Текст книги "Агентство неслыханной щедрости (СИ)"

Автор книги: Анна Ротш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Ни тени удивления, ни искусственной жалости. Лишь в уголках её глаз, на миг тронутых накопившей усталостью, залегли лучики мелких морщин. Она проследовала к своему массивному письменному столу, молча достала из ящика тяжёлую, окованную медью бухгалтерскую книгу. Шорох раскрываемых страниц нарушил тишину опередил её голос – лишённый всякой эмоции.

– Стоит перепрятать ключи, – произнесла Берта, не отрывая глаз от колонок цифр. – Не считаешь?

В сознании Некрии вспыхнул ослепительный кадр. Поле люпинов, залитое лунным серебром, превращённое в море дрожащих теней. Его внезапное материализованное присутствие за спиной, резкие, почти грубые захваты его рук, вступавшие в разительный контраст с нежностью, с которой его губы коснулись её шеи. Хруст ломающихся стеблей – тихий, похожий на чей-то сдавленный вздох – и густой, пьянящий аромат, вырвавшийся на свободу. Белые лепестки, прилипшие к её коже, как звёзды, пригвождённые к ночному небу. И страх – острый, восхитительный, опьяняющий.

Некрия сжалась в комок ещё сильнее, словно пытаясь стать невидимой.

Берта поставила на стол массивную хрустальную чернильницу, выровняла гусиное перо. Затем, наконец, подняла на девушку глаза.

– Ну, и насколько всё плохо?

Новая вспышка. Его шёпот, горячий и сбивчивый, среди бесконечных рядов томов в потёртых кожаных переплётах. Дыхание на её ухе, пока его пальцы, уверенные и нетерпеливые, путешествовали под складками платья, обжигая кожу на бёдрах.

Некрия до боли закусила губу, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино.

Третья вспышка. Кладовка с провизией, куда они ворвались, спотыкаясь и задыхаясь от смеха и неукротимой страсти. Тёмное, тесное пространство, пропитанное запахами ржаной муки, сушёных яблок и старого, сырого дерева. Он прижал её к грубой стене, а её руки, всё ещё цепко державшие злосчастный ящик с чёрными трюфелями, сами собой обвили его шею. Ящик грохнулся на пол, рассыпая всё его содержимое, но им уже не было до этого дела.

Голос, когда он наконец вырвался, зазвучал неестественно-легко:

– Не… не то чтобы совсем катастрофично…

Слова прозвучали глупо, фальшиво и по-детски наивно даже в её собственных ушах. Она попыталась вымучить улыбку, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса, больше похожая на маску страдания.

Берта не моргнула. Она отложила перо в сторону, сложила на столе руки с тонкими, сильными пальцами.

– Нека, – произнесла она строгим тоном. – Это начинает приедаться. До тошноты.

И тут Берта увидела полное, бездонное опустошение. Глаза Некрии, казалось, стали огромнее, потемнели от немого ужаса и непрожитой усталости. В них было всё – смятение, всепоглощающий стыд, отчаянная, дикая привязанность и леденящий душу страх. Это был взгляд загнанного в тупик зверя, который наконец осознал, что загнал себя в эту ловушку собственными лапами. И она видела этот взгляд раньше. Единожды.

Берта ничего не сказала. Она лишь тихо, с едва слышным шипящим звуком выдохнула воздух через нос. Не вздох сочувствия, а короткий, резкий выдох – звук предельного, сухого недовольства и глубокого разочарования.

Её тонкие, всегда поджатые губы сжались в ещё более жёсткую, бескровную линию.

Она отвернулась, снова взяла в руки перо, будто возвращаясь к единственному понятному и предсказуемому миру цифр, долгов и товаров.

Некрия опустила глаза. Она была здесь, в условной безопасности. Но чувствовала себя более обнажённой, уязвимой и запятнанной, чем вчера в объятиях человека, который мог одним словом разрушить её жизнь.

– К слову, – произнесла Берта так, словно сообщала о задержке поставки канцелярского сургуча, – у входа дежурит твоя тень.

Некрия вздрогнула. Он здесь. Ждал её. После всего. Смесь радости и паники накатила на неё, однако она яростно, со всей силой воли подавила её в себе, как гадюку под каблуком.

– Я… я не могу с ним сейчас, – выдавила она почти умоляя. – Вчера… Я не хоте… Нет, я хотела, но… Бер!..

– Я не буду напоминать о твоих непосредственных обязанностях, – отрезала она. – Так что или работай и закругляйся с этими сантиментами или свободна.

– Я понимаю, – прошептала Некрия.

– Тогда разберись с этим, – кивнула Берта, возвращаясь к своим бумагам. —Аккуратно.

Некрия беззвучно поднялась и скользнула не к главной двери, откуда доносился смутный уличный гул, а вглубь помещения, к узкой, неприметной дверке, обитой прогнившими деревяшками. Та вела в крохотный, заваленный ящиками дворик для разгрузки, а оттуда – в спасительную паутину серых переулков.

Задний двор пах тиной, застоявшейся в дренажной канаве. Некрия жадно вдохнула этот грубый воздух, пытаясь очистить лёгкие от духоты агентства и терпкого, горьковатого привкуса собственного стыда. Она быстро прошла по узкому проходу, выложенному скользким булыжником, и вышла на соседнюю улочку – грязную, усеянную обрывками газет и гниющими овощными очистками.

И тут же столкнулась с кем-то.

Не с силой, а скорее с лёгким, неожиданным касанием плеч. Она отшатнулась, бормоча извинения, и подняла взгляд.

Перед ней стоял незнакомец. И он был… иным. Настолько иным, что на мгновение Некрия забыла и о Ноктифере, и о Берте, и о побеге, словно её вырвали из потока времени.

Во-первых, волосы. Длинные, ниспадающие идеально прямыми, тяжёлыми прядями почти до пояса, они были цвета спелой пшеницы, отливая на бледном утреннем свете нездешним, холодным золотом. Такой цвет был не просто редкостью – он был аномалией, почти вызовом в их мире, где господствовали оттенки меди, баклажана, иссиня-чёрного и пепла. Это выглядело неестественно, как вспышка настоящего солнца в подземном царстве.

Во-вторых, хвост. Длинный, мощный, мускулистый, покрытый такой же светлой, короткой, будто бархатной шерстью, он медленно, с почти кошачьей, врождённой грацией извивался за его спиной. Самое поразительное было не в нём самом, а в том, как незнакомец его держал – кончик висел в миллиметре от касания грязных, заляпанных камней мостовой, но не опускался до конца. Казалось, он обладал абсолютным, врождённым чувством равновесия и почти маниакальной чистоплотности даже посреди этого убожества.

Незнакомец был широкоплеч, строен, одет в простой, но безупречно сшитый из добротного сукна дорожный плащ без лишних пряжек и украшений. И лицо… лицо не было ни откровенно красивым, ни уродливым. Обычные, довольно тёмные, почти чёрные глаза, прямой, уверенный нос, крепкий, волевой подбородок. Ничего отталкивающе-хищного. Он не выглядел опасным. Он выглядел… потерянным. С лёгкой, искренней досадой во взгляде, созерцая окружающие его однообразные безликие стены.

– Прошу прощения, – его голос был низким, приятного тембра, без характерного для Мервии гортанного акцента. – Я, кажется, окончательно заблудился в этом вашем лабиринте. Все улицы словно близнецы-уродцы.

Некрия, всё ещё оправляясь от неожиданности, машинально кивнула.

– Да… здешние кварталы славятся тем, что сбивают с толку даже коренных жителей.

– Не сочтите за наглость, но не могли бы вы указать путь к главной площади? – спросил он вежливо.

В его несколько старомодной, чуть церемонной манере сквозила учтивость, давно вышедшая из моды в Мервии.

– Конечно, – живо отозвалась Некрия. – Мне как раз по пути в ту сторону. Пойдёмте, я вас провожу до первого перекрёстка.

Лёгкая, искренняя улыбка тронула его строгие губы. Он слегка, почти незаметно склонил голову.

– Вы невероятно любезны.

Они пошли. Некрия шла быстро, почти торопливо, используя незнакомца как живой щит, как благовидное оправдание для своего движения прочь от агентства. Она краем глаза следила за округой, готовая в любой миг метнуться в подворотню, если заметит хоть намёк на знакомый силуэт. Её спутник шагал рядом ровным, неутомимым шагом, его хвост продолжал своё гипнотическое, парящее над грязью движение. Он не докучал расспросами, не пытался навязчиво завязать беседу, лишь изредка бросал задумчивые взгляды на мрачные, обшарпанные фасады.

– Вы не местный.

– Наблюдательны, – ответил он, и в его ровном голосе снова мелькнула тень той же спокойной досады. – Совершенно верно. Я здесь проездом. Ищу… одно весьма специфическое заведение. Но, похоже, карты, которыми я руководствовался, безнадёжно устарели.

Они вышли на более широкую, оживлённую улицу.

– Вон там, – указала Некрия, останавливаясь. – Идите прямо, никуда не сворачивая, затем налево у старого бронзового фонтана с воронами.

Он остановился рядом. Его тёмные глаза внимательно, без намёка на назойливость рассмотрели её лицо. Взгляд был спокойным, оценивающим, но не угрожающим.

– Благодарю вас. Вы избавили меня от многих часов бесцельного и утомительного блуждания. – Он снова сделал тот лёгкий, почти придворный, отточенный поклон. – Позвольте хотя бы узнать имя моей прекрасной спасительницы?

– Нека, – выпалила она, не моргнув глазом. – Удачи вам в поисках.

– И вам, Нека.

Некрия обернулась и почти побежала в противоположном направлении, сердце её колотилось уже по новому поводу. Она избежала Ноктифера. Она была свободна. Но назойливое, холодное ощущение, что за ней пристально наблюдают, не покидало её вплоть до возвращения во дворец.

Некрия почти бежала по бесконечно длинным, знакомым тропам. Сердце колотилось, как пойманная птица в тесной клетке, – от бега, от постоянного, изматывающего ожидания, что из-за каждой тёмной колонны, из каждой ниши появится он. Ноктифер.

Её скромные покои казались в тот миг единственным спасением. Она влетела внутрь, с силой захлопнула за собой тяжёлую дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь собственным телом удержать натиск всего враждебного внешнего мира. Глаза её закрылись. Глубокий, сдавленный, почти стонущий вздох вырвался из груди – гремучая смесь облегчения, смертельной усталости и накопившегося нервного напряжения. На одно единственное драгоценное мгновение тишина и знакомый успокаивающий запах окутали её, сладостно обещая забвение.

И в этот самый миг раздался стук.

Чёткий, размеренный, абсолютно лишённый робости или нетерпения. Твёрдый звук костяшек о массивное дерево.

Всё внутри Некрии сжалось. Он выследил её. Он пришёл сюда за объяснениями, за продолжением, за чем-то, к чему её душа и тело были сейчас совершенно не готовы. По лицу разлился предательский румянец стыда и страха, а в животе похолодело и свело судорогой от дурного предчувствия. Она оттолкнулась от двери, дрожащими пальцами поправила растрёпанные бегом волосы, сделала ещё один, глубокий вдох. Надо открыть. Надо выдержать его взгляд. Надо что-то сказать.

Она протянула руку к холодной дверной ручке, повернула её и распахнула дверь настежь.

На пороге стояла не высокая фигура наследника. Там была Лили.

Её тёмные, бездонные глаза, лишённые всякого человеческого выражения, были прикованы к лицу Некрии. В них не читалось ни немого гнева, ни праздного любопытства – лишь та привычная, непроницаемая, утомлённая до самого дна души отстранённость, которую она носила как вторую, неснимаемую кожу.

Они уставились друг на друга через порог. Взгляд Лили скользнул по скромному, местами неопрятному беспорядку за спиной девушки; по бледному, застывшему в маске испуга лицу Некрии, и вернулся, вонзившись ей прямо в глаза.

– Могу ли я наконец-то пройти? – спросила она. – Хотя, полагаю, для королевы ответ и так очевиден.

Вопрос не требовал и не ждал ответа. Она уже переступала порог, даже не дожидаясь реакции. Её лёгкое, почти бесшумное движение заставило Некрию отступить вглубь комнаты, уступая пространство.

Лили прошла в глубь комнаты. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по знакомым убогим предметам и на миг задержался на глубоком кресле.

Она медленно, с королевской грацией опустилась в него. Поза её была полна изящества. Когда она подняла глаза на Некрию, та вновь замерла. Этот взгляд – пронзительный, бездонный, наполненный скрытой одержимостью и абсолютной, не терпящей возражений властью – был до мурашек знаком.

– На следующей неделе у Маэля день рождения, – произнесла Лили. – У меня был… приготовлен подарок. Но слуги, по своей непростительной, вопиющей глупости привели его в негодность. Создать что-либо достойное за такие ничтожные сроки я не в силах.

Она сделала тонкую, театральную паузу.

– Мне необходима помощь. В конце концов, агентство твоей госпожи, как мне известно, берётся за любую, самую щекотливую работу, не так ли? «Всё подряд», – язвительно повторила она чьи-то чужие слова.

Некрия почувствовала, как внутри что-то ёкнуло – надежда быть полезной. Отвлечься от хаоса в своей собственной голове, от навязчивых, порочных воспоминаний. Уйти с головой в дело, раствориться в привычной, комфортной роли исполнителя, а не быть участницей опасной, ведущей в пропасть игры.

– Да, конечно! – её голос прозвучал чуть громче и звонче, чем нужно, выдав нетерпение и желание угодить. – М-мы можем… о, существует же множество изысканных вариантов! Редчайшая древняя рукопись, антикварное церемониальное оружие … А может, старинную карту неизведанных земель? Или…

– У меня уже есть идея, – мягко перебила её Лили. Сложила руки на коленях, сплела почти прозрачные пальцы в тугой замок. – Не нужно ломать голову. Мне необходимы кое-какие бумаги. Для формальности. Чтобы всё было… чисто.

Некрия, ещё окрылённая возможностью действовать, радостно кивнула. Мысли её уже бежали вперёд, рисуя образы дорогого пергамента, сложных печатей…

– Госпожа Берта – второй специалист по документам во всей Мервии! – с неподдельным, почти гордым энтузиазмом выпалила она. – Скажите, какие именно бумаги потребуются? Дарственная на владение?

Лили откинулась в кресле, и в этом небрежном, усталом движении была какая-то нечеловеческая, исчерпанная годами сила.

– Самый дорогой и самый дешёвый подарок одновременно, – оборвала её королева медленно и чётко. – Бумаги на развод.

Урок двадцать первый

В Мервии существовало правило, столь же незыблемое, как основание Одиннадцатой горы, и столь же беспощадное, как здешний мороз: союз, однажды заключённый, расторгнуть было нельзя. «На всю жизнь» – не романтическое пожелание, а проклятие. Смерть супруга не освобождала, а закрепляла этот статус – вдова или вдовец навечно оставались в плену титула, как в саркофаге из почёта и памяти. Повторный брак был немыслимым кощунством, развод – понятием из детских сказок о других мирах.

При этом запрета на измены не существовало – дозволенное лицемерие, которое травило скуку. Можно было завести фаворита или целый гарем прекрасных и уродливых тёмных.

Но там, где возводят высокие стены, всегда появляются те, кто роет под ними подкопы. Жизнь, особенно жизнь высшего света, не терпела абсолютной безнадёжности. И лазейки находились.

Лили верила, что если что-то и существует в этом мире – будь то предмет, информация или невозможность, – то его можно найти, купить или подделать. Нужно лишь знать, где искать. И она знала. Тихое, неприметное агентство на окраине, затерянное среди серых переулков. Место, где, как шептались, можно было заказать что угодно: от яда редкого действия до безупречной родословной для внебрачного щенка.«Агентство неслыханной щедрости». Это был не слух, а факт, который она проверила лично.

Сумерки спускались на поле люпинов, окрашивая белые соцветия в сизо-лиловые, почти пепельные тона. Лили шла медленно, её лёгкие шелковые туфли оставляли едва заметные вмятины на влажной после вечернего полива земле. Она не смотрела на цветы. Её взгляд был обращён внутрь, в лабиринт собственных расчётов, сомнений и той странной, щемящей пустоты, что зияла в груди.

Её пальцы, спрятанные в складках платья, нервно перебирали воображаемые страницы договора, представляя себе густой, официальный шрифт, печати, подписи… Подпись Маэля. Как она будет выглядеть? Рассеянно-деловой? Или в ней проступит та же холодная ярость, что и в его взгляде утром? Мысль об этом вызывала не страх, а странное, почти болезненное возбуждение. Это был шахматный ход такой дерзости, что даже она, задумавшая его, временами чувствовала головокружение.

Лили прошла мимо того самого места – участка с вырванными и примятыми стеблями. Теперь он выглядел не как место преступления, а как шрам. Не остановилась, лишь краем глаза отметила беспорядок.

Она была так поглощена мыслями, что совершенно не замечала пристального взгляда, устремлённого на неё из высокого, стрельчатого окна кабинета.

За стеклом, в кольце тусклого света одинокой лампы, стоял Маэль. Он не работал. Руки были сцеплены за спиной в том самом знакомом, напряжённом замке. Он смотрел, как её одинокая, тёмная фигура медленно движется между сереющими люпинами, будто призрак, блуждающий по полю своих же воспоминаний или ошибок.

Он наблюдал за ней часто. В последнее время – особенно. Сегодня же в этом наблюдении читалось тяжёлое, невысказанное раздумье. Утренняя сцена в столовой, её ядовитые намёки, этот странный, внезапный порыв, заставивший его потянуться к ней… а затем её ледяной, безупречный отпор. В ней всегда была эта двойственность: покорность с одной стороны и отточенный блеск лезвия – с другой.

Маэль видел, как она подняла голову, вдохнула вечерний воздух, но её взгляд скользил поверх реальности, уходя в какую-то свою, недоступную ему даль.

Он мог видеть каждый её жест, каждую складку платья, но что происходило за бледным лбом, в глубине тех тёмных глаз – оставалось абсолютной тайной.

Лили стояла среди люпинов, и внезапная, острая потребность в подтверждении своей власти над ситуацией заставила её руку скользнуть в глубокий карман платья. Пальцы нащупали гладкий, плотный конверт.

Достав письмо, она небрежно вскрыла его уже надорванный край, будто дело было пустяковое. Внутри лежал тот же лист, та же строчка, которую она прочла уже десятки раз глазами и сотни – памятью.

Она подняла руку с письмом. Не демонстративно, а скорее как бы уточняя деталь при свете угасающего дня. Бумага белела в сгущающихся сумерках ярким пятном.

Маэль не пошевелился. Он даже, казалось, не изменил позы. Его лицо, на таком расстоянии, было неразличимо, лишь бледное пятно в темноте окна. Но в его неподвижности не было ни капли напряжения ожидания или удивления. Было… равнодушие.

Он знал.

Медленно, чтобы не выдать дрожи, которая внезапно пробежала по спине, Лили опустила руку. Сунула письмо обратно в карман. Драгоценная улика превратилась в жалкий, бесполезный клочок бумаги. Горький привкус наполнил её рот – вкус поражения, смешанный с унизительным осознанием собственной наивности.

Тишину в кабинете, ещё не рассеявшуюся после ухода призрака с поля, разрезал голос. Он возник из темноты за спиной Маэля, там, где мягкий свет лампы не достигал углов – бархатный, текучий, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой, будто его владелица только что перестала смеяться.

– Очень поэтично, – произнёс голос. В нём слышалось сладкое, ядовитое сочувствие. – Она там, в своих цветах, словно героиня старой драмы. А вы здесь… режиссёр, которому наскучил собственный спектакль.

Маэль не обернулся. Он лишь медленно разжал руки, сцепленные за спиной, и положил ладони на холодный подоконник. Отражение в стекле теперь было неполным: его собственный силуэт, часть комнаты, и на краю – смутный отблеск чего-то тёмного и изогнутого, полусидящего на краю его массивного рабочего стола.

– Меня не интересует поэзия, – ответил он безразлично.

– О, конечно нет. – Послышался мягкий, шелковистый звук – возможно, ткань скользнула по полированному дереву. – Но эта её игра в независимость… это восхитительно.

Он ничего не ответил. В его молчании не было согласия. Была лишь терпимость – та же, с которой он смотрел на игру кошки с мышью, зная, чем она закончится.

Маэль оторвался от окна. Он повернулся, но не к собеседнице, а к своему креслу. Его движения были медленными, усталыми. Только теперь, в полном свете лампы, можно было разглядеть женщину, устроившуюся на его столе. Она полусидела, откинувшись на одну руку, ноги изящно скрещены. Платье глубокого, сливового оттенка сливалось с тенями, оставляя на свету лишь бледную, изогнутую линию шеи, острый подбородок и длинные, тонкие пальцы, которыми она медленно водила по резному краю стола. Её лицо оставалось в полумраке, освещённое лишь снизу – отсвет падал на чувственный изгиб нижней губы, натянутой в полуулыбке.

– Зачем вы здесь? – спросил он, опускаясь в кресло.

– Тут столько всего интересного происходит. Приготовления к балу, интриги… – ответила онатомным голосом. – В конце концов, я соскучилась. По ней. По ва…

– Бал не для развлечений, – отрезал он, взяв со стола перо и развернув перед собой отчёт о пропавших поставках, будто её присутствие было не более значимым, чем муха на стене.

– Вы стали таким суровым, – она протяжно вздохнула, пародируя разочарование. – Это она постаралась?

Он не ответил, лишь провёл пером по строке. Чернила легли чётко и ровно.

Женщина наблюдала за ним несколько мгновений, её пальцы замерли. Потом она легко соскользнула со стола. Сделала несколько бесшумных шагов, приближаясь к нему не спереди, а сбоку, оставаясь на краю его зрения.

– Ладно, ладно, не буду вам мешать, – она произнесла это с лёгким, снисходительным презрением. – Но раз уж я здесь, и раз уж бал такой важный… Мне нужно место. Не темный уголок в дальнем крыле. Мне нужно что-то достойное. Чтобы встречать гостей.Чтобы быть на виду.

– Покоев в северном крыле хватит.

Она замерла. Повисла тишина. Потом раздался мягкий, почти неслышный смешок.

– Владыка, – её голос стал тихим, интимным, полным скрытого обещания и вызова одновременно. – Меня стала подводить память.

Она сделала ещё шаг. Теперь он чувствовал приторный аромат её духов. За её спиной, в тени, её хвост – длинный, гибкий, с лёгким, едва заметным остриём на кончике – совершил медленный, довольный полукруг, не касаясь пола.

– Окажите услугу. Покажите мне мои покои. Лично.

Урок двадцать второй

Рассвет в Мервии был делом искусственным – тусклая, сиреневатая муть, медленно отвоевывающая пространство у ночи.

Некрия почти бежала по спящим коридорам. Под мышкой она зажала небольшой, но увесистый свёрток с несколькими книгами из библиотеки – формальный предлог для выхода. А в глубине одной из них – письмо. Она должна была успеть к Берте. Получить инструкции и вернуться до того, как жизнь дворца закипит в привычном, шумном русле.

Некрия уже видела вдали высокие резные створы малых ворот, используемых слугами. Ещё несколько шагов – и она вырвется на улицу, в холодный, свободный воздух предрассветного города. Мысль об этом придала её шагам лёгкости, почти надежды.

И тут из глубокой ниши у самой двери, где обычно дремал дежурный страж, отделилась тень. Не стремительно, а медленно, тяжело, словно эта тень пробыла на посту всю ночь и закоченела.

Ноктифер стоял, прислонившись к каменному косяку, и в первых бледных лучах «солнца» выглядел не наследником, а измождённым, сбитым с толку юношей. Его обычная, чуть небрежная элегантность была смята и растрёпана, будто он не снимал одежду. Тёмные волосы падали на лоб беспорядочными прядями, а под глазами залегли глубокие, синеватые тени. Но самым страшным был не след усталости, а его взгляд. Он был устремлён прямо на неё, и в нём не было ни прежнего довольного хищничества, ни робкой нежности. В нём горела усталая, накипевшая за бессонную ночь ярость, смешанная с обидой и… добротой, которая мучительно искала выход, но не находила его, лишь раздражая его самого.

Некрия замерла на месте и бессознательно прижала свёрток к груди, как щит.

– Поймал, – его голос прозвучал сорванным шёпотом. – Куда на этот раз?

– По… поручению, – выдавила она, чувствуя, как губы деревенеют. – В город. Мелкое дело.

– «Мелкое дело», – передразнил он её, оттолкнувшись от стены и сделав шаг навстречу. Он пах ночным воздухом, холодным камнем и чем-то горьким, вроде перегоревшего табака. – У тебя, я смотрю, их много. Мелких дел. Которые заставляют тебя убегать при первой же возможности.

Он был близко. Слишком близко. Некрия почувствовала желание отшатнуться, но её ноги будто вросли в пол.

– Се… с-се… сейчас не время. М-меня ждут.

– А меня кто ждал? – вырвалось у него, и в голосе прорвалась та самая, копившаяся обида. – Ты просто… исчезла.

Его раздражение было направлено не только на её побег, но и на собственную слабость, на эту мучительную потребность в ней, которую он воспринимал теперь как постыдную зависимость.

– Я не могла… – начала она, но он перебил, схватив её за локоть руки, сжимавшей свёрток.

– Не могла или не хотела? – прошипел он, наклоняясь так, что его дыхание коснулось её щеки. В его глазах мелькнула знакомая ей тень – та самая, что была в поле, смесь желания и гнева. Но теперь гнева было больше. – Я настолько жалок, что не достоин твоего внимания?

Он тряхнул её слегка, но этого было достаточно, чтобы свёрток выскользнул у неё из рук и с глухим стуком упал на каменный пол.

Они оба замерли, глядя на рассыпавшиеся листы одной из книг. Ноктифер вздохнул, и ярость в его глазах пошла на убыль, сменившись той самой, мучительной для него добротой и растерянностью. Он отпустил её локоть, провёл рукой по лицу.

– Чёрт, – простонал он тихо. – Я не хотел… Просто… Я не спал. Всю ночь думал.

Некрия, дрожа, опустилась на корточки, чтобы собрать страницы. Её руки тряслись. Он тоже присел рядом, не помогая, просто глядя на её суетливые пальцы.

– О чём ты думала? – спросил он уже тише, почти нормально. – После… знаешь. Когда убежала.

Она подняла на него глаза. И в этот момент, в сером свете наступающего дня, она увидела не разъярённого наследника, а того самого Ноктифера, которого она… с кем она… Того, чью уязвимость она изучала чересчур тщательно.

– Я думала, что это было ошибкой, – прошептала она правду, от которой у неё самой перехватило дыхание. – Я… я уже говорила, что… я гов-ворила.

Его лицо исказилось от боли, куда более острой, чем гнев.

– Для кого?

Прежде чем она успела ответить, неподалёку послышались шаги – первые, робкие признаки пробуждающегося дворца. Зазвенели ключи у старшего дворецкого. Время кончилось.

Ноктифер резко поднялся на ноги. Он посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде снова появилась твёрдость, на этот раз отчаяния.

– Ты от меня не убежишь, – выдавил он из себя. – Ни в городе, ни здесь.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал вглубь дворца. Быстро он растворился в полумраке, оставив её одну на коленях перед разбросанными листами.

Получасом позже

Город на рассвете был другим существом – не шумным, ядовитым зверем дня, а спящим, покрытым испариной исполином. Воздух висел тяжёлый и влажный, пропитанный запахом ночной сырости, печного дыма и испарений с мостовых. Некрия почти бежала, её шаги гулко отдавались от спящих фасадов. Она не оглядывалась, но чувствовала на спине призрачный, колющий взгляд – не реальный, а тот, что остался с ней у ворот.

Агентство в этот час выглядело особенно неприступно. Некрия, не задумываясь, сунула руку под ту самую корягу. Ключ лежал на месте. Берта, казалось, и не думала его прятать, словно бросая вызов судьбе или просто не считая себя слишком наивной.

Берта была уже на месте. Она сидела за своим столом не в рабочей позе, а откинувшись в кресле и уставившись в потолок. Перед ней на столе стоял недопитый стакан чего-то мутного и бесцветного. Она не повернула головы, когда вошла Некрия, лишь её пальцы, лежащие на подлокотниках, слегка пошевелились.

– Бер, – выдохнула Некрия, пытаясь отдышаться. – У меня… заказ. Срочный.

Она подошла к столу, вытащила из книги записку. Тонкая, почти прозрачная бумага шелестела в её дрожащих пальцах. Берта не протянула руку. Некрия положила записку прямо перед ней, на чистый участок стола, рядом с пустым стаканом.

Прошла минута. Другая. Берта не двигалась. Её взгляд скользнул по углу бумаги, но не прочел её. Казалось, она смотрит сквозь неё, в какую-то свою внутреннюю бездну.

– Это от неё, – тихо добавила Некрия, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. – Она сказала, что только вы…

Берта медленно, с нечеловеческим усилием, перевела взгляд на Некрию. В её глазах не было ни привычной стали, ни усталой горечи. Там было пусто. Глухая, ледяная пустота. Она не кивнула, не покачала головой. Просто смотрела.

Некрия заёрзала на месте. Нужно было бежать. Сейчас.

– Мне… мне нужно идти, – прошептала она, уже отступая к двери.

И в тот самый миг, когда её пальцы сомкнулись на железе, из глубины комнаты донёсся голос Берты. Негромкий, плоский, без единой интонации.

– Передай королеве, – произнесла Берта, всё так же глядя в пустоту перед собой, – что мы берёмся за её заказ.

Некрия застыла, обернувшись. Берта не смотрела на неё.

– Счёт и детали, – продолжила та тем же мёртвым тоном, – я оформлю в ближайшее время. Сама.

И всё. Больше ни слова. Ни намёка на то, как, ни оценки рисков, ни предостережений.

Некрия не стала расспрашивать. Не поблагодарила. Она лишь кивнула, хотя Берта этого не видела, и выскользнула за дверь, захлопнув её за собой.

Она побежала обратно ко дворцу, её мысли метались. Берта взялась за заказ. Это было хорошо. Но с чего начать? Как сокрыть происходящее от посторонних? И как остаться в живых после этой авантюры?

Некрия вбежала в малые ворота как раз в тот момент, когда первый отряд мелких тёмных начал мыть полы в главном холле. Она проскользнула мимо, прижимая к себе книгу, и устремилась к своим покоям, чувствуя, как за спиной нарастает привычный гул просыпающейся жизни дворца. Успела.

Впопыхах она бросила книгу на кровать, поправила волосы и ринулась обратно на улицу. В столовую она ворвалась изрядно запыхавшись.

На удивление за столом оказалось шумно.

По правую руку от Маэля восседала незнакомая женщина. Она была старше Лили, но в её возрасте чувствовалось не увядание, а отточенная грация хищницы, вышедшей на покой, но не разучившейся убивать. Её платье из тяжёлого тёмно-синего бархата, цвета ночного неба перед грозой, было лишено излишних украшений, но сидело на ней с таким совершенством, что любая драгоценность показалась бы пошлостью. Тёмные, чересчур тёмные волосы были убраны в в низкий пучок, открывая высокий лоб и безукоризненный овал лица. Черты – острые, властные. Но главное – глаза. Такие же тёмные, как у Маэля, но где у него была ледяная глубина, у женщины плясали искры живого, нестареющего ума, любопытства и абсолютной, не терпящей возражений воли. Она не сидела прямо, а откинулась на спинку стула с непринуждённым, почти царственным видом. Одна рука с длинными, изящными пальцами покоилась на столешнице. И хвост – неподвижный, как змея.

И она смотрела на Лили. И Лили… Лили была другой.

Королева сидела напротив, и в ней не было и тени обычной отстранённости. Щёки её были слегка розоватыми, глаза – не пустые озёра, а живые, тёмные воды, в которых отражался свет. Она не сутулилась, а сидела с непривычной лёгкостью, почти оживлённо жестикулируя, отвечая на что-то, сказанное даже не ей. Улыбка, редкая и настоящая, трогала её губы. Она выглядела… одушевлённой. Живой. Почти девочкой.