Текст книги "Агентство неслыханной щедрости (СИ)"

Автор книги: Анна Ротш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

– На-а-адо же, – протянула Лили, оглядываясь на дверь, за которой только что скрылись Некрия и Ноктифер. – А я-то думала, что это зазатишье во дворце. А тут, оказывается, целый театр абсурда. И главные роли исполняют те, кого я меньше всего подозревала.

Берта едва заметно приподняла бровь.

– И давно? – Лили повернулась к ней. – Как это вообще… Как вы это допустили, госпожа?

– Я? – Берта выпрямилась. – Ваше Величество, я не нянька и не сводница. Некрия сама принимает решения. Как и ваш сын, кстати. И если вы хотите обсудить их личную жизнь, вам стоит обратиться к ним, а не ко мне.

– О, я обязательно обращусь, – Лили прошлась по кабинету, касаясь пальцами коробок. – Но сначала я хочу понять, как получилось, что своего рода служанка, которую вы лично предложили для работы с Ноктифером, как редкого профессионала, теперь обсуждает с вами свою интимную жизнь, а вы её… – она запнулась, подбирая слово, – …покровительствуете? Поощряете? Или просто закрываете глаза?

– Я даю ей работу, – жёстко ответила Берта. – И крышу над головой, когда это необходимо. И советы, когда она их просит. Всё остальное – её личное дело. Как и ваше, кстати.

Лили остановилась. Повернулась к Берте, прищурилась.

– Моё личное дело?

– Ваше, – Берта выдержала взгляд. – Вы пришли с другим вопросом. И мы его не закончили.

Лили криво усмехнулась.

– Ах да! Развод!.. Я так и не получила информацию, как его провернуть.

– Я сказала. – Берта отошла от стола, прошла в другой конец кабинета, к старому, покосившемуся шкафу. – И повторю. Есть только один способ.

Она открыла дверцу, пошарила внутри, вытащила что-то, завёрнутое в тёмную ткань. Подошла к столу и развернула.

На столе лежал кинжал: тонкий, изящный, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей, и лезвием, отливающим синевой даже в тусклом свете единственной лампы. Не парадное оружие, не игрушка, а вещь, созданная для последнего дела.

– Единственный вариант, – повторила Берта, отступая на шаг.

– На самом деле их два, – сказала Лили, взглянув на переливы стали.

Она потянулась к кинжалу. Пальцы уже почти коснулись рукояти, как Берта резко перехватила её руку и отдёрнула кинжал к себе, прижав к груди, будто боялась, что кто-то схватит его. Лили подняла глаза, полные неподдельного недоумения.

– Вы что это вдруг?

Берта изменилась в тоне.

– Семьсот золотых.

Лили моргнула.

– Что?

– Семьсот золотых – стоимость этого кинжала. Ни монетой меньше.

Лили удивлённо покосилась на кинжал. Семьсот золотых – сумма немыслимая. За такие деньги можно было купить самую популярную лавку в центре города. Или несколько. Или... целый квартал.

– Дорогая игрушка, – протянула она, разглядывая сталь. – Но я согласна. Завтра же пришлю гонца с деньгами.

Она снова потянулась к кинжалу, но Берта отдёрнула руку и сунула кинжал в ящик стола. Захлопнула его, на ключ закрыла.

– Нет денег – нет товара, – отрезала она. – Правила торговли.

– Какие правила? – возмутилась Лили. – Вы сами сказали – единственный вариант. Я согласна. Я заплачу. Что за абсурд?

– Абсурд? – Берта горько усмехнулась. – Ты хочешь говорить об абсурде, Лилиан?

Лили замерла.

– Ты, – Берта повысила голос, – которая пришла ко мне посреди ночи, чтобы спросить, как развестись с мужем, ради которого перекроила себе жизнь. Ты, которая сбежала из дворца по простыням, как героиня дешёвого романа. Ты, которая пряталась в грязном квартале, как нашкодившая девчонка, и подслушивала чужой разговор, чтобы потом устраивать мне допрос с пристрастием. Ты называешь меня абсурдной?

Лили стояла, не двигаясь. На лице её медленно расплывалась улыбка. Не та, королевская и вежливая, которой она награждала придворных, а настоящая – детская.

– Наконец-то, – выдохнула она. – Наконец-то мы можем поговорить, отбросив все эти дурацкие формальности.

Берта, уже открывшая рот для новой тирады, захлопнула его.

– Или мне продолжать называть вас госпожой Бертой? Как же будет лучше,матушка?

Урок тридцать пятый

Работа не шла – она стояла на месте, тяжело дышала, цеплялась за каждую бумагу, за каждую цифру, за каждую секунду, которую можно было прожить, не глядя друг на друга. Они оба старались – он водил пером по строчкам, не видя их, она перебирала листы, не запоминая содержания. Мысли блуждали где-то далеко, возвращаясь к одному и тому же – к тому, что висело между ними.

Он поднимал на неё взгляд, когда думал, что она не видит: короткий, жадный, тут же отведённый. Она ловила его на этом снова и снова – и каждый раз её пальцы замирали на бумаге, задерживаясь дольше, чем нужно, когда он передавал ей очередной документ. Они не касались. Но каждый раз, когда их руки оказывались рядом, время вдруг замирало.

Ноктифер с отвращением отложил перо. Провёл ладонью по лицу, взъерошил волосы, из-за чего Некрия невольно замерла.

– Я не могу сосредоточиться, – хрипло признался он.

– Я заметила, – ответила она тихо. Но не добавила: я тоже.

– Ты… – он начал и замолк. Сжал челюсти, посмотрел в окно и вновь вцепился в документ. – Ничего. Давай дальше.

Некрия смотрела на его напряжённую линию плеч, на пальцы, вцепившиеся в край стола, и ей хотелось спросить, что с ним, но слова застревали в горле, потому что она боялась ответа. Боялась, что он скажет то, что она не сможет услышать. Или – не скажет ничего, и это будет хуже.

Вместо этого она потянулась к следующей папке, лежащей на краю стола. Пальцы скользнули по шершавой обложке, приподняли её – и изнутри, будто живое, выскользнуло что-то лёгкое и жёлтое. Фотография упала на стол, перевернувшись на другую сторону, поэтому Некрия успела увидеть лишь краешек – кусок платья, прядь волос, полуулыбку, такую знакомую и такую чужую одновременно.

Она перевернула снимок пальцами, которые вдруг стали непослушными.

На фотографии был Унсин. Молодой – моложе, чем сейчас, с той же полуулыбкой, которая делала его таким… лёгким. Рядом с ним, запрокинув голову в смехе, стояла Лили. Её волосы были распущены и падали на плечи светлыми, почти прозрачными прядями, платье – простым, без вышивки, без драгоценностей, а глаза – такими живыми, что Некрия невольно задержала дыхание. На этой фотографии не было королевы.

– Что там? – голос Ноктифера заставил её вздрогнуть, и она чуть не выронила снимок.

– Ничего, – ответила она слишком быстро и слишком нервно. Пальцы её дрожали, когда она совала фотографию обратно в папку, будто та жгла кожу. – Просто… старая бумага. Неважно.

Он посмотрел на неё: взгляд его был цепким, и она чувствовала, как он проникает сквозь её притворную невозмутимость, скользит по напряжённым плечам, по пальцам, которые всё ещё сжимали край папки.

– Я думала, – заговорила она слишком просто и свободно, – что нужно будет встретиться с господином Унсином насчёт подарка. Он много путешествовал, видел то, чего нет в наших краях. Может, знает что-то, что подойдёт Владыке.

Ноктифер проскрипел зубами. Пальцы его, лежавшие на столе, почти незаметно сжались в кулак.

– С ним?

– Да, – ответила она, и голос её дрогнул. – Он говорил вчера, что видел вещи, которые…

– Вчера, – перебил он. – Вы говорили… долго.

– Мы просто… – начала она и запнулась, потому что не знала, что сказать. Потому что правда была слишком простой и слишком страшной одновременно.

– О чём вы говорили? – он поднял на неё глаза, полные… страха.

Она сглотнула. Пальцы её, лежавшие на столе, задрожали.

– О т-та-арталетках, – ответила она тихо, почти шёпотом. – О пу-путешествиях.

Он отвернулся к бумагам.

– А потом вы ушли.

– В-вы знали, где мы! – голос её сорвался.

– Я не знал, куда вы пошли, – перо в его руке сложилось во второй раз. – И не знал, вернётесь ли.

Некрия виновато отвела взгляд, хотя Ноктифер в тот момент едва ли заставил себя взглянуть на неё. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление, разжал кулак. Провёл дрожащей рукой по лицу, по волосам, вздохнул глубоко и выдавил:

– Нам нужно работать. Отец ждёт отчёты.

– Д-да, конечно!..

И работа пошла быстрее. Они больше не смотрели друг на друга. Или смотрели, но делали вид, что нет. Только пальцы иногда замирали над бумагой, только дыхание сбивалось, когда их руки оказывались слишком близко, только взгляды, украденные из-под ресниц, обжигали кожу. И когда в дверь постучали, оба вздрогнули. Ноктифер первый поднял голову и нахмурился.

– Войдите.

На пороге появился слуга – молодой грим, с лицом, искажённым испугом, будто он ожидал увидеть здесь кого-то другого. Его взгляд заметался по кабинету: от стола к креслам, от ковра к портьерам, ни на чём не задерживаясь, потому что то, что он увидел, не укладывалось в его понимание.

– Ваше… ваше высочество, – залепетал он, пятясь к двери, будто хотел исчезнуть. – Прошу прощения, я не знал… госпожа Морэн велела передать, что ждёт вас к обеду.

Некрия почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Передай госпоже Морэн, – голос его прозвучал холодно, – что я занят.

Слуга замялся, переминаясь с ноги на ногу, будто земля под ним горела.

– Но она сказала…

– Я слышал, что она сказала, – грубо перебил его Ноктифер, – Ты передашь ей мои слова. А ещё – принесёшь обед сюда. На двоих.

Слуга поклонился так низко, что лоб едва не коснулся колен, и исчез, даже не закрыв за собой дверь.

Некрия подняла глаза: Ноктифер сидел, глядя в пустой проём с лицом, полным раздражения и решимости. Но она видела, как дрожат его пальцы на столе, как подрагивают ресницы, как тяжело, слишком тяжело вздымается грудь.

– Вы не пойдёте? – тихо спросила она.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

– Не сегодня, – ответил он.

Она хотела спросить, что будет завтра или послезавтра. Хотела спросить, не боится ли он, не жалеет ли, не думает ли, что это ошибка – остаться здесь, с ней, когда весь мир ждёт его в другом месте. Но не спросила. Вместо этого она молча взяла следующую папку и открыла её.

Слуга появился с подносом через четверть часа – ни раньше, ни позже, ровно столько, сколько нужно, чтобы оба успели забыть о голоде, но не успели снова погрузиться в бумаги. Он вошёл бесшумно, поставил поднос на край стола, поклонился, пятясь к двери, и опять исчез.

Ноктифер отодвинул бумаги, освобождая место, и пододвинул поднос ближе к Некрии.

– Ешь, – сказал он, не глядя на неё. – Ты ничего не ела с вечера.

– А вы? – спросила она тихо.

– Потом.

Он тоже ничего не ел, оба же пропустили завтрак. Поэтому, когда она, всё ещё колеблясь, взяла тарталетку, чувствовала, как он смотрит.

– Вы тоже должны поесть, – сказала она, когда проглотила.

Он покачал головой, не отводя взгляда.

– Не хочется.

– Вам нужно.

– Довольно.

Она опустила глаза на свои руки, сжатые на коленях, и вдруг поняла, что не может есть одна. Не может сидеть здесь, в этом кресле, за этим столом... Некрия взяла вторую тарталетку, встала, обошла стол и поставила её перед ним прямо на отчёт по северным провинциям.

– Ешьте.

Он в удивлении поднял на неё взгляд, вздохнул, но взял тарталетку.

– Упрямая.

Они ели молча. В какой-то момент он протянул руку, чтобы взять хлеб, и его пальцы коснулись её. Случайно или… Она не знала. Она только чувствовала, как по коже побежали мурашки. Он замер. Она замерла. Но никто не отдёрнул руку.

– Некрия, – позвал он тихо.

– М? – выдохнула она, не поднимая глаз.

– Ты никогда не рассказывала, как оказалась у Берты.

Она вздрогнула. Рука её отдёрнулась сама: она схватила бокал с вином, сделала глоток, не чувствуя вкуса, и поставила обратно.

– Я не хочу об этом говорить, – ответила она, на мгновение взглянув на него. – А вы?

Он поднял голову.

– Что – я?

– Вы никогда не рассказывали. Как вы… как вы стали таким.

Некрия хотела ударить себя по голове.

– Таким? – усмехнулся он. – Каким?

– Таким, – повторила она, не находя слов. – Который… который боится.

Он вздрогнул.

– Я тоже, – прошептала Некрия словно оправдываясь и уводя его от той глупости, что сама же натворила. – Я тоже боялась. И сейчас боюсь.

– Чего?

Она замолчала, потому что ответ был слишком страшным. Потому что если бы она сказала вслух, – это сделало бы её уязвимой.

– Всего, Ваше Высочество.

За окнами начало темнеть. Небо, и без того серое, сгустилось до чёрных красок, и вдруг – первый удар грома. Некрия дёрнулась, выпрямилась в кресле и пальцами вцепилась в подлокотник.

– Ты боишься грозы? – спросил он тихо.

Она не ответила. Только смотрела в окно, за которым небо разрезала молния, и ждала следующего удара.

Ноктифер встал, подошёл к окну и задвинул шторы: в кабинете стало темнее – только лампы на столе отбрасывали тёплый свет.

– Я здесь.

Некрия подняла на него глаза и кивнула.

– Ра-работать, к-кажется… у меня не выйдет.

Он сел напротив, откинулся на спинку кресла и задумался.

– Когда я был маленьким, я думал, что гроза – это когда отец сердится. Так мне однажды матушка сказала. Она не хотела пугать, но я запомнил. И каждый раз, когда гремел гром, я бежал к его кабинету, чтобы проверить, всё ли в порядке. Стоял под дверью и слушал.

Он как-то странно усмехнулся.

– Долго. Пока не переставало.

Некрия задержалась на его странном выражении лица, на мысли, которая не должна была появляться в этом кабинете с этим… Она поднялась из кресла с новым грозовым раскатом. Вздрогнула, – хотя Ноктиферу казалось, что он заметил, как та даже подпрыгнула, и в мгновение вернулась в кресло. Вот только не в своё.

– Я… – начала она, не зная, что сказать.

– Прошу тебя, – только и смог выдавить Ноктифер, глядя на фигуру отца в дверях, и крепче прижимая к себе Некрию. – Останься.

Урок тридцать шестой

Девочка шла по вязкой топи, поэтому каждый шаг давался ей с трудом. Нога увязала в чёрной жиже, которая с чавкающим звуком выпускала её обратно, словно нехотя отпуская добычу. Она то и дело оглядывалась через плечо и так же часто поправляла рыбацкую сеть – слишком тяжёлую для её хрупких плеч, но она не жаловалась. Давно усвоила: жалобы не накормят, не согреют и не спасут.

Она споткнулась о корень, высунувшийся из трясины, будто костлявая рука утопленника. Упала на колени, вымазав дешёвое, но плотное платье. Вытерла ладони о подол – бесполезно, грязь словно въелась в кожу. Поднялась. Сделала шаг. И… почувствовала, как левый ботинок засосало глубже, чем следовало.

Она дёрнула ногой – бесполезно. Трясина держала крепко, с той особенной, неумолимой жадностью, которая бывает только у вещей, что давно ничего не получали взамен. Девочка наклонилась, ухватилась за задник, потянула изо всех сил: ботинок поддался – но вместе с ним из трясины выскользнула и нога, голая, перепачканная, без носка, который остался в чёрной глубине.

Она посмотрела на ботинок в своей руке, потом на второй, ещё на ноге. И, не раздумывая, сняла и его. К груди прижала вместе с сетью, словно это были не старые, разношенные башмаки, а сокровище, которое нельзя оставлять врагу.

Босиком идти оказалось легче. Ноги привыкли к холоду, к острым камням, к корягам, что норовили впиться в пятки. Она шла, не глядя под ноги, – смотрела только вперёд, туда, где за чахлыми кустами угадывался просвет.

Когда она наконец выбралась из болотистых земель, дыхание сбилось: прерывистое оно вырывалось из груди вместе с паром, который тут же таял в сыром воздухе. Она остановилась, упёрлась руками в колени, пережидая, пока сердце перестанет колотиться о рёбра. Потом выпрямилась, убрала с лица прилипшие пряди волос и… увидела.

Перед ней расстилалась небольшая полянка, поросшая частой, тонкой, но невысокой травой. Она была яркой – неестественно яркой для этого мира, где все оттенки стремились к серому, чёрному или болотному. Трава мягко колыхалась под ветром, и девочка, не веря своему счастью, улыбнулась.

Она сделала шаг. Потом другой. Потом перешла на бег, чувствуя, как холодная земля под босыми ступнями сменилась чем-то живым и почти тёплым.

Она забежала в поле, и на первом же шаге её пронзила боль. Подпрыгнула, переступая с ноги на ногу и пытаясь понять, что случилось. Мысль раскрывалась с запозданием – слишком резким был переход от счастья к агонии. Она опустила взгляд: на её бледных стопах зияли порезы. Кровавые, глубокие, они открывались прямо на глазах, будто сама трава, такая мягкая и манящая, превращалась под её тяжестью в тысячи мельчайших лезвий.

Лили вздрогнула, возвращаясь в реальность: ночь, сад, – тот самый, где они с Маэлем когда-то говорили о том, о чём привыкли молчать. Сейчас сад был другим – залитым дождём и оттого размытым и потерявшим очертания. Крупные капли барабанили по земле и по её обнажённым плечам. Гроза бушевала в полную силу. Молнии разрезали небо, оставляя на сетчатке глаз искажённые следы.

Лили сидела на мокрой траве, поджав под себя босые ноги, и смотрела на свои стопы. Ей было жарко. Да, странно и неправильно – жарко под ледяным ливнем, под порывами ветра, трепавшими её мокрые волосы. Жар разливался где-то внутри, от груди к животу, от живота к бёдрам, и она не знала, чем его унять. Вино? Кончилось. Бегство? Не помогло.

Она не сразу заметила его, хотя Маэль не пытался красться. Он просто шёл в своём тёмном камзоле, который уже давно промок насквозь, но, казалось, не замечал этого.

На ходу расправив тяжёлый плащ, он накинул его ей на плечи.

Она вздрогнула от неожиданности. Потом поджала под себя ноги, пряча босые ступни в складках промокшего платья. Посмотрела на плащ, на него, и вдруг… рассмеялась.

– Это было бесполезно, – устало усмехнулась она.

Капли дождя стекали по его лицу без единой попытки задержаться хотя бы на долю секунды.

– Если бы ты подождала меня под крышей, как я тебя просил, ты бы не промокла.

Она с вызовом подняла на него глаза.

– Видимо, я не расслышала из-за грозы.

Он молча посмотрел на неё сверху вниз, как будто пытался прочитать её мысли по движению ресниц.

Недолго думая, Лили поднялась. Плащ соскользнул с её плеч, упал на мокрую землю, но она даже не взглянула на него. Вместо этого она взяла его в руки, подняла и, прежде чем он успел понять, что она делает, накинула ему на голову как капюшон: плащ закрыл его лицо, оставив видимыми только глаза.

– Владыка не должен кашлять перед подданными, – сказала она с той же усталой, но почти ласковой издевкой.

Лили смотрела на него секунду. Другую. Дождь стекал по её лицу, по сомкнутым векам, по губам, которые она приоткрыла, чтобы вдохнуть влажный воздух. Внутри неё что-то замерло, а потом – сорвалось.

Она не отвела взгляда. Не сделала шага назад. Вместо этого Лили с той особенной неспешностью, которая появляется только в моменты, когда уже нечего терять, – подняла руки к вороту платья.

Ночной ливень пронизывал до костей, а ветер хлестал по обнажённым плечам с какой-то жестокой настойчивостью, но пальцы Лили дрожали от… жара. От того, что он смотрел. От того, что она знала – он смотрит. И сейчас в его взгляде не было привычной ледяной отстранённости, с которой он изучал лица придворных или долгие отчёты. Сейчас в нём было что-то живое. То, от чего у неё перехватило дыхание, а в низу живота разлилось тягучее тепло, не имеющее ничего общего ни с грозой, ни с холодом, ни с рассудком.

Первая пуговица поддалась с мокрым щелчком. Вторая – легче, словно ткань сама стремилась освободить её из своего тяжёлого плена. Пальцы скользили по мокрой ткани, путались в петлях, но она не останавливалась.

Платье было тяжёлым. Намокшее, оно липло к телу, обрисовывая каждый изгиб, каждую впадину, каждую линию, которую она так долго прятала под слоями бархата и безразличия. Ткань холодила кожу, но под ней горело. Горело так, что ей казалось – если она не избавится от этой давящей тяжести, она задохнётся.

Последняя пуговица поддалась. Лили резко стянула платье через голову, – и ткань упала на землю с влажным шлепком, оставшись лежать у её ног бесформенной, тёмной кучей.

Она не спешила прикрываться.

Трусики – почти прозрачные, из шёлка цвета слоновой кости, промокшего насквозь и потому прилипшего к телу, как вторая кожа. Сквозь ткань угадывался тёмный треугольник внизу живота и ложбинка.

Чулки – на изящных завязках выше колена. Тонкий шёлк, тоже мокрый, облегал икры, подчёркивая их стройность, и заканчивался кружевной резинкой, которая чуть врезалась в нежную кожу. Завязки – две с каждой стороны – болтались, потеряв форму, и это придавало ей почти непристойный вид.

Лифа не было.

Грудь – обнажённая, бледная, с сосками, затвердевшими от холода – была открыта его взгляду. Капли дождя стекали по её шее, собирались в маленькие лужицы в ямочках над ключицами, а потом срывались вниз по животу, по бокам, по тонкой полоске шёлка на бёдрах.

Капли барабанили по её коже, оставляя на ней блестящие дорожки, и в тусклом свете грозового неба её тело казалось вылепленным из самого гладкого камня.

Маэль выдохнул. Звук вышел почти неслышным – но она его уловила.

Всё это время он стоял, не двигаясь. Плащ, который он накинул на голову, сполз ему на плечи, открыв лицо – с прилипшими ко лбу тёмными прядями, с острыми скулами, с глазами… обезумевшего мертвеца.

Он снял плащ с плеч. Шагнул вперёд. Резко накинул его на неё, скрутил в нём, как в коконе. Эта тёплая ткань, пропитанная его запахом, накрыла её с головой, оставив снаружи только босые ступни, и пряди волос, прилипшие к щекам.

Она не успела возразить.

Он подхватил её, закинул на плечо – легко, будто она ничего не весила. Мир тут же перевернулся: капли дождя забарабанили по её спине и ногам. Плащ сполз, открыв плечо и край груди – но ей было всё равно.

Лили не сопротивлялась. Наоборот – рассмеялась: громко и свободно, как не смеялась, кажется, никогда.

– Сегодня не пятница!..

Урок тридцать седьмой

Раннее-раннее утро понедельника вползло в кабинет Маэля сладкой мутью, которая не столько освещала, сколько подчёркивала глубину теней по углам. День обещал быть отвратительным – даже для этого паршивого места, где понятие «хорошая погода» было таким же чуждым, как понятие «счастливый брак». Но этот понедельник… он изначально начался как долгожданная пятница – с торжества. И торжество это тихо дышало, свернувшись калачиком на руках у Ноктифера, и отказывалось просыпаться даже от нытья собственных костей и затекшей шеи.

Он дремал. Не спал – дремал, балансируя на тонкой грани между явью и сном, где её тепло было единственным «надо», удерживающим его в реальности. Почему не спал? Боялся. Боялся её ухода – того, что, открыв глаза, увидит пустое кресло и остывшие следы её тела. Боялся уронить – случайно дёрнуться во сне, разжать руки, и она, хрупкая и такая невозможная соскользнёт и… ударится. Да, боялся даже собственной мысли, где она исчезнет, а он не сможет найти повода вернуть её обратно.

Он смотрел на руки – свои собственные, обнимающие её, – и чувствовал себя вором, укравшим сокровище, которое не смел даже рассматривать при свете. Пальцы его лежали на её талии, на сгибе локтя, на том месте, где ткань платья была особенно тонкой, и сквозь неё он ощущал жар её тела. Такой… живой. Такой… настоящий. Такой… недоступный.

Он смотрел на её волосы – рассыпанные по его плечу и груди. Они даже на вид пахли… дождём, хотя сам же видел, как она ни шага в ливень за порог не сделала. Ноктифер наклонился – едва-едва, – и украдкой вдохнул этот аромат.

Горло тут же сжалось. Он сглотнул ком, стиснул зубы и отвернулся от её макушки.

Дождь кончился под утро; как и гроза, что полоскала небо багровыми вспышками, утихла, обессиленная, оставив после себя только сырость, тяжесть и тишину. Это тоже было одним из условий, чтобы выпустить её с рук – когда стихнет ливень, когда перестанут сверкать молнии, когда мир вокруг обретёт хоть какую-то видимость покоя. Но Ноктифер, сидя спиной к окну, свято верил в холодную морось, всё ещё бившую землю за стеклом. Или так вынуждал его думать монстр. Да. Тот самый.

Он вырвался из клетки давно – ещё в поле люпинов, ещё в тот первый раз, когда его губы коснулись её шеи, а её тело выгнулось навстречу, ещё до того, как они оба поняли, что случилось. С тех пор монстр не спал. Он не рычал, не рвался наружу, не требовал крови и разрушений. Он просто сидел у распахнутой калитки – терпеливый, голодный, воспитанный до абсурда – и ждал. Ждал, когда она сама сделает шаг. Когда сама решит войти. Или, когда он больше не сможет ждать. Абсурдно ли?.. Но Ноктифер знал: этот день наступит. И боялся его так же сильно, как и желал.

Ручка двери медленно поползла вниз – Ноктифер заметил это сразу. Его веки, до того полуприкрытые, распахнулись полностью, зрачки сузились, фокусируясь на тёмной бронзе, что поворачивалась с почти неприличной неспешностью. Он чуть сильнее приобнял Некрию – не больно, но крепко, будто хотел спрятать её от того, кто стоял за дверью. Нахмурился. Уставился на дверную скважину, откуда вот-вот должно было появиться лицо того, кто осмелился нарушить их тишину.

А когда дверь открылась, первое, что он увидел, – женскую ногу. Дразняще она появилась в дверном проёме, будто её обладательница знала, что за ней наблюдают, и наслаждалась этим знанием. Тонкая щиколотка, изящный подъём, туфля на высоком каблуке – чёрная, лакированная, с острым носком. Нога сделала шаг внутрь кабинета, замерла, чуть покачиваясь на каблуке, и Ноктифер успел заметить, что она почти босая – туфля держалась только на пальцах, и это было… почти непристойно.

Потом появилась рука – ухоженные пальцы с кроваво-красным маникюром, скользнули по косяку, словно проверяя, здесь ли зритель.

Ноктифер хотел было потереть глаза от неверия, – но желание не будить Некрию победило. Он замер, только пальцы на её талии сжались чуть крепче, то ли предупреждая, то ли защищая. Она не проснулась. Только вздохнула во сне, прижалась щекой к его груди, а её тёплое дыхание растеклось по его рубашке.

Когда он вновь перевёл взгляд на дверь, из проёма выплыла Гохия.

Она была в ещё более откровенном наряде, чем обычно – или это был ночной пеньюар? —полупрозрачный шёлк с кружевной отделкой там, где кружево вообще не должно было быть. Халат, накинутый поверх, сползал с одного плеча, открывая бледную кожу и ключицу. Волосы, обычно убранные в строгую прическу, сейчас рассыпались по плечам тяжёлыми, тёмными волнами. Она выглядела так, будто только что встала с постели – и не своей. Увидев за столом не Маэля, она вскрикнула.

Звук был почти девичьим – и совершенно неподдельным. Она прижала ладонь к груди, туда, где вырез пеньюара был особенно глубок, и отшатнулась к двери, закрываясь – собой, руками, этим жестом, который должен был изображать испуг, но выглядел скорее, как неуклюжая попытка сохранить лицо.

– Ваше… – выдохнула она, а в голосе её смешались растерянность, ярость разочарование. – Простите… я…

Она попятилась, споткнулась о порог и исчезла за дверью так же внезапно, как и появилась. Только резкий звук удаляющихся каблуков нарушал утреннюю тишину.

Этот вскрик разбудил Некрию. Она испуганно дёрнулась, её мутные ото сна глаза распахнулись, и в них тут же задребезжала паника. Она не сразу поняла, где находится. Не сразу вспомнила, как здесь оказалась. Не сразу осознала, что всё это время проспала на коленях у Ноктифера.

– Тш-ш-ш, – прошептал он, и голос его был мягче, чем когда-либо она слышала. – Спи. Всё в порядке. Спи дальше.

Но она уже села, уже заозиралась по сторонам, уже пыталась соскользнуть с его колен, и лицо её вовсю горело от стыда.

– Я… простите, – забормотала она, не глядя на него. – Я… мне нужно… привести себя в порядок…

– Некрия.

Она замерла, услышав своё имя.

– Ты прекрасна и так.

Она покраснела ещё сильнее – такой яркой краской, что даже уши заалели. Попыталась встать, опираясь на край стола, но ноги не слушались – затекли из-за вынужденной позы. Она покачнулась, и… он успел поймать её за руку, вот только она тут же её отдёрнула.

– Простите, – выдохнула она снова, отступая к двери. – Это… это дурной тон. Неуважение к королевской семье – выйти в таком мятом платье. Я сейчас… я вернусь…

– Кстати о платьях…

– Я всё верну! – перебила она, не дав ему договорить. – Все платья, которые вы купили. Каждое. До последнего. Я не имела права…

– Я не это имел в виду, – сказал он, но она уже была у двери, уже поворачивала ручку, уже скользила в щель, оставляя после себя только запах тёплого дождя.

Дверь закрылась.

Ноктифер постоял секунду, глядя на неё – на это дерево, на эту ручку, на это предательское пространство, которое отделяло его от неё. Потом со стоном, в котором смешались усталость и отчаяние… рухнул в кресло и уронил лоб на стол.

Удар был таким сильным, что откуда-то со дна столешницы, а может из потайного отделения, которое явно было сделано для хранения самых сокровенных вещей, выпала карточка: маленькая, пожелтевшая, с загнутыми краями. Она скользнула по полированной поверхности и замерла у ножки стола.

Ноктифер поднял голову. Посмотрел на карточку. Взял в руки: это была фотография. На ней две девушки, примерно одного возраста – возраста Некрии, – стояли на фоне какой-то неприметной стены, обнявшись за плечи. Но в этом объятии не было тепла.

Он узнал одну из них сразу: надменный взгляд, острые черты, тот самый изгиб губ, который не предвещал ничего доброго – бабушка, – или как она просила себя называть – госпожа Гохия. Молодая, но уже с этим своим хищным выражением, которое, казалось, было с ней с рождения. Она была одета роскошно – даже на этой выцветшей фотографии было видно, что ткань её платья была довольно редкой, а украшения – ни грамма подделки.

Вторая девушка… Нотифер несколько раз прищуривался на снимок, а в итоге даже подошёл к окну, чтоб разглядеть такие знакомые, но «другие» черты.

Она была одета намного проще – почти бедно, если сравнивать с Гохией, – но с большим вкусом. Простое тёмное платье, без вышивки, без драгоценностей, но сидело оно на ней так, словно стоило, как десять платьев Гохии. Её лицо было бледным, брови – тонкими, волосы – длинными и тёмными, а взгляд… он напоминал ей собственную мать.

Ноктифер перевернул фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было выведено:«Агентство неслыханной щедрости»

Урок тридцать восьмой

Понедельник тянулся чертовски медленно: время, казалось, застыло в этом безрадостном дне, и каждый час длился вечность, а каждая минута – целую жизнь. Некрия шла по коридорам гостевого дворца, то и дело озираясь через плечо, будто ожидала, что из-за каждого угла появится чёрт с этим своим тяжёлым, всевидящим взглядом.

Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле, а в голове царил хаос – обрывки мыслей о том, как она спала на его руках, как он сказал «ты прекрасна», как она… сбежала, сбежала, сбежала...

Она не знала, куда идёт. Просто ноги сами несли её к выходу – туда, где за высокими стенами начинался город, где можно было затеряться среди серых улиц или хотя бы среди серых лиц.