Текст книги "Агентство неслыханной щедрости (СИ)"

Автор книги: Анна Ротш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Ноктифер был над ней. Его тень поглотила свет, лицо, искажённое внутренней борьбой. В его глазах бушевал шторм – голод, долго томившийся в оковах, ярость от собственного бессилия и мучительная, жгучая нерешительность. Цепь самообладания лопнула, но освободившаяся сила не знала, куда ринуться.

Некрия лежала под ним не в силах пошевелиться. Её разум кричал о нарушении всех границ, о долге, о катастрофе. Но тело… тело предательски отзывалось на тяжесть его тела, на жар, исходивший от него. Она не сопротивлялась, но и не отвечала. Была пассивной, затаившейся, как перепуганный зверёк в свете факела.

Его пальцы, всё ещё сжимавшие её запястье, ослабили хватку, но не отпустили. Другая рука медленно, почти робко, коснулась её щеки. Шероховатой подушечкой большого пальца провёл по линии челюсти к подбородку. Прикосновение было неуверенным, вопрошающим.

– Такая холодная, – прошептал он. – И такая… настоящая.

Его рука скользнула ниже, к её шее. Пальцы легли на бьющуюся жилку у основания горла. Он замер, ощущая эту вибрацию жизни, такую хрупкую под его ладонью.

– Попроси, – его шёпот стал ещё тише, ещё более настойчивым. Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её кожи у виска. – Скажи мне остановиться… или позволь идти дальше. Но скажи. Дай мне слово. Любое слово.

Его рука медленно поползла по её плечу, скользнула по рукаву, ощупывая тонкую ткань и дрожь, пробегавшую под ней. Он не спешил. Каждое движение было мукой для него самого – мукой ожидания, мукой незнания. Его пальцы добрались до её талии, легли на неё. Даже через одежду Некрия почувствовала, как они дрожат.

– Я не могу… я не в силах оторваться, – признался он с горькой прямотой, его лоб упал ей на плечо. Он был слаб перед этим влечением, и в этой слабости была страшная сила. – Но я не трону тебя дальше без твоего позволения. Без твоего… желания.

Его губы коснулись её плеча сквозь ткань – несмелое, почти невинное прикосновение, полное такой тоски, что у неё сжалось сердце. Он целовал её платье, её ключицу, её шею – не страстно, а с отчаянной нежностью, словно пытался понять по вкусу её кожи, кто она и что ему с ней делать.

– Скажи «да», Некрия, – его голос прозвучал приглушённо, губами у её уха. – Или скажи «нет». Но разорви эту тишину. Она… сводит меня с ума.

Он хотел её так, что это было физической болью, но какая-то последняя, уцелевшая часть его души цеплялась за идею о её согласии как о единственном спасении. Как о доказательстве, что не всё в этом мире – сделка, притворство и насилие. Что можно чего-то захотеть вместе.

А она молчала. Задыхаясь в океане новых ощущений, в противоречии между запретом и тем тёмным, сладким ответным трепетом, что начинал отзываться в самых потаённых глубинах её существа на каждое его робкое прикосновение.

Некрия чувствовала, как её собственная воля тает под этой осадой.

Он оторвался от её шеи, чтобы снова взглянуть ей в лицо. Ноктифер искал в её взгляде ответ, какого-либо знака. Он видел смятение, страх, но – о, боги – он видел и то, что не было отвращением. Не было сопротивлением. Была та же потерянность, что и у него.

– Ты молчишь, – прошептал он. Его голос был смесью отчаяния и упрямства. – Значит, я ещё не зашёл слишком далеко. Или… ты боишься?

Его рука, лежавшая на её талии, медленно сдвинулась вверх, скользнула по её боку, едва касаясь изгиба под грудью. Некрия непроизвольно вздрогнула. Это был не отпор. Это была реакция. Чистая, неконтролируемая.

Ободрённый, Ноктифер снова склонился к её уху. Его губы почти коснулись мочки, и его шёпот стал горячим, влажным, проникающим прямо в мозг.

– Я хочу слышать твой голос. Хочу, чтобы ты позвала меня. Чтобы ты призналась, что хочешь этого не меньше моего. Что этот голод… он в тебе тоже.

Его пальцы начали стягивать платье с её плеч. Движения были неумелыми, дрожащими, но неотвратимыми.

– Скажи «продолжай», – настаивал он, целуя теперь уголок её губ, её закрытые веки. Его дыхание спуталось с её. – Скажи, что я не один в этом безумии.

Он не лгал. Он не мог пойти дальше без её слова. Это было его последним рубежом, его единственной надеждой на то, что происходящее между ними – не ещё одна грязная игра, навязанная извне, а нечто настоящее, родившееся в этом море люпинов. Но его тело, прижатое к её, его дрожь и жар говорили о том, что терпение его на исходе. Что если она и дальше будет молчать, эта мука разорвёт его на части.

Его взгляд, полный мольбы и вызова, впивался в неё, ожидая. Ждущий, чтобы она либо спасла его, оттолкнув, либо погубила окончательно, уступив. И в этой паузе, в этой томительной, невыносимой тишине, разрываемой лишь прерывистым дыханием и шелестом цветов, Некрия наконец поняла простую и страшную истину: её молчание было уже ответом. Молчаливым согласием. Только ему этого было недостаточно. Ему нужна была её капитуляция, произнесённая вслух. Её соучастие. Он не догадывался, что каждое его прикосновение, каждый шёпот выжгли в ней пустоту, куда теперь хлынуло осознание.

Она не хотела, чтобы он останавливался.

– Ты… боишься, – повторил он, но теперь в его голосе не было отчаяния. Было понимание. И новая, опасная нежность. – Потому что, признавшись, ты уже не сможешь отречься. От себя. От этого. От меня.

Его рука, лежавшая на её боку, медленно, с невероятным усилием воли, оторвалась. Он отстранился всего на дюйм, давая ей пространство, воздух, последний шанс бежать. Но его глаза не отпускали её.

– Я даю тебе выбор, Некрия. Последний. Молчание – это тоже ответ.

Он ждал. Вся его поза была криком этой ожидающей, застывшей надежды. А она… она смотрела на него. На этого юношу, который ломался под тяжестью короны. Который в своей слабости предлагал ей силу.

И тогда, сквозь огонь стыда и ледяной ужас, из её груди вырвался звук. Тихий, хриплый, почти неслышный над шёпотом люпинов. Не слово. Пока ещё не слово.

Стон.

Стон, в котором было и признание, и мольба. Он прозвучал громче любого крика.

И этого было достаточно. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло, уступив место тёмной, бездонной решимости.

– Я понял, – прошептал он.

Ноктифер принял её стон как высшую форму согласия. И когда его губы наконец нашли её губы, это был уже не вопрос, а утверждение. Не исследование, а завоевание. Медленное, глубокое, безжалостно нежное, сметающее последние остатки её сопротивления. Его руки снова обрели силу, но теперь это была сила, направленная не на удержание, а на обладание.

Его руки, уже не дрожа, скользнули под её спину, прижимая её к себе, стирая последние следы холодной земли. Каждый изгиб её тела повторялся в напряжении его мускулов, каждое её прерывистое дыхание находило отклик в его груди. Он целовал её, как утопающий целует воздух, – отчаянно, глубоко, с благодарностью за каждый глоток.

Когда он наконец оторвался, чтобы перевести дыхание, его губы тут же нашли её шею, ключицу, оголённую грудь, оставляя на влажной коже едва заметные следы. Его пальцы довершили начатое – платье пало на землю, и прохладный воздух поля коснулся обнажённой кожи, заставив Некрию содрогнуться. Но тут же его ладони, тёплые и твёрдые, закрыли её.

– Видишь? – прошептал он у её уха. – Это не так страшно.

Он отстранился на мгновение, чтобы сбросить рубашку. Некрия, опьянённая близостью, осмелилась коснуться его. Её пальцы дрожащей ладонью легли на его обнажённую грудь, почувствовали бешеный стук сердца под тонкой, горячей кожей. Он замер, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Она коснулась его. По своей воле.

Он снова накрыл её собой. Свободной рукой Ноктифер дёрнул ткань собственных брюк.

– Скажи мне.

Некрия обвила его шею руками и потянула к себе, отвечая ему новым, более смелым поцелуем. Ответ был в её руках, в её теле, выгнувшемся навстречу, в тихом, сдавленном стоне, который прозвучал, когда он, наконец, вошёл в неё.

Её боль была острой, но быстротечной, растворившись в волне нахлынувшего чувства, такого полного, такого всепоглощающего, что всё вокруг погрузилось в темноту. Его движения были неуверенными, порывистыми, но в них не было ни капли фальши. Ему приходилось учиться на ходу, следуя за её едва уловимыми вздрагиваниями, за тихими звуками, вырывавшимися из её горла.

Ноктифер замер, затаив дыхание, лицо его исказила гримаса наслаждения и мучения от необходимости сдерживаться.

– Боги… – вырвалось у него хриплым шёпотом. – Некрия…

И тогда он начал двигаться. Неспешно, однако уже увереннее, находя свой ритм в гармонии с её дыханием.

Мир сузился до шёпота примятых люпинов, до запаха их смешавшихся тел, до взгляда его тёмных глаз, не отрывавшихся от её лица. И в этом взгляде было изумление. Благодарность. И что-то ещё, что заставило её сердце сжаться от предчувствия беды, смешанного с невероятной нежностью.

Несмотря на близость люпинов к дворцу, в кабинете Маэля пахло влажным камнем. Лили стояла возле огромного шкафа, а её пальцы, тонкие и нервные, рылись в ящиках секретера.

Счета. Донесения. Карты военных кампаний. Отчёты шпионов. Всё на его имя. Всё в его власти. Ни одного конверта с её именем.

Горькая, знакомая пустота разверзлась внутри. Она швырнула пачку бумаг обратно в ящик. Звук громко отдался в тишине. Она облокотилась о холодную столешницу, закрыв глаза, пытаясь заглушить жгучую обиду.

Именно тогда в дверь постучали. Чётко, почтительно, но настойчиво.

Лили вздрогнула. Она отпрянула от стола. Плавным, беззвучным движением скользнула к огромному витражному окну. Лили обернулась к двери, приняв позу созерцательной отстранённости, будто всю эту вечность любовалась видом.

– Войдите, – произнесла она ровно и холодно.

Дверь открылась. На пороге стоял не Маэль, к чему она невольно приготовилась, а слуга, а за его спиной маячила знакомая, вызывающая отвращение фигура. Илвера.

Девушка выглядела раздражённой. Её пятнистая кожа, обычно отливающая жемчугом при искусственном свете, сейчас казалась тусклой и натянутой. В её жёлтых зрачках плескалось недовольство, плохо скрываемое под тонким слоем светского почтения.

– Ваше Величество, – слуга почтительно склонил голову. – Госпожа Илвера просит аудиенции. Она… осведомляется о наследнике. Была назначена встреча.

Илвера сделала резкий шаг вперёд.

– С глубоким почтением, Ваше Величество, но встреча… После… определённых событий прошлого вечера. Было бы крайне невежливо…

– Крайне невежливо, – перебила её Лили ледяным тоном, от которого слуга невольно попятился, – это напоминать королеве о манерах и долге в её же кабинете. Наследник найдёт время для вас, когда сочтёт нужным. Если сочтёт нужным.

В её голосе прозвучала такая отточенная, безличная жестокость, что Илвера на мгновение опустила глаза. Гнев и унижение боролись на её выразительном лице.

Илвера застыла на пороге. Пренебрежение наследника было личным оскорблением, и она не собиралась так просто с ним расстаться.

– Ноктифер, должно быть, очень… занят, – прошипела она.

– Действительно, – согласилась она с лёгкой, почти незаметной усмешкой. – Но ждать в покоях – занятие для служанок. Вы – гостья нашего дома. Почему бы не подождать здесь? Кабинет моего супруга… обладает определённым видом.

Она сделал изящный жест рукой, приглашая Илверу приблизиться к огромному витражному окну. Та, польщённая, несмотря на раздражение, позволила себе заинтересоваться. Она переступила порог кабинета. Её взгляд с любопытством скользнул по мрачным полкам с книгами, по тяжёлому столу, прежде чем устремиться к свету. Она подошла к окну, встав рядом с Лили.

– Виды и правда впечатляют, – произнесла Илвера без особого энтузиазма, глядя на бескрайнее море белых люпинов. – Хотя и несколько… однообразны.

– Однообразие, – парировала Лили тихим, задумчивым голосом, – часто бывает обманчиво. Иногда стоит лишь присмотреться повнимательнее.

Она сама не сводила глаз с поля. Её зрачки, приспособленные видеть в полумраке, уже выхватили знакомые силуэты. Двое. В центре поля, там, где люпины росли особенно густо. Фигуры были далеко, но движения их были слишком… синхронны. Слишком близки.

Илвера, следуя её взгляду, прищурилась. Сначала она видела лишь колышущиеся от ветра цветы. Потом… два размытых пятна. Два силуэта, сливающиеся в один. Светлое платье, что валялось поодаль. Тёмная фигура, склонившаяся над тонкими девичьими ногами. Отчётливый, не подлежащий сомнению ритм.

Кровь отхлынула от лица Илверы, изменив оттенок её кожи на мертвенно-бледный. Её губы приоткрылись в немом крике. Она впилась ногтями в подоконник.

– Это… это… – она не могла выговорить слова.

Лили же не отрывала взгляда. На её лице, обычно столь непроницаемом, расцвела улыбка. Улыбка, полная горького торжества и чего-то, отдалённо напоминающего материнскую гордость.

– Чему вы удивляетесь, дорогая? – прозвучал её голос, тихий и ядовито-мелодичный. Она наконец посмотрела на окаменевшую Илверу. – Вы же не надеялась быть у него единственной?

Илвера затряслась от ярости. Унижение жгло её изнутри.

– Я!.. Я!..

– Разумеется, расскажите, – произнесла Лили обволакивающе-спокойно, почти ободряюще. – Более того, я настаиваю. Расскажите всем.

Илвера замерла. Её ярость сменилась полным недоумением. Она ожидала угроз, попыток замять скандал, но не… поощрения.

– Я… не понимаю, – пробормотала она.

– Что здесь понимать? – Лили ленивым жестом провела рукой по холодному стеклу, будто очерчивая рамку для той непристойной картины, что разворачивалась вдали. – Наследник – тот, кто опускается до своей же служанки, демонстрируя полное пренебрежение к условностям и… изысканному вкусу.

Она видела, как загораются глаза Илверы.

– Это же именно то, чего хочет двор, не так ли? – продолжала Лили, снисходительным тоном учителя, объясняющего очевидное. – Сочные подробности. Пикантный скандал. Это не позор, дорогая. Это – триумф.

Она до конца повернулась к Илвере. Её взгляд стал пронзительным, лишённым всякой маскировки.

– Так что идите. И говорите. Говорите громко, красочно, со всеми деталями, которые вам удалось разглядеть. Или, быть может, вы что-то не рассмотрели?

Последняя фраза прозвучала особенно тихо, но с такой убеждённостью, что Илвера невольно сглотнула. Она смотрела на королеву – на эту холодную, прекрасную женщину, которая только что дала ей разрешение на уничтожение репутации собственного сына, – и в её душе шевельнулось нечто, более сложное, чем злорадство. Почтительный ужас.

Лили снова отвернулась к окну. Сцены на поле уже не было. Фигуры скрылись. Но посеянное зерно дало первые, ядовитые ростки.

– А теперь, если вы всё поняли, вы можете идти, – произнесла она безразлично, словно отпуская служанку. – И не забудьте закрыть дверь. В кабинете сквозняк.

Илвера, ещё минуту назад пылавшая жаждой мести, теперь чувствовала себя не соратницей, а орудием. Мелким, полезным орудием в чьей-то большой, непонятной игре. Она молча, почти по-рабски, поклонилась и вышла, стараясь не шуметь.

Лили проводила взглядом удаляющуюся Илверу, пока та не скрылась в полумраке коридора. В кабинете снова воцарилась тишина. Отстранённость, с которой она наблюдала за скандалом, начала таять, уступая место знакомой, гнетущей пустоте. Она вновь оказалась одна в этом холодном святилище власти её мужа, среди чужих секретов и собственного бессилия.

Её взгляд, блуждая по кабинету в поисках хоть какого-то отвлечения, зацепился за один из нижних ящиков массивного дубового бюро. Тот самый, где она уже тщетно рылась. Один из тонких деревянных ящичков для мелких бумаг был задвинут не до конца. На пару сантиметров он выступал из ровной линии фасада, создавая едва заметный, но раздражающий глаз диссонанс в безупречном порядке кабинета Маэля.

А он никогда не допускал такого. Беспорядок, даже столь незначительный, был для него личным оскорблением. Значит, это сделал кто-то другой. Слуга? Вряд ли, их тренировали до автоматизма.

Лили, движимая внезапным любопытством, смешанным с щемящей надеждой, подошла к столу. Она обвела пальцем выступающий край ящика, ощутив лёгкий слой пыли. Затем, беззвучно, потянула его на себя.

Ящик был почти пуст. В нём лежало несколько запечатанных сургучом пакетов с оттиском канцелярии, – все адресованные «Владыке Мервии», пара заточенных перьев и… одинокий конверт. Он лежал небрежно, в стороне, будто его случайно обронили или поспешно сунули назад, не глядя.

Конверт был простым, из грубоватой бумаги, без сургучной печати. Но на лицевой стороне, выведенным неровным, явно изменённым почерком, стояло одно слово:Лилиан.

Урок девятнадцатый

С каждым новым балом дворец должен был превзойти себя. Таково было негласное, но железное правило, высеченное волею Маэля. Если первый бал стал лишь пробой сил, то второй обязан был явить миру несокрушимую мощь и безупречный вкус его владыки. А потому подготовка началась немедленно, с размахом, вновь перевернув сонное, размеренное бытие обитателей этой позолоченной тюрьмы.

Повсюду метались слуги, подобно тине в болоте. Паркетные доски, которыми застили камень, чтобы уберечь его от царапин, стонали под тяжёлыми колёсами тележек, гружённых бочками с выдержанным вином из дальних виноградников и диковинными плодами, завёрнутыми в мерцающую консервирующую паутину. Воздух густел, превращаясь в видимую взвесь из ароматов: пряной пыли перца и шафрана; едкой свежей краски; приторной сладости засахаренных лепестков и еле уловимого, но въедливого запаха пота.

В этом всеобщем хаотичном танце многое потерялось. Не только несколько ящиков с чёрными трюфелями и бочонок нектара. Рассеялось и внимание. Именно этим объяснялось, почему расследование другого, куда более личного инцидента, безнадёжно буксовало.

На поле белоснежных люпинов зияла откровенная, вызывающая проплешина. Целый участок драгоценных цветов был примят, вырван с корнем и растоптан в бессильной ярости. Это не походило на работу садовника или нелепую случайность. Это смахивало на место ожесточённой схватки. Или же на ложе буйной, неконтролируемой оргии, где страсть обернулась разрушением.

Маэль провёл там всё утро. Лицо его было непроницаемой маской, однако по резкой линии напряжённых скул и едва заметному подрагиванию пальцев, сжатых в замок за спиной, можно было понять: настроение его было чернее самой бездонной пещеры Мервии.

Он допрашивал садовников, бледных и дрожащих, клявшихся, что накануне всё было в безупречном порядке. Он изучал землю, но следы на влажной почве были намертво смазаны и перекрыты множеством отпечатков – и его собственных тяжёлых сапог, и легкомысленных башмаков тех, кто сбежался на его гневный зов.

Эта немыслимая дерзость, совершённая прямо под его носом… Он опоздал на завтрак именно из-за этого, будучи поглощён тщетными поисками хоть какой-то зацепки, хоть слабого намёка на ответ.

Когда он наконец вошёл в почти опустевшую столовую, атмосфера резко переломилась. Лили, уже поднявшаяся из-за стола, замерла на месте, её тонкие пальцы впились в резную спинку стула. Лицо её оставалось, как всегда, бледным и отстранённым, но в глубине зрачков мелькнуло что-то острое – не страх, а скорее звериная готовность к прыжку. Ноктифер, пытавшийся было бесшумно исчезнуть, опустил глаза в недопитый кофе.

Лишь Маэль был в движении. Он не сел. Медленным, неумолимым шествием он приблизился к главе стола, облокотился о тёмное дерево костяшками пальцев и повёл тяжёлым, испепеляющим взглядом по присутствующим.

– Поле люпинов, – произнёс он через силу – Полагаю, вы уже в курсе.

Ноктифер сильнее сжал кулаки под столом.

– А потому, – продолжил Маэль, и тон его стал ещё холоднее, пронзительнее, – я вынужден обратиться к вам. Возможно, кто-то из вас что-то видел. Или слышал. Или… догадывается.

Взгляд его скользнул по лицу Лили, замер на мгновение и вернулся к сыну.

Лили первой нарушила гнетущее молчание. Она не вздрогнула, не засуетилась. Она опустила руки со спинки стула и сложила их перед собой.

– Люпины? – её голос прозвучал отстранённо. – Не всё ли равно? Ты ведь планировал их сжечь.

Она подняла глаза на мужа, и взгляд её был кристально чист, прозрачен, лишён малейшей вины.

– Не имею ни малейшего представления. Мои покои выходят в другую сторону. А в последнее время я редко покидаю их без особой надобности.

Маэль изучающе смотрел на неё. Его пронзительный взгляд на миг смягчился. Он знал, что она лжёт. Или, по крайней мере, утаивает. Но в этой лжи была своя, изощрённая эстетика.

– Да, – произнёс он уже чуть мягче. – Ты действительно редко появляешься в последнее время. Может, стоило бы… прогуляться. Свежий воздух, как ни странно, иногда прочищает сознание.

Лили почувствовала, как что-то провалилось под рёбра. Но лицо её не дрогнуло, оставаясь прекрасной и бесстрастной маской.

– Возможно, ты прав, – ответила она, опуская длинные ресницы.

Она была сыта по горло – и своим тайным знанием, и его реакцией, и той крошечной трещиной в его абсолютном самообладании, образовавшейся из-за клочка растоптанных цветов.

– А ты, Ноктифер? Твои покои расположены ближе. И твои ночные вылазки, как я понимаю, стали куда более разнообразными.

Ноктифер побледнел так, что его кожа почти слилась с белизной крахмальной скатерти.

– Я читал. Весь вечер. Потом рано лёг спать.

Он был ужасным, беспомощным лжецом, – с холодной усмешкой подумала Лили.

Маэль слушал его несколько секунд, и на его лице появилось выражение не столько гнева, сколько глубокого, леденящего душу разочарования.

– Читал, – повторил он без единой интонации. – Как познавательно.

Он не стал допрашивать его дальше. Эта очевидная детская ложь была для него ответом хуже любого признания. Она кричала о слабости, о панике, о полной неспособности управлять даже собственной мимикой. Это было унизительно.

И тут Лили вновь вмешалась. Голос её зазвучал задумчиво, будто она лишь сейчас обдумывала возможные версии.

– Странно, кто бы это мог сделать… – она медленно провела подушечкой пальца по золочёному краю своей чашки. – Цветы уничтожены с таким… ожесточением. Как будто кто-то хотел не просто насладиться уединением, а именно осквернить это место. Выместить какую-то глухую злобу. Может, тот, кто чувствовал себя здесь… нежеланным? Обиженным?

Она не назвала имени. Не бросила взгляд в ту сторону, где мысленно витала разъярённая тень Илверы. И странным оставалось то, что после того инцидента Лили не услышала ни одного нового слуха. Видимо, Илвера решила держать рот на замке, дабы не явить миру всю глубину своего поражения.

Маэль задумался. Версия была приземлённой, бытовой… и оттого правдоподобной. Это вполне укладывалось в логику их мелкого, злобного мирка.

Он кивнул, всего один раз, коротко и резко.

– Я учту.

Инцидент с полем был временно отложен в долгий ящик расследования, но отнюдь не забыт. Его гнев никуда не делся, он лишь приобрёл более холодную и целенаправленную форму.

После того как Маэль покинул столовую, не заметив отсутствие Некрии, Лили поставила чашку с едва слышным, чистым звоном и подняла взгляд на сына.

Ноктифер всё ещё сидел за столом. Только теперь на его лице появилась довольная ухмылка. Ему понравилось. Понравилось быть виновным и при этом непойманным.

Лили же направилась к выходу. Её тихий голос настиг Маэля в самом конце коридора:

– Запланировать прогулку? На какую дату? Через год? Два? Или, быть может, в следующем столетии?

В её словах не было и капли прежней ледяной покорности. Звучала горькая, отточенная годами ирония, смешанная с открытым вызовом.

Маэль, уже собиравшийся свернуть в сторону переговорной, замер. Нехотя он повернулся. Его лицо в полумраке коридора было неразличимо, но сам силуэт, высокий и неумолимый, казался ещё более грозным, чем прежде. Он стоял, словно обдумывая неожиданный, рискованный ход в давно знакомой, изнурительной партии.

Он сделал шаг навстречу. Второй. Маэль в мгновение вернулся к порогу столовой, где Лили застыла в своём немом вызове.

– Нет.

Его взгляд скользнул по её лицу, по сжатым губам, по синеватой тени усталости под глазами, которую не могла скрыть ни одна пудра. И тогда, с движением, которое было одновременно властным и, странным, он протянул ей руку. Просто раскрыл ладонь, словно что-то предлагая.

– Сейчас, – сказал он. – Или у тебя есть иной... план на сегодня?

Триумф? Да, отчасти. Но вместе с ним приползли и страх, и смущение, и та самая, предательская, давно похороненная надежда, что обожгла её изнутри при виде конверта в потайном ящике.

Она медленно, будто сквозь густой сон, подняла свою руку. Её пальцы, холодные и тонкие коснулись его ладони. Он не сжал их сразу. Он позволил им лечь в его руку, ощутив её хрупкий вес, её лёгкую дрожь, которую она отчаянно пыталась скрыть.

– Отнюдь, – ответила она полушёпотом.

Он слегка сжал её пальцы и повернулся, ведя её за собой. Они пошли по коридору – не в сторону парадных залов или ухоженных садов, а вглубь дворца, по тёмным, редко используемым галереям, где их не могли узреть любопытные глаза. Ни сын, поражённый этой немой сценой. Ни слуги. Никто.

Шаги Маэля были тяжёлыми, но его рука, всё ещё державшая её пальцы, не была ни грубой, ни безразличной. Лили кожей ощущала ту редкую, почти неуловимую пульсацию – отголосок того же внутреннего смятения, что бушевало и в ней самой.

Заговорил он первым. О деле. Всегда о деле.

– Подготовка к балу идёт с перебоями. Пропавшие запасы… это симптом. Симптом расхлябанности управления.

Голос его звучал ровно, но Лили, изучившая каждую его интонацию за долгие годы, уловила в нём раздражение, направленное не на неё, а на тот беспорядок, что нарушал безупречное течение их существования.

– У суеты есть свойство затягивать в свою воронку даже самый строгий порядок, – отозвалась она, глядя куда-то в тень арочного свода.

Мысли её то и дело возвращались к конверту. К письму с одной единственной строчкой: «…я приеду».

– Ты сегодня особенно рассеяна, – заметил он, не глядя на неё.

Она вздрогнула, силой возвращая себя в настоящее.

– Прости. Я размышляла о… цветах. О том, как хрупкая красота в миг превращается в хаос. Достаточно одного неосторожного шага.

– Хаос – это отсутствие сильной воли. Или её безобразное извращение, – он замолчал на секунду. Они прошли под низкой аркой, где ему пришлось наклонить голову, и тёмные волосы его на миг коснулись её щеки. – Кто бы он ни был, он проявил волю. Глупую, разрушительную, но волю.

Он произнёс это с каким-то странным, почти уважительным оттенком. Как будто в этом акте бессмысленного вандализма он видел нечто большее, чем просто шалость или месть. Видел немой вызов. И, возможно, это волновало и тревожило его больше, чем он готов был признаться даже самому себе.

– Ты полагаешь, это была не просто слепая вспышка гнева?

– Всё, что совершается под моими окнами – осознанно по определению, – отрезал он.

Они вышли в небольшой, замкнутый со всех сторон дворик – место, куда редко заглядывали даже слуги. Посреди него чахло, борясь за жизнь, бледное дерево с серебристыми листьями. Маэль остановился и наконец отпустил её руку. Он повернулся к ней, и в тусклом свете лицо его казалось высеченным из того же тёмного, неподатливого камня, что и стены дворца. Но глаза… его глаза были живыми. И в их глубине читалось нечто, выходящее за рамки привычного холодного анализа.

– Зачем ты согласилась выйти? – спросил он, глядя ей в глаза. – Не для того же, чтобы предаваться философии о цветах и природе воли.

Лили встретила его взгляд на секунду. Внутри тут же всё сжалось. Он был слишком проницателен. Слишком опасен в своей наблюдательности.

Она выбрала полуправду, приправленную выстраданной обидой.

– Ты сам предложил. Впервые за… я даже не помню, за сколько. Разве можно отказывать Владыке? Да ещё в такой… уникальной возможности созерцать задворки собственного дома.

Она произнесла это с лёгкой, язвительной усмешкой, но в её глазах, возможно против её воли, мелькнула искра жгучего любопытства. К нему. К этому странному, неожиданному порыву.

– Задворки часто хранят больше истин, чем парадные залы, – произнёс он тихо, почти задумчиво. – Здесь можно увидеть то, что обычно прячут за фасадом.

Он сделал шаг ближе, и на этот раз не взял её руку. Он просто стоял, вглядываясь в неё. В узком пространстве между ними вибрировала странная, неловкая близость.

Лили инстинктивно потянулась к рёбрам. Нельзя. Это запретная черта. Нарушение всех договорённостей.

Она сделала едва заметный, но безошибочно понятный шаг назад.

– Сегодня, Маэль, – произнесла она, растягивая слова, – не пятница.

Лили видела, как что-то дрогнуло в самой глубине его глаз. Но он не отступил. Напротив, он сделал ещё один, совсем маленький шаг вперёд, вновь сократив дистанцию, которую она попыталась создать.

– Лестно, что ты столь скрупулёзно чтишь правила, – голос его стал ниже, обрёл новую, хрипловатую нотку, – но иногда даже самые незыблемые из них стоит… пересматривать.

Он говорил это, но в его собственном теле, в этой выпрямленной спине и напряжённых плечах, не было и тени расслабленности истинного нарушителя.

– Нарушать? – она усмехнулась. – Интересная мысль. Особенно если вспомнить, кто именно был инициатором этого… «расписания».

Она видела, как по его лицу, скулам и напряжённому рту, пробежала быстрая тень. Он прекрасно понимал, о ком она.

– Первое, о чём она спросит – не о размахе балов и не о репутации наследника.. – Лили наклонилась чуть ближе, и её шёпот стал шипящим, смертоносным, полным предостережения. – Она вопросит о правилах. О порядке. О незыблемости устоев, которые сама же и заложила в фундамент этого дома.

Она видела, как его челюсть напряглась, скулы выступили резче. Лили сделала движение, чтобы отвернуться и уйти, завершив эту опасную игру. Но он был быстрее. В тот же миг он приблизился к ней сзади, и его лицо, его дыхание уткнулись в её волосы, в нежный изгиб между шеей и плечом.

С невероятным усилием, с болью, рвущей изнутри, она шагнула вперёд, вырываясь из этого мимолётного плена.

– Так что, давай оставим всё как было, – бросила ему последний взгляд через плечо, полный горького торжества и бездонной, копившейся годами усталости. – В конце концов, мы же не хотим, чтобы твоя матушка решила, будто её сын… поддался пагубному влиянию своей супруги?

Урок двадцатый

Берта склонилась к коряге, что валялась у самой канавы, и сунула руку в привычную, скрытую от посторонних глаз ложбинку. Пусто. Лишь сырая древесная труха прилипла к пальцам. Тяжёлый, почти неслышный вздох вырвался из её груди – не досада, а скорее усталое предвидение. Она выпрямилась, поправила кольцо на мизинце, подошла к агентству и уверенной рукой толкнула незапертую дверь.

Берта сбросила тёмный, непромокаемый плащ и неспешно обернулась к внутреннему помещению. Взгляд её мгновенно выхватил из полумрака сгорбленную фигуру на узком диване.