано. Мне казалось, что просто ребёнок от шока, от того, что он мать с отцом исчезли, не может пережить потерю.
– Я вас прошу, помогите. Давид всегда говорил, что как бы плохо ни было, как бы все ни рушилось, но Донской – тот человек, который до последнего будет за правду. Ему я доверял всегда, как самому себе.
Я брезгливо поджал губы.
Да, да, доверял. Отлично доверял, что когда весь замес пошёл, жену мою пинками гнали. В жопу такое доверие.
– Я вас прошу, помогите.
– Слушай, чего ты ко мне пристала? Деньги возьми и всё. – Недовольно произнёс, раздражаясь на всю эту ситуацию.
А мальчишка ручонки ко мне потянул.
– Папа? – Спросил неуверенно и посмотрел напуганными глазами.
– Твоего папы… – Начал было я, но Ляля дёрнулась.
– Пожалуйста, помогите. Он не говорил, а глядя на вас, начал разговаривать. Пожалуйста, помогите.
– Чем я тебе помочь должен? Усыновить его, что ли?
Нет, это была какая-то бредовая идея. Да и с Маринкой не пообщался.
И вообще, такие вещи в одиночку не решаются.
Но через три дня девица завалилась ко мне в офис вся синяя.
– Пожалуйста, приехала служба опеки и его забрали. Я вас умоляю.
Твою то мать!
Мальчишку действительно забрали. Потому что единственная близкая родственница – вот такая вот вся из себя! Дура!
Я через прокурора одного вытащил мальчишку из места ожидания. Его должны были уже отправить в детский дом. Мальчишка, вцепившись в меня, трясся и плакал. Шептал:
– Папа, папа, папа, папа.
Позвонил прокурору, тому самому.
– Ну и что ты мне скажешь? Что в этом случае делать?
– Да ничего не делать. Ну заберут ещё раз – ещё раз напишешь. Опять вытащим.
– Да и мальчишка вроде неплохой. – Тихо признался я.
– Ну усынови его, в конце концов. Если ребёнок тебе близкий – это будет самым лучшим вариантом. Сам проконтролируешь. Ну и знаешь, тебе в случае чего сразу можно пальцы веером, сопли пузырями делать. Потому что я уверен, что не сегодня, через месяц, через ещё какое-то время мальчишка все равно окажется в детском доме. Потому что там ситуация не самая приятная: долги, ипотеки, судебные приставы.
Дерьмово все это было. Но осознание, что это сынишка Орхова, с которым все у нас было, все делили вместе, беды, горести, вот если бы не разосрались окончательно, если бы не было того, что Маринка плакала и обивала пороги, может, и сейчас бы общались, подкашивало.
Приехал в квартиру к Ляле. Мать пожилая, чуть постарше моей матери. Трясётся вся от давления. И эта лахудра не пойми как сидит.
– Пожалуйста, помогите. Я вас очень прошу, пожалуйста, помогите.
Я не знал, чем помочь.
– Ну что ты мне усыновить его предлагаешь?
– Давид со Светой хотели, чтобы вы были крёстным родителем. – И протянула фотку.
Старая фотка, сделанная на кухне: Маринка у меня на коленках сидит, Давид вытаскивает из холодильника салатник, а Света на табуретке возле ящика машет рукой.
Вечером позвонил прокурору.
– Слушай, можешь быстро все оформить по поводу усыновления? Так, чтобы Маринка пока не знала. Я даже не представляю, какими словами надо с ней разговаривать, чтобы она это приняла.
– А ты не пожалеешь?
– А с чего мне пожалеть? Ну, считай, крестик.
– Ох, Донской. Ну, я-то, конечно, оформлю, но денег много будет стоить. Тем более…
– А вообще это законно? Вообще такое возможно, что без Марины, без всего?
– Да были бы деньги – закон всегда повернётся в нужную сторону. Я все оформлю.
– Только ты постарайся оформить все нормально. Опека все равно будет появляться?
– Да я не скажу, что это такая большая проблема. Один раз заедь, пожалуйста, к ним и поговори с начальством, чтобы жопу на стуле ровно держали, и всё.
Нет, я, конечно, заехать заехал и переговорил с главой отдела. Все обсудили.
Была у меня одна квартира, не самая большая. Но я так подумал, что для крестника пойдёт.
– Переедешь с ним. – Сказал коротко Ляле. – Считай, ты близкая, родная нянька.
– Спасибо. – Тихо выдохнула, вытирая слезы. – Я не знаю, что мы делали бы. Я не представляю, как дальше.
– Я так понимаю, денег у тебя, чтобы выплачивать ипотеку, тоже нет? Поэтому вот, считай, я тебе, как зарплату няньке, буду платить. Но упаси боже, если с головы мальца упадёт хоть волос.
– Вы хотя бы с ним поговорите. Он только с вами, наверное, может говорить. Потому что после того, как опека приехала, он опять ничего не говорит.
Но мальчишка говорил, когда я привёз их в квартиру. Я задавал ему вопросы. Я спрашивал: «Кто твой папа, кто твоя мама?» Он мотал головой.
– Ты папа.
И было понятно, что на такое нельзя настрополить, научить. Потому что когда ребёнок в таком возрасте врёт, это видно. Дети начинают врать чуточку позже, осознаннее когда становятся и когда у них проявляется большая и богатая фантазия. А в нынешнем возрасте малец мог только что-то сказочное придумать.
Но он не придумывал. Он действительно верил в то, что я его отец.
И вроде бы все должно было идти по плану. Я пару раз в неделю заезжал, проверял. Малец лез на руки.
Однажды я не выдержал.
– Ну ты же все-таки Донской.
Сам себе усмехнулся: старый идиот, Маринке надо рассказать.
Да как рассказать? Непонятно.
Потому что в первую очередь взбесится, что её не предупредил, её в известность не поставил.
А как тут поставишь, когда с одной стороны опека, а с другой стороны понимание, что опять заберут и ребёнок до конца своих дней немым останется.
Но, как любой мужик, я предпочитал делать вид, что эта ситуация как-то сама рассосётся. Может быть, я подберу удачный момент и скажу обо всем Марине.
Но момента удачного как-то не находилось.
А потом все сложно было.
У меня раньше, как поругаемся с Маринкой, я схожу проорусь где-нибудь на стороне, на подчинённых, с соседом полаюсь и вроде отпускает. А здесь…
– Марин, вот я тебя прошу, вот не надо, пожалуйста. Мне вот не нравится. Я хочу, чтобы ты была в платье.
– Егор. – Посмотрев на меня, как на дурака, произнесла Марина, поправляя на себе молочного цвета удлинённый жакет. – Ты знаешь хотя бы, сколько этот костюм стоит? Ты прежде, чем здесь платьями своими размениваться, задумался бы о том, что я, собираясь на этот вечер, вложила нехилую тучу денег в наряд, в то, как я буду выглядеть. А ты мне сейчас сидишь и брюзжишь, как старый ворчун, о том, что платье тебе подавай. Нет, я пойду в костюме.
И вот вроде бы одна фраза, заставившая что-то надломиться. Вот почему-то взбесился.
И ведь Марина, она всю жизнь была такой: такая ласковая, как мороженое, податливая, а в один момент как ляпнет – хоть стой, хоть падай. Ведь она просто обесценила моё мнение. Мне что-то так дерьмово стало. Ещё и весь вечер с таким лицом ко мне обращалась, как будто бы я дурной.
И вот раньше, может быть, забылось бы, а сейчас отчего-то не забывалось. Я понимал, отдавал себе отчёт, что характер у меня дерьмовый и у неё характер тоже не сахар, а нормальный такой дёготь. Потому что другая бы не выдержала меня.
Но как будто бы что-то неправильное стало между мной и ей.
Я еще крысил информацию, надо было давно сказать про Назара, а я все как-то тянул, тянул.
В итоге дотянулся так, что один раз задержался в гостях невозможно долго. Ляля, поправляя на себе платье, смущённо отводила глаза.
– Вы простите, я не должна была.
– Нет, это я не должен был. – Холодно произнёс, ощущая гадство к самому себе.
Я ведь понимал, что сначала было желание измены, а потом претензия к Марине. Потом вот это вот недопонимание в браке.
Ну что могу сказать?
Мужик решил – мужик сделал.
Мужик идиот!
Глава 65
Егор.
Я такое омерзение к себе испытывал, что даже облачить его в слова не мог. Я понимал, что произошло, и назвать бы это было импульсом, а не осознанным желанием… Да, как-то только в моей системе координат выходило, что импульс настоящий мужик испытывать не может. У мужика всегда взвешенные решения, потому что на импульс ведётся баран.
Я не знал, как теперь вообще дальше жизнь строить, чтобы ничего этого не было…
– А Назар меня стал мамой называть. – И что-то было такое в Ляле, что мне показалось, будто бы она врала – не Назар стал называть её мамой, а она его научила называть.
– Этого не повторится больше.
Я отдавал себе отчёт в том, что такая, как Ляля, спит и видит, как бы прыгнуть на чей-то кошелёк потолще. Хотя она вела себя очень благопристойно. Но я в своём статусе, при своих бабках уже давно выработал иммунитет к взглядам, охам, вздохам. Наверное, если б я не был зол, может быть, я бы на это никак не отреагировал. Но сейчас я мог злиться только на себя.
Подсознание всё равно выворачивало историю так, будто бы злиться я должен был на Марину, дескать: она недосмотрела, она как-то меня подтолкнула.
Поэтому я ходил, как бешеный зверь, на протяжении ещё месяца, не находя себе угла. Присматривался, принюхивался, приглядывался, желая разложить на молекулы наш брак и понять, что в нём не то.
Да всё «то» было в браке: и кашу Марина варила лучше, чем кто бы то ни было. И загоны мои терпела. Сыновей родила, воспитала хороших. Дочка – красавица, умница.
Как-то так выходило, что даже на неё злиться объективно я не мог.
Вот как-то надо было вывернуться подсознанию, чтобы оправдать мой мудацкий поступок. Вот я и вывернул, что в какой-то момент понял, что не могу просто сдерживаться. Ходить под гнётом лжи было так низко, мелочно. Что недостойно настоящего мужика.
Настоящий мужик не предаёт.
Я чувствовал, что вся моя мужественность куда-то исчезала со временем, поэтому рубанул правду-матку. Приплёл сюда ещё и свитера, и духи. Хотя духи стоял вынюхивал на её туалетном столике, наверное, несколько дней подряд. Пытался разобрать аромат. Да вроде все нормальные были. Одни вот дурацкие какие-то нашёл, но потом увидел на сайте, что это не духи, а ароматизатор. Просто выглядели как духи. Марина тоже молодец, тащит всякую шваль в дом, а я потом гадай: духи это или освежитель воздуха.
В общем, навертел я так, что самому страшно было, говёно, паршиво.
А я когда злой – плохо контролирую, что из меня льётся. Маринка уже привыкла. Она даже определение давала этому парадоксу. Знала, что потом раскаюсь. Знала, что потом готов на себе все волосы выдрать, но никогда не признаюсь в этом.
Никогда.
Она, усмехаясь, любила говорить:
– Я с тобой в браке телепатией научилась владеть. Сначала подрядчику обещал голову проломить, а потом стоял, смотрел на него, готовый броситься и действительно проламывать голову. А я должна была суфлировать твои мысли о том, что вы поступили излишне необдуманно, когда решили заложить вот именно этот цвет стен.
Да, да, она знала меня лучше, чем кто бы то ни было. Но это не говорило о том, что я должен был продолжать жить во лжи.
Нифига.
И когда подали на развод, наверное, она была права, что не надо было мне акцентировать ни на чем внимание и не надо было самому ехать к родителям.
Я, как свинья в посудной лавке, и мой дурной характер обернулся тем, что мать ушла.
А с Лялей всё было неправильно. Я уже после развода приезжал, забирал к себе часто Назара, потому что мальчишка тянулся ко мне. А Ляля, узнав о том, что я развёлся,стала клинья подбивать. Да так, что я, сходя с ума от того, что у меня всё развалилось, бухой очень часто бывал, и она мне так под руку всегда пьяному подворачивалась, что утром в одной постели очухивались. Меня это бесило.
А ещё бесило то, что из заикающейся нищенки Ляля превратилась в мегеру. Я знал, что нищенка – это один из типажей, который был выгоден ей в тот момент, когда она меня впервые увидела. Потому что на кобру у меня была бы стойка такая, что разбить голову обо что-то.
Поэтому да, с каждым днём всё больше и больше понимал, насколько вляпался я в грязь. Ребёнка никуда не мог засунуть. И по-идиотски выглядело бы сейчас приехать к Марине и во всём сознаться. Сказать: “я вот до развода один раз тебе изменил. Потому что вот мне показалось, что у нас с тобой в браке что-то не то”.
Да всё было нормально в браке. Просто я, видимо, хотел изменить, поэтому так и вышло. А изменив, обозлился на себя, на жену. На жену в первую очередь, что она допустила.
И понимал ведь, что это синдром безответственности. Понимал, что перекладываю на Маринку всё, но ничего не мог с собой поделать – вот такая я свинья.
Но в итоге я прекрасно получил за все свои выкрутасы.
Поэтому, когда пришёл в себя в больнице, когда более-менее стало понятно, где я нахожусь, сильнее всего ударил тот факт, что я не могу нормально выговаривать слова. Врач, смущаясь и отводя глаза, обещал, что всё восстановится.
– Речь – это на самом деле меньшая из проблем. Намного хуже было бы, если бы затронуло моторику.
Моторику, если честно, тоже затронуло. Потому что когда мне приносили обед в надежде на то, что я пожру – я ложку не мог в руках держать.
И вот здесь-то ловил откат, чувствуя себя максимально беспомощным. Настолько, что хоть вешайся.
Серьёзно. Первая реакция была выйти в окно. Вот как только дополз до этого окна, так и подумал, что надо выйти в него.
Только меня никто не предупреждал, что со временем, как я стану более самостоятельным, осознавать масштаб проблем, которые я наворотил, станет невыносимо.
Андрей забрал меня к себе. Назара забрал к себе. И стоя у меня в спальне, выговаривал:
– Я Лялю твою пинками погнал. И считаю, что раз всё вскрылось, раз Архип нарыл такую информацию, что Назар это сын Орхова, то коль уж ты влез в петлю усыновления – Ляле нечего делать рядом. Пока вот она не возьмётся за ум и не покажет, что ей ребёнок действительно нужен, а не только насос для выкачивания денег из тебя, то она не подойдёт.
Я понимал, что Андрей поступил правильно. Всё он сделал правильно. Никаких претензий к нему в этом плане не было.
– У Назара няня, а у тебя будут медики, так что в целом, думаю, мы справимся.
Но нифига.
Назар ко мне тянулся. Осторожно приоткрывал дверь, заглядывал и, заходя, тихо шептал:
– Тётя Марина такая добрая. Я у неё конфеты ел.
Я криво улыбался, потому что мышцы лица нормально не реагировали. А в моменты, когда оставался один, ненавидел себя за то, что с трудом хожу. Хотя сейчас походка становилась твёрже. Плохо говорил, но при этом ум оставался ясным. Только вот с воспроизведением проблемы были.
И ничего удивительного, что через несколько недель я уже бросался на весь медперсонал и на Андрея тоже. Камилла с внучкой были каким-то островком спокойствия. Назар к ним тоже примыкал. Наверное, потому, что они от меня ничего не ждали, ни в чем не винили и в какой-то мере принимали таким, какой я есть. Насчёт Камиллы не уверен, а вот дети – да.
Риммочка, залезая ко мне на кровать, старалась вскарабкаться на грудь и пальцами схватить меня за щеки, чтобы я улыбнулся. Я, из-за того, что координация была не моей, каждый раз вздрагивал, переживая, что она навернётся.
Назар вёл себя более правильно и обстоятельно. Хотя бы исходя из того, что он был постарше. Поэтому никуда не лез и просто рассказывал. А иногда приходил мультики смотреть. Ложился мне под бок, держа небольшой планшет. И считая, что я что-то не понимаю в этом мультике, начинал пересказывать.
В целом, Назар неплохим был ребёнком. Если бы я не закрутился и не завертелся, если бы не оттягивал момент признания Маринке – ничего бы этого не было.
Но конечно, задним числом мы все умные. Я так особенно.
А ведь все это происходило тупо от того, что за столько лет я привык отвечать за обеспечение, за безопасность, за что-то фундаментальное. Я не привык отвечать за эмоциональное. Сунувшись не в свою вотчину – в вопрос опекунства, усыновления, я перешёл ту черту, где обычно главенствовала Марина, и я за это поплатился.
Вот ровно, как Маринка никогда не лезла ко мне в бизнес, никогда не советовала, что мне сделать, как мне сделать. Вот ровно так же я не должен был соваться никуда. Но моё состояние оставляло желать лучшего, и от безысходности и злости на себя я злился на весь остальной мир.
Поэтому медики огребали за себя и за того парня. Мне с трудом удавалось объяснить, что не надо перекладывать мои вещи, не надо трогать мой телефон. А сиделка, которая занималась физиотерапией со мной, постоянно что-то где-то шуршала. И в какие-то моменты, когда меня окончательно срывало, я не стеснялся, хоть и с трудом давалась речь.
Мне казалось, что я заикаюсь. Мне казалось, что меня с одного раза не понимают. Поэтому я, взбесившись, по несколько раз бил, на одно и то же давил. Сиделка бледнела, каждый раз сбегала от меня поплакать в сортир.
В этот раз тоже самое было. Я, уперев ладони в комод, стоял и пытался отдышаться от ненависти к самому себе, от вот этого чувства того, что я какой-то немощный, разваливающийся инвалид.
Дверь даже не скрипнула, но я дёрнулся, оборачиваясь.
Марина застыла на пороге, сложив руки на груди.
Глава 66
Егор.
Марина сложила руки на груди для того, чтобы прикрыть тонкий и невозможно легкомысленный топик, поверх которого накинут был бежевого цвета длинный кардиган. А вот брюки с высокой талией, широкие, белого цвета. И она, словно бы прочитав у меня в глазах вопль слепой ярости по поводу этого балахона, улыбнулась и, зайдя в спальню, прикрыла за собой дверь.
– Нравится? – Спросила усмехаясь и поправила рукав. – Из последней коллекции. Примерно штуку баксов стоит. Крутая вещь. Согласись?
Она крутанулась передо мной, доводя до белого каления. Я аж язык проглотил. Потому что заорать хотел: “специально доводишь, да?”
Марина, не став заострять на этом внимание, вздохнула полной грудью и покачала головой.
– А ещё у меня духи новые. Тебе как?
От неё пахло непривычно и вызывающе. Если раньше в духах были цветы, то сейчас какой-то тяжёлый аромат. Я бы сказал, больше похожий на мужской. Что-то подобное у меня где-то было.
– Тоже последняя коллекция. Тоже примерно такая же сумма. Только вот знаешь, в чем все заключается? Старостью сейчас смердит от тебя.
Она сделала несколько шагов, встав напротив, и глубоко вздохнула так, что грудь приподнялась.
– У тебя даже пот сейчас пахнет по-другому. Неприятно. До этого был резкий тестостероновый аромат с мускусом. Что-то такое манящее, что всегда можно было считать запахом мужика, хищника, зверя.
Она говорила и словно бы получала оргазмическое удовольствие от того, что может это плюнуть мне в лицо.
– А сейчас – кисловатые нотки, медикаменты. И знаешь, мне даже кажется, бабкина лаванда, которой она перекладывала шмотки в шифоньере.
Марина покачала головой и, развернувшись, прошла к окну. Дёрнула штору, запуская яркий солнечный свет в спальню.
А меня сейчас это бесило. Мне нравилось быть в полумраке. Так, чтобы не резало по зрению.
А потом она, дотянувшись, открыла фрамугу, потянула на себя, запуская в спальню воздух с улицы.
И ни черта от меня не смердело старостью!
Я, блин, с утра в душ ходил!
И, словно бы прочитав это в моих глазах, Марина покачала головой.
– Знаешь, я даже сейчас испытываю мстительное мелочное удовольствие от того, что могу это все тебе произнести. Потому что когда я выслушивала это от тебя, я точно также была максимально беззащитна. Я не предполагала в тот вечер, что мне выскажут, будто бы я не достойна мужчины. Целого мужчины. Я настолько стара, что мне самое то детей воспитывать да внуков досматривать. И вот ведь судьба, она же все понимает. Вот тот, кто клеветал, сейчас хлебнул своей клеветы. Как тебе? Половник не маловат? Ты скажи – я за черпаком сбегаю.
Она опустилась на кресло и посмотрела на меня снизу вверх.
Вот стерва!
Причём первостатейная.
Причём вот об этом мало кто догадывался.
Эту сторону её характера знал только я. Потому что в остальное время она была покладистой, ласковой, милой. Такой матерью семейства. И Архип именно поэтому вился вокруг неё ужом, потому что знал, что она вроде бы на людях молчит, кивает, со всем соглашается, а потом хрясь! Под дых удар, что отдышаться не можешь.
– Что… Что? Что тебе надо? – Чуть ли не по слогам спросил я и, дойдя до кровати, опустился медленно. Постарался поджать под себя ногу, но как-то не вышло.
– Тебе говорить нужно. Тебе нужно читать, и говорить сейчас безумно много надо. Так, чтобы у тебя быстрее речь восстановилась. Но, как я подозреваю, говорить ты сейчас не можешь. Потому что раздражаешься и бесишься на всё. Бесишься даже на то, что у тебя слова в предложения не складываются. А ещё я знаю, что ты путаешь слова – не можешь подобрать правильное значение.
А она была права.
– Тебе надо очень много говорить. Сейчас ты в окружении детей, и самое то начать рассказывать сказки. Но я так подозреваю, что это ниже твоего достоинства. Ты не будешь с ними разговаривать. Ты закуклился и считаешь, что незаслуженно схлопотал от судьбы, незаслуженно тебя уложил инсульт. В принципе, знаешь, ничего необычного в этом нет. Я всегда подозревала, что у тебя яиц не хватит.
Я зарычал, глядя на неё исподлобья. Я зарычал, чтобы она поняла, что лучше язык держать за зубами. Сейчас не то время и не то моё состояние, когда я могу осадить её одним словом. А скорее всего будет скандал.
– И вот тот факт, что ты пасуешь, говорит лишь о том, что, слава Богу, мы в разводе…
А вот это было сейчас неприятно. Вот здесь было больно.
– Потому что, знаешь, будь мы сейчас с тобой в браке, я бы из последних сил выбивалась, но пыталась вернуть тебя к жизни. Я сейчас так счастлива, что тебя нет рядом со мной, что твою вот эту кашу, которая, чтобы без слизи, варить надо не мне. И заниматься твоим инсультом, твоей речью, твоей координацией, ну и там по мелочи, там начавшейся подагрой вдруг, тоже буду заниматься не я. Потому что, оказывается, это неприятно, когда от близкого человека смердит старостью.
Она брезгливо поджала губы и покачала головой.
– А ты знаешь, в погоне за тем, чтобы отсрочить свою старость, которую чувствовал холодным дыханием на затылке, начал прыгать по койкам. Так банально, что даже неинтересно. Я то думала, там действительно может быть связь какая-то долгосрочная, пятилетняя, что у тебя ребёнок родился. А там все оказалось настолько тупо, что я от тебя такого не ожидала.
– Замолчи. – Чётко и одним словом дал понять, что она переходит границу. – Замолчи, я тебе сказал. – Впервые за долгое время не стал повторять. Просто потому, что сложились слова в предложение.
Но Марина качнула головой.
– Я то думала, там действительно какая-то большая проблема. То есть, ребёнок на стороне нагулянный. А там все оказалось настолько примитивно, что я даже не знаю, может быть, у тебя действительно проблемы уже тогда начинались с когнитивом, что ты не мог просто связать двух слов и объяснить мне, что мальчишка – сын Орхова? Ну, в конце концов, Егор, я не настолько чудовище, чтобы ребёнка отпихивать. Ребёнка, которому нужна помощь. Но все оказалось банальнее – ты, ощущая бесов в рёбрах и дыхание старости, пытался доказать себе и всему миру, что у тебя ого-го ещё всё как стоит. Так глупо. Я думала, там есть что-то глубокое, какой-то сильный моральный выбор. А его не было.
– Не тебе меня судить. Если ты рассчитываешь, что я сейчас рассыплюсь в извинениях...
– О-о-о нет, брось.
Марина махнула рукой и оттолкнувшись от кресла, сделала несколько шагов вдоль кровати.
– Чтоб ты извинился? Да это скорее север с югом местами поменяются. Ты никогда не извинишься.
Да, я никогда не извинюсь, потому что настоящие мужики не делают ошибок. Они делают выбор.
– Да-да-да-да-да. – Поддакнула мне Марина, прочитав мои мысли, и ещё раз раздражающее поправила на себе длинный кардиган.
Я зарычал.
– Сними!
– Нет. Он стоит почти штуку баксов. Мне он нравится. Да, если честно, и тебе нравится. Просто тебе нужно было объективно оправдать свой кризис среднего возраста. Точнее, уже не среднего, а старого возраста. Вот ты и цеплялся: духи не те, кофты не те. А по факту ты просто боялся стареть. Кстати, я подозреваю, что Назара ты усыновил именно из этого же соображения. Дескать, у тебя здесь маленький ребёнок, и тебе нельзя пасовать. Только почему-то признаться мне побоялся. Почему?
– Я не побоялся тебе признаться. Я не успел признаться. И вообще, если ты рассчитываешь на то, что я сейчас буду рассказывать о том, как Орхов оставил какие-то несметные богатства, то нет. Здесь дело не было в том, что я цеплялся за какое-то уходящее наследство. Здесь реально вопрос заключался в том, что ребёнка в детский дом поселят. Потому что тётка не работает, ни фига за душой не имеет. Судебные приставы носятся из-за того, что за ипотеку никто не платит.
Марина пожала плечами.
– Так банально. Ужасно банально, Егор.
Она как будто бы раздражалась. Она как будто бы чувствовала, что замужем за непроходимым идиотом, и от этого испытывала брезгливость.
– Если ты думаешь, что я сейчас буду плакаться тебе о том, что я сожалею…
– Да не сожалеешь ты. Не сожалеешь. – Слегка наклонившись и уперев руки в бока, произнесла Марина, словно бы передразнивая меня. – Как ты можешь сожалеть о том, что ты сделал? Вот если бы ты до сих пор не сказал мне о том, что ты спал с молодой девкой, вот тут бы ты сожалел. Но чисто из-за того, что лгать – ненормально для настоящего мужика. А вот правду о ребёнке скрывать от жены – это не ложь. Конечно, это по-мужски выглядит. Самое главное: что ж ты так резко в воздухе переобулся?
Я заскрипел зубами.
Хотелось рявкнуть на неё. Да посильнее, чтобы прекратила мне здесь душу выворачивать наизнанку.
Главное преимущество и главный недостаток длинного брака – супруги знают слабые и сильные стороны друг друга настолько хорошо, что, наверное, могут мысли читать друг друга. Вот и Маринка читала сейчас мои мысли.
– А ещё знаешь, если бы, предположим, даже ты изменил и после решил покаяться, объяснив мне всю ситуацию, Господи, бабы такие жалостливые дуры, что я бы, скорее всего, сама нашла тебе какое-нибудь оправдание. Но нет. Ты решил, что настоящий мужик не врёт, не выкручивается, и поэтому мы подали на развод. Только вот, Егор, развод обошёлся тебе в смерть матери, в разрушенные жизни и в то, что по-дурацки всё получилось. Ребёнок сейчас по факту принадлежит нянькам. Ты лежишь после инсульта. Причём вставать, как я подозреваю, ты не собираешься. Ты лапки сложил, и тебе всё зашибись. Так вот, скажи мне: где здесь хоть один единственный поступок настоящего мужика? А нету его! Мужика тоже настоящего нету! – Марина развела руки в стороны и хлопнула себя по бёдрам. – И только знаешь, во всей этой ситуации мне непонятен один момент: ты какого черта всех собирал на том выходном вечере? Что ты должен был сказать? Я ни в жизни не поверю, что ты решился свадебку сыграть с Лялей. С учётом того, что она висла на Андрее. И я не удивлюсь, если мне Вадим расскажет, что она и к нему лапы тянула. Ты не дурак. Ты никогда не был дураком. Вот в последней ситуации, да, непроходимый идиот. Ну, а в целом – дураком ты никогда не был. Что ты должен был сказать на вечере?
