Текст книги "Агентство неслыханной щедрости (СИ)"

Автор книги: Анна Ротш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

– Ты пьешь слишком быстро, – его голос, низкий и ровный, прозвучал прямо у её уха, заставив её вздрогнуть. Он мягко, но неотвратимо взял её бокал из ослабевших пальцев и поставил его на поднос проходящего слуги. – Вино – плохой союзник. Оно крадет контроль, а не дарует силы.

Он посмотрел на неё. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое – не понимание, нет, скорее аналитическая оценка её состояния.

– Лили, – произнёс он, и его протянутая рука в тонкой кожаной перчатке была не приглашением, а приказом, облачённым в светскую форму. – Танец.

Она замерла, её взгляд скользнул с его руки на бесстрастное лицо. Сердце сжалось от горькой насмешки.

– Первый танец королевской четы, – произнесла она тихо. – Как я могла забыть об этой… церемонии.

Музыка сменилась – зазвучали первые, торжественные аккорды королевского павана. Все взгляды в зале, скрытые и откровенные, устремились на них. Лили медленно, с грацией, отточенной годами вынужденного одиночества, опустила свои пальцы на его ладонь.

Маэль повёл её по паркету с безупречной точностью. Его движения были выверенными, лишёнными намёка на лирику или спонтанность. Словно с наступлением ночи на протяжении долгих-долгих лет он оттачивал движения одного единственного танца.

Лили же покорно следовала за ним. Её тело помнило каждый шаг, но душа витала где-то далеко, безучастно наблюдая за этим тщательно отрепетированным спектаклем со стороны.

– Ты сегодня особенно напряжена, – вдруг заговорил он.

Его дыхание не коснулось её кожи, оно будто замерло в воздухе между ними.

– Вся наша жизнь – это вечное напряжение, – она заставила губы растянуться в светскую, безжизненную улыбку.

– Это всё?

Лили в непонимании взглянула на супруга и тут же отвернулась.

– Твоё лицо сейчас говорит больше, чем ты думаешь.

Она дрогнула, едва заметно.

– О чём же… о чём оно говорит?

– О борьбе, – ответил он, выполняя очередной поворот. – Но я не понимаю, с чем ты борешься. Словно с чем-то неизбежным.

Она опустила глаза. Не ответила.

Последние аккорды павана отзвучали, растворившись в гуле голосов. Лили застыла в финальной позе, её рука всё ещё покоилась в руке Маэля, дыхание сбилось от нахлынувшего волнения. Она ждала холодного, церемонного поклона, который поставит точку в этой пытке. Но вместо этого Маэль неожиданно поднёс её руку к своим губам. Затянувшаяся пауза заставила замереть обоих. И тогда Маэль поднял взгляд.

Их глаза встретились. И в его обычно непроницаемом, тёмном взоре она увидела нечто более сложное и пугающее. Глубокое, пристальное внимание. В этом взгляде читался безмолвный вопрос, трезвая оценка и нечто ещё, чего она не могла понять, но что обожгло её душу так, что она резко одёрнула руку.

– Благодарю за… танец.

В ушах стоял оглушительный звон, в глазах плясали тёмные пятна. Лили устремилась прочь с паркета. Шла с вымученной гордостью, но взгляд её был беглым и испуганным, а щёки пылали предательским румянцем. Её пальцы сами потянулись к подносу ближайшего слуги, схватив полный бокал. Из-за резкости движений жидкость брызнула на её перчатки. Испорчено.Всёиспорчено.

Пока она пыталась прийти в себя, Маэль остался стоять на месте, его взгляд медленно скользнул по залу, анализируя обстановку. Найдя сына, он замер.

То, что он увидел, заставило его брови чуть приподняться. Ноктифер полулежал на одном из бархатных диванов, его голова покоилась на коленях у смеющейся девушки с пятнистой, словно у ящерицы, кожей.

В его расслабленной позе, в мутном взоре и небрежной улыбке читалась не наигранная, а самая что ни на есть подлинная развязность.

Оказалось, наследник, соревнуясь в отчаянии с матерью, нашёл свой способ справиться с вечером – и напился ещё до его начала.

Урок шестнадцатый

Маэль наблюдал за сыном с невозмутимым спокойствием. Развязность Ноктифера, его пьяная отрешённость, были тем самым «успехом», которого он добивался, но вид их не вызвал ни удовлетворения, ни гнева. Лишь холодную констатацию факта: метод сработал, но инструмент дал трещину. Наследник не просто играл роль – он ломался под её тяжестью.

Едва заметный жест пальца – и к Владыке немедленно подошли двое стражей в ливреях.

– Наследник переутомился, – произнёс Маэль, его голос был тих, но резал гул зала. – Проводите его в покои.

Стражи склонили головы в безмолвном повиновении.

Тем временем Лили, прислонившись к прохладной спинке трона, залпом осушила бокал, не ощущая ни изысканного букета, ни терпкого послевкусия. Её взгляд, затуманенный вином и тоской, скользнул по залу и замер на знакомой сцене: стражи, приближающиеся к дивану; бледная как полотно Некрия, что-то тревожно шепчущая Ноктиферу; её тонкие пальцы, пытающиеся осторожно высвободить его руку из цепких объятий девушки с кожей то ли ящерицы, то ли рыбы.

Его подняли под руки – безвольную, податливую ношу. Ноги его заплетались, а голова в бессилии склонилась на грудь. Некрия шла рядом, её скромное платье казалось чем-то постыдным на фоне красочных нарядов гостей. А взгляд её был прикован к полу, словно в его трещинах она пыталась найти ответы на не заданные вопросы.

Дорога до покоев наследника промелькнула словно дурной сон, смазанный вереницей слуг и бесконечными коридорами. Слуги бережно уложили тело наследника на кровати и так же безмолвно растворились в полумраке, оставив Некрию одну в центре огромной, погружённой в полутьму комнаты. И вместо гула бала – прерывистое дыхание Ноктифера и бешеный стук её собственного сердца.

Она стояла, не решаясь приблизиться. Её руки бессмысленно теребили складки платья.

Внезапно Ноктифер пошевелился. Он с трудом приподнялся на локте, его глаза, затуманенные хмелем, с трудом сфокусировались на её фигуре.

– У-уходишь? – его голос прозвучал хрипло и разбито.

Некрия сделала нерешительный шаг назад, к двери.

– Н-не уходи… – это была уже не просьба, а мольба, вырвавшаяся из самой глубины его искалеченной души. Он протянул к ней руку, и в этом жесте была такая беззащитная, детская уязвимость, что все её инструкции, весь её долг рассыпались в прах. – П-пожалуйста. Останься. В этой тишине… я слышу их шёпот.

Он не произнёс больше ни слова. Просто смотрел на неё, и в его затуманенном взгляде стояла такая бездонная, неприкрытая тоска, что у Некрии перехватило дыхание.

Медленно, всё ещё сопротивляясь его словам, она сделала шаг вперёд. Пока не оказалась у кровати.

– Я… не уйду, – прошептала она. – Но вам нужно отдохнуть.

Ноктифер слабо улыбнулся, уголки его губ дрогнули.

– Отдых… – он выдохнул чем-то сладким и терпким. – Это когда перестаёшь чувствовать? Н-научи. Я отдам… всё королевство за такой навык.

Он отвернулся.

– Это было отвратительно, – его шёпот был едва слышен. – Глаза. Голоса. Вино. И я… я никогда в жизни не пробовал его до сегодня. И не уверен, что захочу повторить.

Он сжал пальцами переносицу, словно пытаясь выдавить из себя хмельную муть.

– А эти при… прикосновения… Сначала я старался. А потом… потом они сами начали тянуться ко мне. Их руки, их взгляды… Мне было так… Я чувствовал себя грязным.

Некрия слушала, затаив дыхание. Она видела, как он содрогается от отвращения к самому себе.

– А матушка… матушка объявила, что теперь балы будут еженедельно.

Некрия медленно, нерешительно, опустилась на край кровати. Она не смотрела на него, уставившись в свои сцепленные на коленях пальцы.

– Вам не нужно… делать ничего, что вызывает у вас такое отвращение, – прошептала она, сама удивляясь собственной смелости. – Никто не вправе требовать этого.

Он повернул голову. Его мутный взгляд не сразу уловил её силуэт.

– А как же твоя работа?

Некрия подняла на него взгляд, и в её тёмных глазах стояла тихая, безмолвная решимость.

– Вам нужно лишь потерпеть, – сказала она тихо, но твёрдо. – До коронации. А после… после вы сможете снова уйти в тень. Жить своей прежней, затворнической жизнью. Или… – она запнулась, – или создать для себя новую. Такую, какую захотите.

– Потерпеть? – он усмехнулся и снова закрыл глаза, будто от вспышки боли. – С каждым днём мне всё сложнее, Некрия. Всё невыносимее сдерживать себя.

Она подумала, что он говорит о маскараде, о необходимости носить маску. И её сердце сжалось от сочувствия.

– Я знаю. Но вы сильнее, чем думаете.

– О, нет, – он покачал головой. Его рука, лежавшая на одеяле, медленно, почти невзначай, накрыла её сцепленные пальцы. – В этом ты сильно оши… баешься. Я становлюсь всё слабее.

Некрия вздрогнула, но не одёрнула руку. По её щекам разлился предательский румянец, такой яркий, что его невозможно было скрыть даже в полумраке комнаты.

– Ваше высочество… – голос её дрогнул. – Вы… вы пьяны.

– А если бы я был трезв? – тихо спросил он, его пальцы слегка сжали её руку. – Тогда?..

Она опустила ресницы, пытаясь скрыть замешательство, и коротко, с лёгкой, дрожащей усмешкой, выдохнула:

– Если бы вы были трезвы…

На его губах расцвела улыбка.

– Хорошо, – прошептал он, и его пальцы окончательно сомкнулись вокруг её руки, уже не как просьба, а как заявка на владение. – Тог…да я обязательно напомню тебе об этом завтра. На трезвую голову.

Тем временем в бальном зале иллюзия веселья начинала трещать по швам. Лили, отчаянно пытавшаяся затопить в вине и тревогу, и странное волнение от танца с мужем, перешла ту незримую грань, за которой контроль окончательно утрачивался. Её гордая осанка сменилась едва уловимой шаткостью, а в глазах, обычно таких холодных, плясали стеклянные блики. Она поймала себя на том, что слишком громко смеётся в ответ на чью-то плоскую шутку, и тут же замолкла, сжав внезапно вспотевшие ладони.

Маэль наблюдал за этим с того же места у трона, его лицо оставалось невозмутимым. Но когда Лили, потянувшись за очередным бокалом, едва не задела рукой соседний поднос, он бесшумно подошёл к ней.

– Вечер окончен.

Прежде чем она успела что-то возразить или изобразить протест, он одним плавным, уверенным движением подхватил её на руки. Лили на мгновение замерла, ошеломлённая, затем её тело обмякло, а лицо уткнулось в жёсткую ткань его камзола.

Он нёс её по бесконечным, залитым мягким светом коридорам дворца, и эта молчаливая процессия была похожа на странную погребальную церемонию.

Её духи, смешанные с терпким ароматом вина, ударяли ему в голову. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён вперёд, на распахивающиеся перед ними двери её покоев.

Слуги, встретившие их у входа, замерли в почтительных поклонах, не смея поднять глаз. Маэль опустил её на широкую кровать, застеленную свежими шелками. Его движения были точными, лишёнными как грубости, так и заботы – словно он укладывал на место ценный, но доставивший неудобства предмет.

Лили, коснувшись прохладной ткани, приоткрыла глаза. В хмельном тумане она смутно видела его силуэт, возвышающийся на ней.

– Вечер прошёл продуктивно, – вдруг заговорил он. – Слухи поползли. Репутация нашего сына начинает формироваться в нужном ключе.

Неспешно он принялся освобождать её от бремени вечернего величия. Первым упало на бархатную подушку тяжёлое ожерелье, чьи камни ещё хранили в себе холод чужих глаз. Затем, с едва уловимой бережностью, он снял с неё длинные серьги, чьи застёжки оставили на её мочках крошечные алые отметины.

Его пальцы, обычно грубые, скользнули по коже у основания её шеи – мимолётное, прохладное прикосновение, от которого по её спине пробежала мелкая дрожь.

Затем его внимание перешло к шнуровке платья. И здесь Владыка, привыкший развязывать узлы политических интриг и командовать движением армий, на мгновение застыл в недоумении. Замысловатый узел, сплетённый из тончайших шёлковых шнурков, казался хитрее любой вражеской засады. Он изучал его с тихой сосредоточенностью, словно перед ним была карта неизведанных земель.

Не дёрнул, не порвал – а с неожиданной, почти не свойственной ему терпеливостью потянул за шнурок. И вот, последняя петелька поддалась. Ткань, шитая серебряными нитями, с тихим, подобным вздоху, шелестом сползла с её плеч, открыв взгляду хрупкие ключицы и бледную, идеальную кожу. Ту самую, что вновь покрылась предательской рябью.

– Говоря о репутации, – его голос прозвучал тише, почти интимно, пока его пальцы медленно снимали остатки платья. – Моя мать соблаговолила ответить на приглашение. Она будет здесь к следующей пятнице.

Его прикосновение и эти слова создавали жуткий, сюрреалистический диссонанс. Лили застыла, не в силах пошевелиться, её разум разрывался между шоком от этой редкой ласки и леденящим ужасом от услышанного.

– Она всегда с таким... энтузиазмом... посещает наши светские мероприятия, – его пальцы замерли на её шее, чуть ниже линии волос. – Особенно когда есть возможность понаблюдать за мной.

– Она до сих пор уверена, что её первоначальная оценка была верна.

Осталась лишь тонкая ночная рубашка из струящегося батиста в которой так любила засыпать Лили. И тут его методичность дала сбой. Он не нашёл её. Ни в шкафах, ни среди подушек. Минуту он стоял в нерешительности, его идеально контролируемое лицо выдавало лёгкое раздражение, смешанное с чем-то ещё, что Лили, в её опьянённом состоянии, не могла распознать.

Затем, приняв молчаливое решение, он отвернулся от неё. Его пальцы привычными движениями расстегнули пряжку камзола, сбросили его на спинку кресла, затем последовала рубашка из тончайшего тёмного льна.

Ткань сохранила тепло его тела и тот самый сокровенный запах. Не говоря ни слова, он с той же странной бережностью накинул её на плечи супруги. Рубашка была ей велика, поэтому её хрупкая фигура буквально утопала в ней: рукава свисали далеко ниже кончиков пальцев.

Лили сидела, не в силах пошевелиться. Её кожа… его рубашка всё ещё хранила призрачное тепло, таявшее с каждой секундой. Маэль же уже отошёл к двери.

– Спи, Лили, – произнёс он последний приказ на сегодня. – Бал ещё не окончен, поэтому моё присутствие там необходимо.

Он повернулся и вышел, оставив её сидеть с горящей кожей и ледяным ужасом в душе. Этот миг странной, почти нежной ласки был хуже любой жестокости. Маэль показал ей, что способен на большее, но сознательно выбирает не дарить супруге этого.

Урок семнадцатый

Мир Тёмных походил на пирамиду. У основания толпились гримы – те, в чьих жилах звериная кровь бушевала беспорядочно и уродливо, рождая не могучего зверя, а его жалкие обломки. Они были слугами, солдатами, расходным материалом. Лишь единицам удавалось силой или хитростью вырваться из своей касты.

Выше стояли полукровки – плод редких, часто скандальных союзов. В их жилах текла причудливая смесь кровей, дарующая порой неожиданную мощь, но всегда оставляющая на них несмываемое клеймо «нечистых». Они балансировали между мирами, вечными изгоями в глазах одних и предателями – в глазах других.

А на самой вершине, в холодном сиянии неприступной власти, пребывали истинные – чистокровная аристократия. Их звериная сущность – утончённая и могучая. Их кровь – древняя и неразбавленная. Истинные правили, и их власть была столь же неоспоримой, как сама жизнь.

И всё же, даже среди Тёмных существовало одно «но», одно немыслимое проклятие. Существа, чьё существование отрицалось настолько, что их имя редко звучало даже в самых гневных шёпотах. Тениры.

Они не были просто ещё одной кастой. Они являлись чудовищным сбоем самой природы Тёмных.

Тениры не обладали ни силой, ни изощрённой магией. Их единственным «даром» был вечный, ненасытный, животный голод, направленный на саму сущность жизни других. Они пожирали её, высасывая не эмоции, а годы, десятилетия, целые судьбы, оставляя после себя лишь дряхлые, иссушённые оболочки. Они не ведали ни сострадания, ни разума, ни цели – лишь всепоглощающий инстинкт хищника, для которого все прочие Тёмные были лишь лёгкой добычей.

Много веков назад, когда исходящая от них угроза стала слишком явной, Истинные собрали свои легионы и устроили Великую Охоту. Не для истребления – ибо страшились, что насильственная смерть тенира способна высвободить непредсказуемую энергию, – а для вечного заточения. Их сбросили в Бездну, исполинскую подземную тюрьму, запечатанную древнейшими заклятьями, и предали отребья полному забвению. Так само слово «тенир» превратилось в ругательство, в синоним самого низкого и отвратительного паразита.

И именно тениром, этим позорным, немыслимым существом из позабытой легенды, мать Маэля, старая госпожа Морэн, считала Лили.

Для Морэн, чистокровной тёмной, Лили была не просто недостойной невесткой. Она была чудовищем, надевшим изящную маску, вползшим в её род и медленно высасывающим жизнь из её сына. Её человеческая внешность была для Морэн не признаком аристократизма, а доказательством её истинной, уродливой сути – отсутствия какой-либо благородной звериной крови, заменённой сущностью прожорливого паразита.

И теперь эта женщина ехала сюда.

Утренний свет, бледный и безразличный, лениво касался полированной поверхности длинного стола, за которым царило напряжённое молчание, нарушаемое лишь сдержанным звоном серебряных приборов. Завтрак был изысканным, но гнетущая атмосфера делала его безвкусным. Никому, кроме Маэля, еда не лезла в горло.

Он отпил глоток крепкого кофе и поставил чашку с тихим, но отчётливым стуком. Звук заставил всех, кроме Лили, вздрогнуть.

– Итак, – начал он, – первый бал можно считать состоявшимся. С точки зрения достижения поставленных целей – результат неоднозначный, но имеющий определённый потенциал.

Лили, сидевшая напротив, не отрывала взгляда от своей тарелки с фруктами. Её лицо было чересчур бледным, а глубокие тени под глазами красноречиво свидетельствовали о бессонной ночи. Казалось, она не слышала его слов, полностью погрузившись в пучину своих мрачных размышлений.

Ноктифер, напротив, всеми силами старался казаться меньше. Он сидел, сгорбившись, его пальцы нервно теребили складки тяжёлой скатерти. Голова раскалывалась, и каждое слово отца отдавалось в висках новой пульсирующей болью.

Некрия, скромно расположившаяся чуть поодаль, наблюдала за всеми троими, чувствуя себя чужой на этом пиру и одновременно затянутой в самый эпицентр надвигающейся бури.

– Планировалось, – продолжил Маэль, обращаясь в пространство между сыном и женой, – что среди гостей поползут слухи о зарождающемся развратнике, наследнике с порочными наклонностями. Вместо этого, – он сделал короткую паузу, – двор с упоением обсуждает его… неспособность вместить более трёх бокалов крепкого вина.

Ноктифер сглотнул, не в силах оторвать взгляд от тарелки.

– Слух, конечно, менее элегантный, но не бесполезный, – анализировал Маэль. – Пьяница – это тоже определённый тип распущенности. Более примитивный, грубый, но он бросает густую тень на репутацию. Это дискредитирует. А значит, работает на нашу основную задачу.

Последнюю фразу он произнёс с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

– В следующий раз, – Маэль устремил на сына прямой, не моргающий взгляд, лишённый упрёка, но полный давящего ожидания, – тебе следует быть осмотрительнее.

– Я понимаю, отец, – тихо пробормотал Ноктифер.

– Разумеется, понимаешь, – Маэль отломил кусок хлеба. Его внимание плавно переключилось на Лили. – А твой уход был столь же эффектен, сколь и преждевременен. Хотя, должен признать, молва о том, что королеву пришлось унести с бала, добавляет пикантности общей картине семейного упадка. Не самый изящный ход, но… работающий.

Лили медленно подняла на него глаза. В её потухшем взгляде не было ни злости, ни смирения – лишь пустота и всепоглощающая усталость.

– Я рада, что моё недомогание принесло хоть какую-то пользу твоей стратегии, – произнесла она глухо и вновь опустила взгляд.

Маэль изучающе посмотрел на неё, но развивать тему не стал. Вместо этого он снова повернулся к Ноктиферу.

–Твоя наставница, – он коротко кивнул в сторону Некрии, та замерла с кусочком хлеба на полпути ко рту, – сообщила, что ты в целом справился с базовыми задачами. Флиртовал и проявлял интерес к дамам.

Ноктифер лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Одна только мысль о том, что всё это ему предстоит повторять снова и снова, вызывала у него тошнотворный приступ.

– Следующий бал состоится ровно через шесть дней, – Маэль отпил из чашки, ставя жирную точку в разборе прошлого и открывая повестку будущего. – Надеюсь, за это время ты сумеешь… адаптироваться. И отыщешь более сдержанный способ демонстрировать свою «распущенность».

Лили, до этого момента пребывавшая в полной отстранённости, медленно подняла голову. Её взгляд, тусклый и безжизненный, скользнул по лицу мужа, затем задержался на сыне.

– Через неделю, – повторила она без единой интонации. – Как удобно. К тому времени твоя мать уже будет здесь. У неё появится прекрасная возможность лично оценить наш семейный… упадок.

Маэль на мгновение замер, его пальцы судорожно сомкнулись вокруг изящной ручки ножа. Движение было едва заметным, но Некрия, внимательно наблюдавшая за ним, уловила его.

– Визит матери приурочен к началу светского сезона, не более того, – произнёс он куда тише. – И я уверен, она по достоинству оценит все наши усилия по исправлению ситуации.

– О, без сомнений, – горько усмехнулась Лили. Её губы искривились в безрадостной улыбке. – Она всегда невероятно высоко ценила твои «усилия», Маэль. Как, впрочем, и их… закономерные результаты.

В её голосе прозвучал такой неприкрытый намёк, что Ноктифер невольно поднял на неё глаза. Он редко слышал, чтобы мать говорила с отцом в подобном тоне – не гневным, а истощённым.

Маэль медленно отложил нож.

– Результаты, – произнёс он с лёгким ударением, – это единственное, что служит укреплению нашего Дома. Всё остальное – не более чем лишние эмоции. Которым не место за этим столом.

Его слова повисли в воздухе окончательным и бесповоротным приговором. Лили вновь отступила в свою скорлупу, её плечи слегка сгорбились, будто от невидимого удара. Она снова стала мрачной и абсолютно недосягаемой.

– Ноктифер, – шумно поднялся Маэль, – не разочаруй меня.

Он уже был у двери, когда Лили, не глядя на него, произнесла в пустоту:

– Писем не было?

Её голос был плоским, безжизненным, словно она спрашивала о чём-то совершенно незначительном, но каждый нерв в её застывшей позе кричал об обратном.

Маэль остановился. Он не обернулся, его спина – прямая и неприступная – оставалась обращённой к ней.

– Нет, – ответил он холодно, одним словом отсекая любые возможные вопросы. Коротко. Окончательно.

Лили не дрогнула. Она лишь медленно перевела взгляд на свою тарелку. Она не просто отдалилась – она окончательно ушла в себя, в ту внутреннюю крепость, куда не мог дотянуться даже он.

И в этот самый момент дверь бесшумно приоткрылась. Старший слуга, не поднимая глаз, почтительно прошептал:

– Госпожа Илвера почтительно просит аудиенции у его высочества наследника. Желает обсудить… отдельные моменты вчерашнего вечера, которые… были прерваны.

Ноктифера замутило. Воспоминание о прикосновении той девушки, её влажной, пятнистой коже, её хищном, полном намёков смехе – всё это вызвало в нём приступ такого острого, физического отвращения, что он едва сдержал рвотный позыв.

Маэль наконец повернулся. Его взгляд скользнул по бледному лицу сына.

– Прекрасно, – произнёс он. – Полагаю, вчера она рассчитывала узреть не наследника в пьяном угаре, а… нечто куда более распущенное и грязное.

Ноктифер молча кивнул, до боли сжимая кулаки под столом. Он понимал. Слишком хорошо понимал.

И тут взгляд Маэля упал на Некрию. Уловив её напряжённую позу и смущение, он с лёгкой, уничижительной насмешкой бросил:

– На сегодня вы свободны.

Эти слова, обращённые к Некрии, ранили Ноктифера больнее, чем приказ принять Илверу

Лили же беззвучно поднялась. Её движение было призрачным, будто она и не сидела здесь вовсе.

– Глупость, – тихо выдохнула она, и было неясно, кому адресовано это слово – сыну, мужу или самой себе. – Сплошная глупость.

Она вышла, не оглянувшись, оставив после себя лишь шлейф горькой отстранённости. Следом покинул зал и Маэль.

Кивок Ноктифера был едва заметным, скорее угадываемым в воздухе, чем видимым глазу. Он предназначался только Некрии. Ноктифер, не глядя на неё, резко поднялся из-за стола. Его движение было порывистым, выдавшим внутреннюю бурю, которую он отчаянно пытался скрыть под маской показного послушания.

Некрия, всё ещё пылая от услышанного и от того жгучего, тёмного всплеска, что обжёг её изнутри, на мгновение застыла в нерешительности. Зачем он позвал её? Чтобы она стала свидетельницей его унижения? Чтобы наблюдала, как он будет любезничать с той… с Илверой?

Но невысказанный приказ был очевиден. Она встала и молча последовала за ним, отчётливо чувствуя на своей спине тяжёлые, оценивающие взгляды слуг.

Они вышли в прохладную, погружённую в полумрак галерею, и лишь когда массивные двери столовой с глухим стуком закрылись за ними, Ноктифер остановился. Он обернулся к ней. Его лицо, ещё мгновение назад бледное и отстранённое, теперь искажала горькая, почти дерзкая усмешка. В его глазах возродилось то самое «нечто» – коктейль из отчаяния и вызова.

– Отец, – произнёс он хрипло, – вменил мне в обязанность быть более… распущенным.

Он сделал шаг к ней, сокращая и без того небольшую дистанцию. Некрия замерла.

– Но он не уточнил, – Ноктифер наклонился к её уху, – с кем именно я должен это… проявить.

Урок восемнадцатый

Тысячи, десятки тысяч стройных свечей-соцветий колыхались под лёгким движением воздуха, отливая перламутром и серебром. Это была не ухоженная клумба, а дикое, буйное пространство, чья ослепительная белизна резко контрастировала с тёмным камнем стен и свинцовым небом.

Ноктифер шёл молча, его взгляд скользил по люпинам, словно выискивая что-то. Наконец он остановился и, не говоря ни слова, начал срывать цветы. Не срезать, а именно срывать – бережно, у самого основания.

Он выбирал не самые идеальные, а самые живые – чуть наклонённые; с каплями влаги на лепестках; с лёгкой асимметрией, которая показывала неукротимую волю к жизни.

– В тот день, – вдруг заговорил он, не поднимая глаз, – никто не посмел подобрать букет.

Ноктифер сделал паузу, соединяя стебель с уже почти готовым букетом.

– Они завяли… – обернулся Ноктифер через плечо, – уже к утру.

Он встал, протянул букет, и его пальцы, холодные от росы, на мгновение коснулись её ладоней. Некрия уже потянулась принять его, уже почувствовала холод стеблей и головокружительный аромат, но в этот миг он… забрал его обратно.

Ноктифер сделал это легко, почти игриво, отступив на полшага. Букет остался в его руках, свежий и ослепительно белый, словно выхваченный из самого сердца этого призрачного поля.

– Скажите, – его голос прозвучал задумчиво, но в глубине его тёмных глаз что-то шевельнулось, – хороши ли они для прелюдии? Или слишком… невинны?

Он слегка потряс охапкой цветов, и с лепестков слетели крошечные алмазные брызги.

Некрия замерла с протянутыми руками, чувствуя, как жар стыда и чего-то иного, более острого, заливает её лицо.

Он дразнил её. Осознанно, расчётливо. Её сердце, только что смягчённое нежностью, снова забилось в тревожном, сбивчивом ритме.

– Вас наняли, чтобы развеять слухи. Обучить меня… подобающим манерам, – продолжил он. Его тон стал ровнее. В нём появилась новая, дразнящая интонация. – А теперь меня ждёт Илвера.

Он сделал шаг в сторону, как будто собираясь уйти, унося с собой букет и это странное, застывшее мгновение между ними.

– Мне следует идти, не так ли?

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни вызова, ни отчаяния. Было тихое любопытство. Он хотел увидеть её реакцию. Хотел узнать, что происходит за маской профессиональной холодности.

– Исполнить волю отца? Продемонстрировать плоды вашего обучения?

Он снова слегка покачал букетом. Белые люпины казались теперь не символом чистоты, а оружием.

– Это ведь мой долг, Нек-ри-я? – произнёс он её имя нарочито медленно, растягивая каждый слог, словно пробуя его на вкус. – Или… долг может подождать?

Он предлагал. Предлагал ей сделать выбор. Остаться наставником, отправить его к Илвере и наблюдать, как он будет притворяться, испытывая отвращение. Или… или сделать что-то иное. Нарушить правила. Стать не просто свидетельницей, но участницей его маленького, отчаянного бунта.

Он хотел, чтобы она заговорила. Хотел, чтобы она захотела. Не из долга, не из жалости, а из чего-то настоящего, что тлело между ними с того самого первого дня.

Поле белых люпинов молчало. А он стоял, держа в руках букет – и соблазн, и предлог, и единственную нить, которая могла вывести её из лабиринта условностей. В его позе не было напряжения – лишь лёгкая, почти небрежная готовность развернуться и уйти. Уйти к Илвере.

Представить его с той девушкой… мысль вызвала в душе Некрии волну такого горячего, животного протеста, что она едва сдержала вздох.

– В-ваш д-долг… – начала она, и голос её предательски дрогнул. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе твёрдость, ту самую, с которой она когда-то входила в эти стены. – Ваш долг – быть наследником. Но не марионеткой.

Он приподнял бровь, будто увидел то, что надеялся увидеть.

– А разве это не одно и то же? – спросил он мягко. – Наследник и есть самая главная марионетка. Его нити тянут отец, мать, придворные…вы.

Последнее слово он произнёс с лёгким ударением. Он не отпускал букет. Он держал его, как заложника, как часть этой странной, немой торговли, что шла между ними.

– Я н-не… тяну ваши нити, – выдохнула она, и это была правда.

– Нет? – он сделал ещё один маленький, провоцирующий шаг в сторону тропинки. – Тогда скажите мне, Некрия. Скажите прямо. Что я должен сделать сейчас? Исполнить приказ отца и пойти к той, что ждёт в покоях, мечтая о продолжении вчерашнего фарса? Или…

Он замолчал. Ветерок снова пробежал по полю, и белые соцветия зашептали тысячами голосов.

– Или остаться здесь? – закончил он вопрос шёпотом. – С вами. И с ними. – Он кивнул на букет в своих руках. – И пусть слухи ползут какие угодно. Разве это не то самое «грязное» впечатление, которого от меня ждут?

Ноктифер загнал её в угол. Логически безупречный, чудовищный угол. Но в его глазах она видела не только расчёт. Видела ту же уязвимость, что и прошлой ночью. Видела вопрос. Он спрашивал разрешения. Разрешения быть… слабым.

– Л-люп-пины не для прелюдии. Они для… обещания. А что касается урока… – её губы тронула едва заметная, дерзкая улыбка, впервые за всё время, проведённое во дворце, – то, п-пожалуй, самый важный урок для наследника – это умение отличать игру от реальности. И выбирать то, чего он хочет по-настоящему. А не т-то, чего от него ждут.

Твёрдость в голосе и её попытка отступить стали той последней каплей. Когда она сделала шаг назад, его рука метнулась вперёд, железной хваткой обхватив её запястье. Белый букет взметнулся в воздух и рассыпался дождём лепестков, когда Ноктифер, не сдерживая силы, потянул её к себе. Мир опрокинулся в вихре белых вспышек и хмурого неба. Спину её мягко, но неумолимо приняла упругая, прохладная перина из стеблей и цветов. Воздух вырвался из её лёгких с тихим, беспомощным стоном.