Текст книги "Агентство неслыханной щедрости (СИ)"

Автор книги: Анна Ротш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Ноктифер смотрел на эту семейную сцену с немым, ошеломлённым недоумением, словно видел мать впервые. Маэль же наблюдал за всем с тем же каменным лицом, но в уголках его глаз залегла тень глубокой, холодной настороженности.

– Прошу прощения за опоздание.

Все взгляды устремились на неё.

– Ничего, садись, – сказала Лили неожиданно мягко.

– Новая прислуга?

– Некрия, – коротко представила её Лили, не уточняя статуса. – Она помогает с… некоторыми делами.

– Какими интересными делами, должно быть, если к завтраку опаздывают.

Некрия, покраснев, пробралась на место рядом с Ноктифером. Он тут же прошептал сквозь зубы:

– Где ты была?

Но ей было не до него. Она смотрела на Лили, которая, отпив глоток воды, снова повернулась к незнакомке.

– Итак, ты говорила, матушка, о новых рудниках в Хищных ущельях…

– Не меняй тему, дитя моё, – мягко, но неумолимо остановила она её. – Рудники подождут. Я больше интересуюсь… цветами. Слышала, у вас тут целое поле каких-то белых сорняков кто-то изрядно потоптал.

Лили на мгновение замолчала, и её живое выражение слегка померкло, сменившись настороженностью.

– Да, неприятный инцидент. Но Маэль занимается расследованием.

Все взгляды переметнулись на Маэля. Он медленно положил нож.

– Расследование продолжается, – произнёс он ровно. – Вероятно, дело рук кого-то из прислуги или… незваных гостей.

– Какая суета по утрам, – томно заметила незнакомка, обращаясь к Маэлю, но глядя на Лили. – В моём доме слуги знают цену дисциплине. А здесь… цветы топчут, завтрак срывают.

Маэль, чьё лицо было непроницаемой маской, отпил из бокала.

– Дворец готовится к балу, Госпожа Гохия. Некоторая суета неизбежна.

– Ах, да, бал, – она сделала небольшой, изящный жест рукой, будто отмахиваясь от пустяка. – Надеюсь, это зрелище будет достойно потраченных ресурсов. Не правда ли, Унсин?

Некрия, наконец, заметила последнего гостя. Он сидел спокойно, его поза была непринуждённой, но не развязной. Длинные, прямые волосы цвета спелой... Уже видела.

Обычное лицо с тёмными, внимательными... Уже видела.

И тот самый хвост – мощный, светлый, чей кончик… Уже ви-де-ла.

Урок двадцать третий

Накануне второго бала кругом текли слёзы слуг и плавились нервы Маэля. Звенящая дробь молотков и завывание пил; глухие удары переставляемой мебели и пронзительные окрики слуг – всё это за короткий срок превратилось в обыденность. В этой лихорадочной подготовке ощутимо чувствовалось одно – страх не успеть, ошибиться, прогневать.

И лишь один уголок оставался глухим и равнодушным – Полусухое залесье. За высокой стеной, обвитой увядшими плетями чего-то, что когда-то пыталось быть плющом, царила иная реальность. Здесь тишина была не отсутствием звука, а сущностью – тяжёлой, приставучей, наполненной шелестом мёртвой листвы под ногами, похожей на шёпот забытых душ. Нет, они не погибли. Они были рождены такими.

Свет пробивался сквозь кривые, голые ветви, ложась на потрескавшуюся землю искажёнными, дрожащими пятнами – похожими на рассыпанные осколки потускневшего зеркала.

По центральной аллее этого немого мира двигались трое. Их шествие было живой иллюстрацией раздирающих дворец противоречий.

Некрия шла посередине, чувствуя себя живым, трепещущим барьером. Каждый её шаг был осторожен, взгляд прикован к сложному узору корней под ногами – эти тёмные, переплетённые жилы земли казались ей безопаснее, чем то, что творилось по сторонам.

Справа от неё, на расстоянии вытянутой руки и чуть замедляясь на шаг, пылал Ноктифер. Его напряжение было не эмоцией, а физической аурой – от него исходил жаркий, дрожащий гнев, который можно было почти потрогать. Казалось, он сжигал себя изнутри на медленном огне собственного бессилия и ярости. Его обычно выразительные черты были застывшей маской, лишь резкая линия сжатых губ и кулаки выдавали внутреннюю борьбу. Его тёмный взгляд был прикован к спине идущего слева мужчины. Он сверлил пространство между его лопаток с такой неистовой концентрацией, будто силой мысли пытался прожечь в тонкой ткани дыру и достичь сердца.

Унсин же был его полной противоположностью. Его походка была ленивой, почти небрежной, однако в каждом движении читалась скрытая, кошачья грация хищника, абсолютно уверенного в своей территории. Его светлый хвост мягко колыхался в такт шагам – живое воплощение врождённой чистоплотности и превосходства. А на его лице лежала печать безмятежного любопытства. Он водил взглядом по иссохшим стволам, каждый раз находя в них что-то новое.

Он же и нарушил тишину – низкий, ровный голос, звучавший в мёртвом воздухе сада как нечто слишком… живое.

– Нека, меня гложет лёгкое чувство вины, – произнёс Унсин, слегка склонив голову к ней. – Ваши просторы обладают дьявольским талантом затягивать путников в свои серые объятия. Без твоего вмешательства я, наверное, до сих пор бродил бы по улицам, как полный болван, отбывающий наказание за свою невнимательность.

Некрия почувствовала, как холодная испарина выступила у неё на спине. Краем глаза она увидела, как плечо Ноктифера стало каменным. Её же собственная реакция была двойственной: с одной стороны, её охватила неловкость и смущение – Унсин говорил с ней так, будто они были давними знакомыми, навязывая ей роль, которую она не выбирала. С другой – странное, почти спокойствие. В его тоне была лишь вежливая, уверенная благодарность.

– Вы преувеличиваете свою беспомощность, – выдавила она, глядя на корни под ногами. Эти чёрные, перекрученные щупальца, казавшиеся сейчас единственным отблеском реальности. – И любезность вашу тоже.

– Любезность – это целиком твоя прерогатива, дорогая Нека, – легко продолжил Унсин. – Я же лишь невоспитанный родственник, пользующийся чужими добродетелями. И вот, зная твой неизменный альтруизм, осмелился обременить тебя ещё одной прогулкой. Надеюсь, моё скромное общество не слишком утомительно на фоне… иных, более насущных обязанностей?

Ноктифер ответил в пространство перед собой, тихим, шипящим звуком, который был слышен только Некрии и, уже громче буркнул:

– Куда увлекательнее, чем отбиваться от чьего-то навязчивого внимания.

Некрия сжалась от стыда. Унсин же лишь мягко улыбнулся, словно взрослый, снисходительно выслушивающий детскую вспышку.

– О, племянник, не принижай собственной значимости, – тепло отозвался он. – У каждого своя ниша в этом мире. Кто-то изучает его устройство, кто-то… пробует на вкус. Не так ли, Нека?

Некрия молча свернула на узкую, почти заброшенную тропу. Унсин завёл неторопливую речь о выносливости жизни, о том, как подобные деревья в его краях цепляются за голые скалы, и о парадоксе: иногда самое стойкое снаружи оказывается самым хрупким в сердцевине.

Именно тогда, когда сознание Некрии, спутанное тревогой и двойными смыслами, окончательно потеряло связь с окружающим миром, её нога наткнулась на особенно вероломный, наполовину скрытый листвой корень.

Она вскрикнула – коротко, от неожиданности – и её тело беспомощно понеслось вперёд, к колючей груде обломанных ветвей.

Унсин, казавшийся полностью погружённым в свои размышления, среагировал с поразительной ловкостью: его рука метнулась вперёд, чтобы мягко, но уверенно обхватить её за предплечье и остановить падение.

Но Ноктифер не видел угрозы. Он видел вторжение. Чужую руку, протянутую к тому, что в его примитивной ярости уже стало его собственностью. С резким, рычащим выдохом он грубо отшвырнул руку Унсина и встал между ними, широко расставив ноги.

– Не трогай её!

Наступила абсолютная тишина. Даже призрачный шелест листвы замер. Унсин медленно опустил отброшенную руку. На запястье уже алела полоска – след от удара. Но на его лице не отразилось ни боли, ни гнева. Лишь спокойное, глубокое изумление, смешанное с любопытством.

Он несколько секунд молча смотрел на Ноктифера. Затем его взгляд оценивающе скользнул по лицу Некрии, застывшему в маске ужаса, и вернулся к племяннику.

– Мои глубочайшие извинения, – произнёс Унсин наконец, почти шёпотом. – Я, кажется, нарушил некие… негласные границы.

Он сделал крошечную паузу, в которой повисло немое дополнение: если ты вообще способен их иметь.

– Просто… я не узнаю тебя, племянник, – его голос смягчился, стал задумчивым. – Неужели это и есть то взросление, которого с таким нетерпением ждёт твой отец? Или в тебе проросло нечто иное, пока нас не было рядом?

Он не спрашивал прямо. Он лишь очерчивал контуры пропасти, в которую только что рухнул Ноктифер. Его вопрос был спокоен и от этого – в тысячу раз унизительнее.

Ноктифер стоял, дрожа от ярости и нахлынувшего, всепоглощающего стыда. Он видел отражение своего дикого, искажённого лица в непроницаемых глазах дяди. Видел отражённый в них собственный жалкий образ. Он отступил на шаг, спрятав кулаки в карманы брюк.

– Умолкни, – выдохнул он хрипло, уже не крича, но в этом шёпоте была сконцентрирована вся горечь поражения. – Пожалуйста.

Унсин мягко, почти с печалью кивнул.

– Как пожелаешь, – он повернулся к Некрии. Его лицо снова стало вежливым. – Нека, ещё раз прошу прощения за эту… неприятность. Надеюсь, ты не ушиблась?

Он предложил руку, однако Некрия, не глядя ни на него, ни на Ноктифера, молча покачала головой и, осторожно обойдя злополучный корень, сделала шаг вперёд.

На лице Унсина появилось выражение лёгкой, деловой озабоченности, впервые нарушившее совершенное спокойствие.

– Кажется, мне пора, – произнёс он чуть серьёзней, словно только сейчас вспомнил нечто важное. – Как ни парадоксально, меньше суток под этой крышей, а уже скопилось несколько… деликатных вопросов.

Он склонил голову в изящном, но беглом поклоне.

– Нека, ещё раз благодарю за терпение и компанию. Ноктифер… советую смотреть под ноги. Почва здесь весьма коварна.

Заполучив полуулыбку от Некрии, он развернулся и зашагал прочь по правой тропинке. Его светлая фигура быстро растворилась среди безликих стволов, и вскоре от него осталось лишь слабое колебание ветвей да ощущение внезапной пустоты.

И тут Некрии стало страшно. Она стояла, не смея пошевелиться, не смея поднять глаза. Воздух вокруг Ноктифера вибрировал от невысказанной ярости, от унижения, нанесённого ему… Некрией.

Она сделала робкий, почти невесомый шаг назад, инстинктивно пытаясь раствориться и вернуться к шумной безопасности дворца.

Шаг не успел завершиться.

Ноктифер двинулся с той же необузданной скоростью, но теперь в его движениях не осталось и тени сдерживания. Он не схватил её за руку. Он просто наклонился, мощно обхватил её за талию и, не встречая сопротивления в её оцепеневшем теле, резко взметнул вверх, перекинув через плечо, как самую настоящую добычу.

Мир опрокинулся, смешавшись в картинках из его спины в скомканном кафтане, мелькающей земли и танцующих вверх ногами серых крон.

– К-куда?! – выдохнула она, захлёбываясь от неожиданности и нарастающего леденящего ужаса.

– За слухами.

Его голос прозвучал снизу, приглушённый, хриплый и абсолютно неумолимый. В нём не осталось ни капли прежней юношеской неуверенности или сбивчивой горячности.

Он нёсся по саду сметая сухие ветки плечом, петляя между деревьями, уходя от открытых тропинок в самую глухую чащу. Туда, где тени сгущались в почти непроглядную тьму.

Тем временем, в длинных, пыльных коридорах Гостевого дворца царила иная, более холодная атмосфера. Стены здесь, лишённые привычной парадной лепнины, были голы и молчаливы. Единственным звуком был размеренный цокот каблуков по полированному камню и низкий, уверенный шёпот.

Гохия двигалась впереди небольшой процессии. Её платье пожирало скудный свет, струившийся из редких окон, оставляя видимым лишь бледное, властное лицо и безупречную укладку волос. За ней, на полшага сзади словно тень, шла Лили. И если утром за завтраком она сияла редкой живостью, то теперь вся её осанка вновь говорила о внутреннем заточении. Живой огонь в глазах потух, уступив место привычной, ледяной глубине, но в ней теперь плескалась не отстранённость, а подавленное страдание. Она старалась держать подбородок высоко, однако напряжение в уголках губ и слишком прямой взгляд, устремлённый в спину перед собой, выдавали её.

Позади них, на почтительной дистанции, суетилась кучка слуг-гриммов – низкорослых девушек с огромными глазами. Они шарахались от одной тяжёлой двери к другой, распахивая их с тихим скрипом, замирая в ожидании вердикта, и снова замирали, когда Гохия, бросив беглый, оценивающий взгляд внутрь, молча двигалась дальше.

Главный дворец оказался для гостей «внезапно» переполнен – все пригодные апартаменты были либо заняты, либо срочно требовали ремонта, либо были отведены под нужды бала. Это решение, озвученное старшим дворецким с каменным лицом, не сопровождалось внятными причинами. Но внятная причина и не требовалась. Достаточно было желания Владыки.

– Убогость, – наконец произнесла Гохия, остановившись на пороге очередной просторной, но абсолютно безликой комнаты. Её шёпот заполнил пространство лучше любого крика. —Твой супруг, кажется, считает, что гостям достаточно просто стен и крыши над головой.

Лили не ответила сразу. Она вошла в комнату, её лёгкие туфли были неслышны на каменном полу. Она подошла к узкому окну, смотрящему на пустынный дворик.

– У Маэля много забот: бал, безопасность, поставки. Гостевые покои всегда были на втором плане.

– На втором плане, – повторила Гохия, усмехнувшись. Она не вошла внутрь, оставаясь в дверном проёме, как владелица, осматривающая некондиционный товар. – Как, например, твои шрамы, дорогая. Надеюсь, ты всё ещё прячешь их от его глаз?

Лили замерла у окна.

– Это не твоё дело, – отрезала она тихо, но чётко.

– О, всё, что касается моей крови, – моё дело, – парировала Гохия, делая шаг вперёд. – Я лишь беспокоюсь о твоём… положении. Шрамы – напоминание о прошлом, верно?

Её плечи под платьем напряглись. Лили медленно обернулась. В её глазах вспыхнул холодный, жёсткий огонь – не смущения, а гнева.

– Напоминать мужчине вроде Маэля о твоей уязвимости – непростительная глупость. Ты же понимаешь это?

– Безусловно, – холодно отозвалась Лили.

Гохия удовлетворённо кивнула.

– Кстати, о шрамах, – продолжила она, словно переходя к более лёгкой теме. – Я никогда не понимала этой моды… этой странной убеждённости, что они могут украшать. Особенно мужчин. Эти грубые, неаккуратные линии на коже… Разве может это быть привлекательным? Возбуждающим?

Легчайшее презрение тронуло её губы.

– Взять хотя бы твоего Маэля. Уж кто-кто, а внимательный гость успевает заметить, что его собственное тело – сплошное недоразумение. На шее, на руках… Кажется, он коллекционирует их.

Гохия произнесла это с лёгкой, светской насмешкой. Она не просто критиковала эстетику. Она намекала на происхождение этих шрамов – на ту тёмную, жестокую часть Маэля, о которой не говорили вслух. Она напоминала Лили, за кого та вышла замуж. И тонко, очень тонко ставила под сомнение его контроль – если его собственное тело носит следы стольких поражений и ран, насколько прочна его власть?

Лили стояла неподвижно. Из последних сил она контролировала тело. Она чувствовала, как стены безликой комнаты смыкаются вокруг. Гохия снова победила. Снова поставила её на место – не королевы, а челяди. Неравной, уязвимой, несчастной.

– Комната не подходит, – наконец сказала Лили почти безжизненно. – Слишком сыро. Пойдём дальше.

Она прошла мимо, не глядя на неё, и вышла в коридор. Гохия же позволила себе лёгкую, победоносную улыбку, прежде чем выплюнуть напоследок:

– Ты на спрашивала. Но-о-о представляешь – ни од-но-го письма, родная.

Урок двадцать четвёртый

Несмотря на то что был день, в сердце леса царила непроглядная темень. Не просто отсутствие солнца, а его антитеза. Густой полог голых, переплетённых ветвей, словно сросшихся в единый, гниющий свод, не только задерживал свет, но и поглощал его, воруя у мира краски и оставляя лишь оттенки чёрного и серого, что пахли сыростью и тлением.

Ноктифер нёс Некрию без видимой усталости, как некое сокровище или добычу. Его шаги по прелой подстилке были беззвучны и уверенны. Казалось, он знал эту чащу на ощупь, чувствовал её спёртое дыхание сквозь подошвы сапог, петляя между стволами. Его плечо, костистое и твёрдое, впивалось ей в живот, а мир продолжал своё мучительное, раскачивающееся вращение вверх тормашками. Страх, острый и ледяной, начал медленно уступать место густому, тягучему оцепенению, физической тошноте от абсолютной беспомощности и этого неумолимого, монотонного раскачивания. Время в этой черноте потеряло смысл. Оно расползлось, как чернильная клякса.

Наконец он остановился. В кромешной, почти физически давящей тьме Некрия лишь почувствовала изменение в его позе, лёгкое напряжение мышц спины и плеч, передавшееся через его тело ей. Потом его руки – тёплые, сильные, влажные от пота под грубой тканью – обхватили её снова, и он снял её с плеча.

Движение было резким, почти грубым, но в самый последний миг, когда её ноги должны были коснуться земли, в его хватке появилась трепетная осторожность. Он не бросил её, а скорее опустил, как хрупкую фарфоровую безделушку, которую можно разбить одним неловким движением. Её колени, ослабевшие от долгого напряжения, подкосились, мир закачался, и она едва удержалась, ухватившись за что-то шершавое и холодное – ствол поваленного дерева: гигантского, мёртвого исполина, чьи корни, вырванные из земли, застыли в немом, отчаянном крике к невидимому небу.

Он не стал помогать ей оправиться. Он просто отступил на шаг и опустился перед ней на землю. Прямо на переплетение корней, похожих на окаменевшие вены, и сухую, колкую хвою. Она, не в силах стоять, скользнула вдоль шершавой, облупленной коры и села напротив – на валежник. В темноте его лицо было лишь бледным, размытым пятном, но она всем существом чувствовала тяжесть его взгляда – взгляда, который, казалось, видел сквозь мрак и читал её сокровенные, самые потаённые мысли, выворачивая душу наизнанку.

Внутри Ноктифера бушевал ядовитый и колючий монолог, который он не смел озвучить.

«Ты никогда не говоришь моего имени. Никогда. Ты зовёшь меня «Ваша светлость». Или «Ваше Высочество». Или… вообще ничего. Молчишь. А на «ты»… на «ты» перейти – это словно пропасть перепрыгнуть. Неприлично. Невозможно. А ему… первому встречному…»

Некрия молча смотрела на его едва различимый насупившийся образ. И в этой кромешной тьме, словно надсмехаясь над ней, ветви в вышине едва заметно заколыхались от несуществующего ветра, впуская тем самым тусклый, болезненный свет, от которого хотелось зажмуриться.

«Я… я даже подумать не мог о таком. Представить, чтобы из моего рта это прозвучало. Это было бы… кощунством. Воровством! Посягательством на то, что… А он… он сказал это так легко!.. И ты… ты позволила?.. Позволила ему.»

Он не просто злился. Он был осквернён в самой глубине своей уязвимой и незрелой гордости. Его дыхание стало прерывистым.

И тогда он заговорил вслух. Его голос, низкий и хриплый, прозвучал как воплощение того, о чём он только что думал:

–… Как будто имеет право.

Он поднял голову, и в скупом, случайном просвете между ветвями, подобном щели в склепе, она увидела его глаза – широко открытые, горящие болезненным, почти религиозным фанатизмом.

– Никто не может так тебя называть, – прошептал он с горечью, от которой сжалось её сердце. – Никто. Даже я.

Он запустил руку в волосы, схватился за них, будто желая вырвать с корнем назойливую мысль, и тут же выпустил.

– Никто не может к тебе прикасаться. Как выяснилось… – его голос стал ледяным, – даже я.

Правда, которую он так тщетно отталкивал, наконец колом вбилась ему в горло – не смог прикоснуться к ней правильно; не смог назвать её правильно. Он был лишён даже этих воображаемых прав – прав, которые, как ему казалось, должны были принадлежать ему по умолчанию, по рождению, по крови.

Гнев его теперь был направлен не только на неё и на Унсина, но и на самого себя. На свою неспособность быть тем, кем, как он чувствовал, он должен быть. На свою мучительную, невыносимую, всепоглощающую собственность, которая не знала, как себя проявить, кроме как через ярость и запрет.

– Почему молчишь? – его шёпот прозвучал уже без прежней обиды. В нём зазвучала новая нота – холодная, опасная в своей хищной отстранённости. – Тебе нечего сказать? Или ты боишься, что твои слова окажутся такими же фальшивыми, как та улыбка, что ты ему подарила?

Он потянулся к ней. Медленно, величаво, словно из самой тьмы поднималась его тень, поглощая и без того скудный свет.

– Я думал, – продолжил он вкрадчиво. – Я складывал кусочки. Все эти дни. Твои взгляды, движения…

Он наклонился к ней. Его ледяной лоб коснулся её пылающего.

– Ты не служанка. И не фрейлина. Ты… что-то другое.

Сердце Некрии замерло, провалилось в пустоту, а затем взметнулось и забилось с такой неистовой, животной силой, что ей показалось, его частый стук разносится эхом под гниющим сводом леса, выдавая её с головой. Он знает. Не всё, не до конца, но достаточно. Достаточно, чтобы быть смертельно опасным. Для неё. Для всего.

– Ты отталкиваешь и снова приманиваешь, – он говорил подозрительно ласково, и эта ласковость была страшнее крика. – Ты… проводишь время со мной, но не так, как это делали бы другие.

У Некрии перехватило дыхание, в груди всё сжалось.

– Ноктифер… – наконец сорвалось с её побелевших губ имя, которого он так жаждал и так ненавидел в этот миг. Прозвучало оно не как ласка, а как хриплая, беззвучная мольба, как последняя, отчаянная попытка остановить неотвратимое.

Он замолк, услышав его. В густой темноте что-то дрогнуло – может, тень неожиданного триумфа, может, вспышка болезненной, нежной жалости. Но это мгновенно погасло, поглощённое всесильным холодом и обидой.

– Ага, – почти беззвучно произнёс он. – Вот так. По имени. Только когда тебя прижмут к стене. Только когда тебе по-настоящему страшно.

С невероятной, угрожающей грацией он протянул руку. Его пальцы, тёплые, шершавые от земли и нервного напряжения, легли на её щеку, заставив её вздрогнуть всем телом.

– Или, может, мне стоит перейти к пыткам, чтобы разговорить тебя?

Его прикосновение было на удивление нежным, почти ласкающим, однако Некрия зажмурилась, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино.

– Я… я никогда не желала вам зла, – прошептала она. Это была самая чистая и горькая правда, на которую она была способна в тот миг. – Помните это.

– Не желала зла? – лишь тень кривой усмешки скользнула по его губам, которые она скорее угадала, чем увидела. Его пальцы начали медленно двигаться по её скуле к виску. Ты ведь не это хотела сказать.

Он снова попал в цель. Её внутренности сжались от холодного ужаса.

– Или… – его голос наполнился прозрением, – ты просто пытаешься заставить себя в это поверить?

Его слова, тихие и точные, обвивались вокруг правды, душа её.

– Ответь, – приказал он. Его пальцы замкнулись у неё на подбородке, мягко, но неумолимо. – Я заслужил правду.

– Я… я не могу, – выдохнула она, и это тоже была правда. Самая беспомощная из всех. Самая человечная. – Ноктифер, пожалуйста… Умоляю. Я… я не могу тебе этого сказать.

Он замер. Его пальцы на её подбородке дрогнули. Лишь на миг в них появилась прежняя, тщательно скрываемая, ранимая неуверенность, обнажив того испуганного мальчика, что прятался за маской гнева. В тишине, длившейся целую вечность, она слышала, как где-то вдалеке падает сухая ветка, издавая тихий, похожий на последний вздох, хруст.

Он отпустил её. Не оттолкнул. Просто убрал руку. Как убирают что-то безнадёжно испорченное, что уже не стоит ни гнева, ни сожаления, ни внимания.

– Ясно.

Ноктифер отпрянул. Его силуэт растворился в окружающей темноте.

Вцепившись длинными, бледными пальцами в собственные виски, он жмурился с такой силой, на которую был способен, будто силился выдавить из себя саму боль. Некрия же спустилась пред ним на колени и замерла в нерешительности, чтобы протянуть свои руки к его.

– Давай... те…

Она опустила руки себе на колени.

– Я буду честна. В остальном. Обещаю.

В кромешной мгле что-то изменилось. Она услышала, как его дыхание, ровное и тяжёлое, остановилось. Как будто тень, в которую он превратился, замерла в потрясённом изумлении. Пальцы, вцепившиеся в волосы, судорожно разжались.

– Какая сладкая ложь, – прошептал он наконец. – Мне нра…

Внезапным, отчаянным движением, прежде чем страх или холодный рассудок успели наложить вето, она обхватила его лицо ладонями. Кожа его щёк была обжигающе горячей и влажной – от слёз? От пота? Она не видела его глаз в непроглядной темноте, но точно знала, как они широко раскрылись. И тогда, стиснув зубы, она притянула его лицо к своему и прижалась губами к его губам.

Он застыл на миг, совершенно ошеломлённый. Потом из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Его руки метнулись вперёд, не как руки человека, а как клешни, обхватили её бёдра через ткань платья, и с потянули к себе, к земле, в сырость и хвою.

Они потеряли равновесие. Некрия, не ожидавшая такой яростной реакции, с лёгким вскриком повалилась на него, и он, не удержавшись, рухнул спиной на обломки коры. Его руки не отпустили её, а, наоборот, прижали крепче, вжимая её тело в своё.

Поцелуй, начатый как отчаянный жест, превратился в нечто иное – в жадное, взаимное поглощение. Его губы были жёсткими, требовательными, его язык – настойчивым и властным. Он целовал её так, будто пытался выпить её душу. Она отвечала со всей порочной, тёмной страстью, на которую была способна. Впивалась пальцами в его спутанные волосы, в складки грубого кафтана, прижимаясь к нему всем телом.

Его руки заскользили по её спине, нетерпеливо разыскивая шнуровку платья. Движения были неумелыми, дрожащими от ослепляющего, первобытного желания, смешанного с гневом и обидой. Одна рука потянула вниз шёлковый шнур, другая вцепилась в ткань у её плеча, и раздался тихий, щемяще-нежный звук рвущегося шелка. Струйка пахнущего гнилью воздуха коснулась её обнажённой кожи плеча, и она вздрогнула, но не от страха или отвращения, а от чего-то что рванулось из глубин навстречу этому прикосновению.

– Ты… ты понимаешь… – он пытался говорить, но слова путались, тонули в хаосе ощущений. – Здесь… грязно… холодно… Ты… простудишься…

– П-просто, – прошептала она в ответ, сама удивляясь незнакомому голосу. Её собственные пальцы нашли пряжку его пояса и расстегнули её. – Просто… не останавливайся.

Он сорвал с неё разорванное платье. Его грубые от тренировок руки, и в то же время удивительно трепетные, нерешительные, исследовали каждую её новоявленную линию, каждый изгиб и впадину. Она помогала ему, стягивая с него кафтан, запутываясь в рукавах, ощущая под тонкой, пропотевшей рубашкой упругий живот.

Когда холодный воздух леса коснулся их, заставив кожу Некрии покрыться мурашками, он замер под ней. На этот раз в его глазах она увидела не ярость, не торжество победителя, а что-то похожее на священный ужас и безумную, всепоглощающую нежность.

– Нека?

Она не ответила словами. Не могла. Вместо этого она обвила его ногами, чувствуя всей кожей жар его тела, и дрожащей, влажной от возбуждения рукой направила его член.

Он вошёл в неё с тихим, сдавленным стоном, вырвавшимся у них обоих. А потом – только движение. Ритм нарастающий; жар, смешивающийся с пронизывающим холодом земли под голой спиной; хриплое, свистящее дыхание в ухо, в шею; пальцы, впивающиеся во влажную, пахнущую тленом землю и в его мокрые, напряжённые предплечья.

Она не запомнила, когда именно оказалась снизу. Однако чувствовала, что его толчки стали грубыми, отчаянными. Под её бёдрами и спиной захрустели еловые ветки и заскользила сырая, липкая хвоя. Она попыталась замедлиться, смягчить этот натиск, уперевшись ладонями в его грудь, но он, потеряв остатки контроля, захватил её запястья и прижал с силой к земле по сторонам от её головы, всё сильнее пьянея от её сдавленных стонов и от её покорности.

Не контролируя тело, одной рукой, высвободив запястье, она вцепилась ему в мокрые от пота волосы у виска. Другой, дрожащей уже не от страха, а от нахлынувшего, опьяняющего безумия, она нашла основание одного из рогов – шершавое, твёрдое, живое. Он вздрогнул всем телом, замер на миг в движении. Некрия же в момент вновь оказалась сверху.

Она сжала рог в кулаке, обхватила свободной рукой другой. Опираясь на них, она плавно, с невероятным сладострастием приподнялась, чувствуя, как член выскальзывает, оставляя мучительную пустоту, а затем снова, медленно, невыносимо медленно, опустилась на него, приняв в себя всю его длину, до самого предела.

Он закинул голову назад. Обнажил бьющееся горло. И издал сдавленный стон, потеряв заданный им же ритм и позволив ей вести. Теперь его руки сжали её бёдра не для того, чтобы контролировать, а чтобы чувствовать; пальцы впились в неё, помогая ей в этом движении, следуя за каждым её вздохом, каждым содроганием, что пробегало по её телу.

Ноктифер кончил первым, не выдержав этого двойного натиска – её медленных, глубоких движений и собственного неконтролируемого напряжения. С тихим, срывающимся криком, смешанным с рычанием, он вжался лицом в её шею. Его губы судорожно шевелились у неё на плече, но слов не было, был только горячий, прерывистый выдох. Было только дыхание, постепенно успокаивающееся, выравнивающееся, и стук в ушах. Она ещё сидела на нём, чувствуя внутри пульсацию его члена и разлитую теплоту, когда его последний, затихающий крик, породил в гробовой тишине леса другой, чужой звук – быстрые, неуклюжие шаги, треск ломаемых веток и слепящий луч фонаря, режущий темноту.

Свет ударил им в лица, ослепляя и выставляя напоказ всё: её обнажённые, перемазанные землёй бёдра, его руки, всё ещё впившиеся в екожу, её разорванное платье, его растрёпанную одежду. Некрия в ужасе зажмурилась и прижалась лбом к его груди, пряча лицо, и желая провалиться сквозь землю. Ноктифер же резко обернулся за плечо, инстинктивно прикрывая её своим телом.

В просвете между мёртвыми стволами замер один из слуг – старик с обветренным, как кора, лицом, седой щетиной на впалых щеках и топором за потёртым поясом. Его глаза, маленькие и круглые от немого ужаса и неподдельного, леденящего испуга, прилипли к обнажённым фигурам его господина и… чему-то более хрупкому.

– Св… Светлость… я… услышал… крик… подумал, беда… – затараторил он, пытаясь отвести взгляд в сторону, вверх, вниз – и не находя, куда его деть, куда спрятать от увиденного кощунства.

Ноктифер ощерился, его лицо, секунду назад расслабленное, исказилось чистейшей яростью. Его голос прозвучал низко, подчёркнуто тихо, но с такой силой, что перекрыл все шорохи леса:

– Продолжишь пялиться – вырву глаза.