Текст книги "Агентство неслыханной щедрости (СИ)"

Автор книги: Анна Ротш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Мадам, – отозвался Маэль и повернулся к матушке. – Надеюсь, дорога не утомила?

– Утомляет не дорога, а ожидание, – её тонкий рот дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. – Особенно когда ждёшь зрелищ.

Она протянула руку – белая, почти полупрозрачная, с тончайшей сетью синих вен и длинными, острыми, тщательно отполированными ногтями.

И в этот миг Лили чуть сжала ткань на рукаве Маэля.

Он накрыл её дрожащие пальцы своей другой ладонью. Затем, не отводя взгляда от матери, не склонился к её руке. Вместо этого он совершил безупречный, неглубокий поклон, лишь слегка склонив голову.

Морэн даже бровью не повела. Её вытянутая рука лишь на миг замерла, а затем она, не меняя выражения лица, повернула голову к одной из служанок.

– Эль.

Служанка, будто считывая мысль, мгновенно засеменила вперёд, аккуратно приняла протянутую, но невостребованную руку своей госпожи и, почти не касаясь, развернула её, чтобы вести вперёд.

– Вижу, церемонии отходят на второй план, – тихо, но отчётливо заметила Морэн, уже глядя в сторону дверей. – Что ж, тем интереснее.

И тогда случилось немыслимое. Под затихший на миг, а затем грянувший с новой силой торжествующий аккорд оркестра, высокие двери распахнулись изнутри. И в зал, в самую гущу внимания, под взоры сотен существ, первой ступила не королевская чета, а мать Владыки. Одна. Ведущая за собой молчаливый укор и демонстративное пренебрежение. Церемониймейстер, растерявшись на долю секунды, всё же прокричал её титулы, но они потонули в новом витке музыки и гула.

Волна шума, музыки, запахов накатила на Лили, оставшуюся на пороге. Её тело содрогнулось в спазме. С тихим, сдавленным всхлипом она выдернула свою руку из-под ладони Маэля.

– Прости… я не могу… – выдохнула она не глядя на него, и рванулась вперёд, но не в зал, а в противоположную сторону – вглубь тёмного, пустынного коридора, ведущего к внутренним покоям.

Она побежала, спотыкаясь о подол платья, хватая ртом воздух, в котором уже стоял металлический привкус паники.

Маэль не двинулся с места. Вместо этого он отрывистым жестом поманил к себе Ноктифера, который всё это время наблюдал за разворачивающейся драмой с каменным, но напряжённым лицом.

– Прими гостей.

Ноктифер замер на миг, его взгляд метнулся от отца к темноте, где скрылась Лили, и обратно. Но он лишь покорно кивнул, сжал челюсти и, поправив рукав своего камзола, развернулся и твёрдым шагом направился к распахнутым дверям зала. Его появление, одинокое и величавое, вызвало новую волну возгласов – на этот раз в его честь.

Взгляды сотен существ – оценивающие, любопытные, алчные, враждебные – прилипли к нему, словно ядовитая паутина.

– Ваше Высочество! Как прекрасно, что вы почтили нас своим присутствием!

– Надеюсь, вечер не разочарует. Мы слышали о ваших…

– Вино с южных склонов просто божественно, должен вам предложить бокал…

Ноктифер проходил мимо, едва кивая в ответ. Его равнодушие было не маской, а подлинным безразличием. Эти льстивые лица, эти пустые слова – всё это было шумом, мешающим главному: он искал одну-единственную хрупкую фигуру.

– Принц, позвольте представить мою дочь, Лирирель. Она так мечтала о…

– Позже, – отрезал Ноктифер, даже не глядя на вспыхнувшую от стыда девушку. Он уже шёл дальше, его взгляд скользил по колоннам, по столикам, которые были сделаны из остатков неудавшейся лестницы, а теперь на них стояли вазы с ядовито-прекрасными цветами.

– Племянник, а где же…

– Не сейчас, – бросил он через плечо, обрывая очередную попытку завязать беседу.

Каждый поклон, каждое приветствие лишь усиливали его ярость. Он чувствовал на себе взгляды, слышал шёпот за спиной:«Смотри, один… А куда делась королева?.. А он какой-то… прямо…». Его пальцы хрустели, ногти впивались в ладони. Он искалеёв каждом тёмном уголке, за каждой спиной.

И вот, когда оркестр затих на миг, готовясь к первому танцу, церемониймейстер оповестил об этом громогласным: «Объявляется первый танец!», – взгляд Ноктифера наконец зацепился. В глубокой тени массивной каменной колонны стояла Некрия. В простом, скромном платье пепельного цвета, без украшений, с опущенными глазами. Она выглядела такой потерянной и такой… его. Волна болезненного облегчения на мгновение смыла ярость. Он сделал шаг в её сторону, его рука уже непроизвольно потянулась, чтобы приказать… позвать… потребовать.

И в этот миг он почувствовал на своём затылке тяжесть другого взгляда. Не рассеянного, не любопытного. А всевидящего. Взгляда, который, казалось, знал всё, что у него на уме, и оценивал эту слабость.

Ноктифер резко обернулся – его бабка стояла у самого возвышения, предназначенного для трона, опираясь на посох с набалдашником из чёрного нефрита. Она не улыбалась. Её лицо было бесстрастной маской, но в её глазах читалось нечто большее, чем равнодушие.

Музыка грянула – звуки вальса с отзвуком скрежета камня о камень.

Некрия, заметив его взгляд на неё направленный, робко подняла голову. Их глаза встретились через толпу. На её лице мелькнула неуверенная, дрожащая улыбка – смесь надежды, страха и какого-то глупого облегчения, что он её всё-таки нашёл. Она даже сделала шаг навстречу.

И это стало последней каплей. Увидеть эту надежду в её глазах, в то время как на него смотрит ледяное око Морэн…

Лицо Ноктифера исказилось смесью яростного раздражения на себя, на неё, на всю эту ситуацию…

Он увидел девушку – Тёмную с густыми иглами на голове вместо волос.

Двумя длинными шагами Ноктифер преодолел расстояние и почти грубо взял незнакомку под руку. Несмотря на это девушка, по имени, кажется, Явиа, вспыхнула от неожиданности и восторга.

– Танец, – бросил он одно слово, не глядя ей в лицо.

Его движения были отточенными, мощными, но в них не было ни грации, ни удовольствия. Он вёл партнёршу как щит и как живое доказательство того, что он – хозяин бала, а не какой-то…юнец.

На его лице застыла маска высокомерного равнодушия, но уголок рта нервно подрагивал, а в глазах, если бы кто-то посмел в них заглянуть, бушевала буря из стыда, гнева и той самой предательской вины, которую он только что нанёс как удар – не себе, аей.

А Некрия вновь шагнула – обратно в тень колонны. Её робкая улыбка замерла. И только рука, которую она едва подняла, медленно опустилась.

Тем временем в центральной части дворца

Лили не добежала до своих покоев – она влетела в них, словно преследуемая стражниками. Её первой и единственной мыслью был воздух и освобождение от того, что подступало к горлу. Она промчалась через всю спальню, сбив со столика вазу с увядшими цветами, и выскочила на балкон. Она обхватила холодные перила. Её тело содрогнулось в мучительном спазме – ничего, кроме горькой желчи, воды и унижения.

Она стояла, дрожа, опираясь лбом на камень. Резко, даже не дав себе отдышаться, Лили вернулась в спальню. Механически вытерла рот рукавом дорогого, теперь испачканного платья. И замерла.

Маэль стоял у её распахнутого гардероба. Он не рылся в нём – он изучал содержимое. Зрелище было настолько неожиданным и настолько… интимно-неуместным, что на миг выбило из неё остатки мыслей.

– Мне… прости, – прошептала она хрипло. – Мне нужны… несколько минут. Привести себя в порядок. Я…

Она не договорила. Мысль о том, чтобы вернуться в тот зал, где ждала Морэн со своим ледяным презрением, вызвала новый приступ тошноты. Она сглотнула.

Маэль дотянулся до вешалки, снял с неё её тёплый халат и, не глядя, бросил его на покрывало кровати.

– На сегодня твоего присутствия на балу достаточно, – произнёс он ровно, всё так же глядя в глубину шкафа.

Лили в мгновение обмякла, словно от пощёчины.

– Неужели… я настолько бесполезна? – вырвалось у неё

Он на секунду замер. Потом, всё так же не оборачиваясь, коротко бросил:

– Нет.

Но оно не принесло облегчения. Потому что следом в её измученной голове всплыло другое горькое знание – ритуал по пятницам. Он был здесь не потому, что волновался. Не потому, что хотел утешить. Он был здесь, как и всегда, чтобы контролировать. Чтобы убедиться, что его имущество не пришло в полную негодность.

Он, словно прочитав её мысли, медленно, с тихим щелчком, закрыл дверцы шкафа. Стоял, глядя на тёмное дерево, за которым скрывалось всё её притворное великолепие.

– Переодевайся, – сказал он в запертые дверцы.

Что-то в ней, долго смирявшееся, дрогнуло и вскинулось. Слабость сменилась отчаянным бунтом.

– Нет! Я всё-таки вернусь! Я справлюсь! Просто дай мне…

– Лилиан.

Он наконец оторвался от шкафа, но всё ещё не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство между ними.

– Мне нужна живая супруга, – произнёс он тихо, – а не живая мишень.

Что-то внутри Лили дрогнуло. Она сделала робкий, неуверенный шаг к кровати. Её пальцы потянулись к мягкому бархату, но не коснулись его. Вместо этого, движимая внезапным, таким неправильным порывом, она повернулась к нему спиной. Её пальцы, дрожащие и неловкие, нашли застёжки тяжёлого платья. Платье упало к её ногам тёмной кучей – она осталась стоять перед ним в одном лишь тончайшем нижнем белье из чёрного шёлка и в нелепых, высоких каблуках. Однако не решалась пошевелиться.

Минута растянулась в вечность. Две. Пять.

– Неужели… даже не обернёшься? – её голос прозвучал сломано и стыдливо.

Маэль выдохнул – звук оказался усталым. И, не удостоив её взглядом, он развернулся и направился к двери.

Лили затряслась. Всё. Искра погасла. Он уходил. К балу. К своим делам. Оставлял её здесь, униженную, полуголую, с её глупой надеждой.

Она услышала скрип дерева, но не шагов, и с трудом заставила себя обернуться.

Маэль не ушёл. Он поставил тяжёлый стул прямо под ручку двери, подпер её им, и опустился на этот стул. Он сидел теперь, спиной к двери, загородив выход, и смотрел прямо на неё. Его взгляд, наконец, встретился с её глазами. В нём не было ни желания, ни гнева. Была усталость, та же, что и у неё, и безжалостное наблюдение.

Лили вздрогнула и резко отвернулась, хватаясь за халат на кровати, пытаясь укрыться. Но он уже заметил. Заметил, как перед тем, как схватить ткань, она отчаянно, быстро заморгала. Заметил, как задрожали её плечи. Но ничего не сказал, просто сидел – немая, неподвижная глыба, загородившая дверь.

Урок двадцать восьмой

Время в спальне остановилось. Лили, укутанная в бархатный халат и тонкое одеяло, лежала спиной к двери, уставившись в полумрак стены. Дыхание она себе замедляла намеренно, но от этого тишина за спиной становилась только громче. Она вслушивалась в неё, пока в ушах не начинал звенеть собственный кровоток. Ни шороха, ни вздоха, ни скрипа – Маэль словно растворился в темноте.

Час? Два? В щель балконной двери давно перестал литься ровный свет факелов; теперь туда пробивались лишь его отголоски – багровые и сизые вспышки, должно быть, от световых иллюминаций в саду. И вместе с ними, приглушённые расстоянием и стеклом, долетали обрывки музыки – тяжёлые дробные удары, от которых содрогалась сама ночь. Бал продолжался. Жизнь – тоже. И только Лили застыла здесь, в этом склепе собственного провала.

Сквозь полумрак мыслей она отчётливо видела сына, входящего в зал в полном одиночестве. Сотни глаз, десятки злых языков... Паршивая мать.

И стоили все эти мучения той жалкой подачки? Того испорченного детства? Того фальшивого шанса… Паршивая дочь. Перед мысленным взором встало не лицо матери, а её собственная спина, резко развернувшаяся и бегущая прочь. Бегущая от Морэн, как когда-то, быть может, бежала от чего-то другого, более страшного.

Тишина за спиной давила на барабанные перепонки. И вдруг, сама не понимая зачем, она нарушила её. Голос прозвучал в темноте робко, но абсолютно чётко, будто она говорила не себе, а призраку, сидящему в углу.

– Статус супруги… – произнесла она с каким-то ожесточённым упорством. – Его хоть… сохранить.

Тишина сожрала и эти признания.

Лили сбросила одеяло, села к изголовью и медленно стянула халат с плеч. Ткань скользнула по коже.

– Близится полночь, – снова заговорила она. – У нас… не так много времени.

Лили расстегнула хлястик халата, который лежал у неё на коленях. Потом она подползла к краю кровати и свесила ноги. Стопы опустились на густой ковёр, который оказался тёплым, как самое обычное живое существо. Она провела босой ступнёй по ворсу, ожидая забытого щекотного ощущения, но… ничего. Лили не удивилась. Лишь горько усмехнулась про себя и встала с кровати. Халат беззвучно сполз с её тела, она перешагнула через него и… замерла в двух шагах от стула.

Маэль сидел, откинувшись на спинку. Его веки были опущены, тёмные ресницы отбрасывали тени на резкие скулы. Руки, в которых обычно таилась сила, были сложены на груди в замок, но не в напряжённой позе, а в той, в которой засыпают от крайней усталости – пальцы слегка разжаты, кисти тяжелы. Голова его склонилась чуть набок, подбородок почти касался груди. Ритм дыхания был настолько медленным и ровным, что его невозможно было уловить в полумраке. Забавно, ведь всесильный владыка уснул… на обычном стуле.

У Лили на губах дрогнула улыбка – что-то вроде удивления, смешанного с внезапной жалостью и странным облегчением. Он был уязвим. Он устал. И при этом он остался.

Она на цыпочках вернулась к кровати, взяла с неё большое одеяло и так же бережно подошла к нему, чтобы накинуть одеяло на его плечи. Затем она подняла с пола свой халат, накинула его, не запахивая, и бесшумно выскользнула на балкон.

Пустое небо, промозглый воздух – в отличие от Лили Ноктифер не обратил внимания ни на первое, ни на второе.

Он стоял, облокотившись на ледяные перила, всем телом подавшись вперёд, будто хотел свалиться, но его удерживали лишь белые костяшки пальцев, вцепившихся в камень. Он не видел сада внизу, не видел звёзд. Он видел лишь внутреннюю плёнку – позорную, пляшущую картину: он, отшатывающийся от хрупкой фигуры в тени, чтобы схватить под руку первую попавшуюся…эту.

Он ёжился. Но не от холода, а от шума, что лип к нему из открытых дверей бального зала. И не от музыки – та хоть была честной в своей дикой ярости. Его травил другой звук – назойливый женский лепет.

– …и моя сестра, представьте, Ваше Высочество, решила, что горный грим – это подходящая партия! Можно ли вообразить нечто более абсурдное? Конечно, я понимаю, звериная красота, но всё же статус…

За вечер он потерял счёт этим существам, чьи лица сливались в одно пятно томных улыбок и жадно-любопытных глаз. Нарочно не запоминал имён. Ориентировался на детали – платье цвета грязи, слишком крупный сапфир в диадеме, ядовито-зелёные прожилки на шее. Он заучено кивал и отводил взгляд.

Ему было плевать. На неё. На всех них. На самого себя. На свою трусость. Он цеплялся за перила, чтобы не броситься обратно в зал и не сделать чего-нибудь непоправимого – не крикнуть, не разбить, не выместить этот глубинный крик из стыда и ярости на ком-нибудь, кто посмеет встать на пути.

Но когда незнакомка коснулась его не просто рукава, а тыльной стороны ладони, лежавшей на камне, он вздрогнул и резко отпрянул.

Девушка засмеялась, приняв это за игру. Её пальцы вновь потянулись к нему, на этот раз к виску, будто желая поправить непослушную прядь волос.

И тогда в нём что-то сорвалось. Его рука перехватила её запястье с такой несоразмерной силой, что хрупкие хрящики затрещали громче голодных птиц, а на её лице мгновенно исчезла всякая игривость, сменившись паникой и болью. Она тут же взвизгнула и отпрыгнула, зажав покрасневшее запястье другой рукой. Её глаза округлились от ужаса и непонимания.

Но Ноктифер не смотрел на неё. Он провёл обеими руками по своему лицу, вцепился в волосы, взъерошил их, ощущая, как голова раскалывается от внутреннего давления. Ему нужно было бежать отсюда. От этой осуждающей тишины на балконе, от её слёз, от себя самого.

Он резко развернулся и шагнул обратно в зал. Музыка, запахи, свет – в самом центре зала, под гигантской люстрой танцевали Унсин и Некрия.

Унсин вёл танец с той самой небрежной грацией, что так радовала дамский глаз. Его полуулыбка казалась особенно откровенной. А Некрия… Она была бледна. Её движения были скованными, робкими, но она всё равно следовала за его рукой. Её пальцы лежали в его ладони, её опущенный взгляд был прикован к его плечу. Она была похожа на бабочку, приколотую к бархату, – прекрасную, хрупкую и обречённую.

Их окружала не просто толпа. Их очерчивал полукруг зрителей – благородных гостей, чьи взгляды метались между невзрачной незнакомкой и родственником королевской семьи.

Каждый шаг Унсина, каждый поворот кисти, лежавшей на спине Некрии, был отточенным оскорблением.

Ноктифер не помнил, как пересёк зал. Не стал дожидаться конца танца.

– Дядюшка, – голос его прозвучал чудовищно отчётливо в такт музыке. – Твоя очередь кончилась.

Он не протянул руку. Он взял. Его пальцы обхватили запястье Некрии, и он с силой оттянул её от Унсина. Та вздрогнула. Её глаза, наконец оторвавшись от пуговицы, метнулись к его лицу, полному немой ярости. Унсин отпустил её руку уступающим жестом и шагнул назад. Полуулыбка его стала шире.

– Но, Ваше Высочество, я… я устала, – прошептала Некрия, пытаясь высвободиться. – Я не хочу…

Ноктифер её не слышал. Он лишь скомандовал резким взмахом руки в сторону капельмейстера, и музыка, на мгновение захлебнувшись, тут же подхватила новый, ещё более напряжённый виток.

Он понёс её в танец, хоть и не чувствовал её ритма, её сопротивления, её едва уловимых попыток отстраниться. Он видел лишь бледное лицо, опущенные ресницы и вспышки кадров, которые резали память: её рука в руке Унсина, её улыбка, – была ли она? ему казалось, что была; их близость.

– Понравилось? – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

– Что?.. – она попыталась отклонить голову.

– С ним. Танцевать. Быть в центре внимания. Он смеялся? Над тобой? Или над тем, как я сбежал?

Он заставлял её кружиться так быстро, что края зала сливались в цветные кляксы.

– Нет… мы не… он просто…

– «Просто»? – он перебил её, и его хватка на талии стала болезненной. – О чём вы говорили? О чём? Он трогал тебя? Здесь? – его палец грубо дёрнул шов на её плече.

Некрия задыхалась. От темпа, от страха, от унижения. Она не танцевала – её тащили, её швыряло в поворотах. Всё её существо сжималось в нарастающей злости. Не страха, а именно злости. За его слепоту. За его жестокость. За то, что он превратил её в орудие своей собственной пытки.

И тогда в очередном резком, лишённом всякой грации повороте, её нога, уже не слушающаяся, подкосилась. Каблук скользнул по полированному камню. Она пошатнулась, и инстинктивно, чтобы не упасть, а может, движимая тем самым сгустком отчаяния и гнева, она оттолкнула его. Руками, со всей силы, которая у неё была. Ноктифер, не ожидавший этого, отшатнулся на шаг.

В этот же миг капельмейстер, следивший за принцем, скомкал взмахом финал. Музыка оборвалась. И во внезапно наступившей тишине прозвучал сдавленный крик, полный слёз и ярости:

– Ваше Высочество, я же сказала, что устала!

Сотни глаз, до этого следившие с праздным любопытством, теперь застыли в немом шоке. Некрия стояла, дрожа всем телом, её грудь высоко вздымалась, а по щекам текли быстрые, горячие слёзы унижения и прорвавшегося гнева. Она посмотрела на него – не с мольбой, а с чем-то сломленным и окончательным.

Затем она развернулась и бросилась в самую гущу толпы. Гости неспешно расступались перед ней, словно требуя продолжения зрелища. Некрия же настырно шла вперёд, не видя лиц. Так она промелькнула мимо Унсина – теперь он не улыбался. Он следил за ней недолго, а затем его взгляд вернулся к племяннику.

Ноктифер стоял в прежней позе. Его руки, только что сжимавшие её, бессильно повисли по швам. Всё – и ярость, и ревность, и боль – вытекло из него, оставив после себя лишь оглушающую пустоту. Он смотрел в ту сторону, где она скрылась, и не видел ничего, кроме чужих лиц безобразной толпы.

И в этой всеобщей тишине, когда казалось, что сам воздух застыл в ожидании, раздался голос:

– Какая живая… демонстрация природных инстинктов. Напоминает мне брачные игры болотных тварей. Оркестр, верните нас в сферу цивилизации.

Низкий, ровный, негромкий, но пробивающийся сквозь любое безмолвие голос. Голос Морэн.

Урок двадцать девятый

Ночь после бала не принесла Некрии ожидаемого истощения. Она провалилась в сон как в глубокий, тёмный колодец – без сновидений, без пробуждений, без привычных кошмаров. А вот проснулась раньше обычного. И дело было в чём-то… дело определённо в чём-то было.

Это было не о вчерашнем: не о публичном крике, не о горящих щеках под взглядами толпы. Эта тревога была иного свойства.

Некрия умылась ледяной водой, подошла к небольшому шкафу: внутри висело несколько платьев – простых, из добротной ткани, но покроем и цветом явно превосходивших её прежние серые обноски. Она выбрала самое скромное – тускло-зелёное, почти серое, без единого украшения.

Сев на краешек кровати, она машинально провела рукой по стопе, проверяя старые ссадины от неудобных башмаков. Кожа оказалась лишь чуть шершавой на ощупь. Зажило. Всё заживало.

Она подошла к двери, коснулась её. И здесь, в тишине утра, её накрыло осознание: она боялась открыть дверь. Боялась увидетьего– стоящего с тёмными кругами под глазами, с лицом, измученным самоедством и невысказанной яростью.

Некрия зажмурилась и заставила себя повернуть ручку. Вот только коридор оказался пуст.

Должна была нахлынуть волна облегчения. Не нахлынула. Тревога, вместо того чтобы отступить, схватила её за горло.

Она выпрямила спину, подняла подбородок, сделала глубокий, ровный вдох и вышла из покоев.

Двор встретил её гробовой тишиной. Ни суеты слуг, ни лязга оружия караульных, ни голосов гостей. Даже птицы, казалось, притаились.

Некрия двинулась без цели, позволяя ногам нести её куда угодно. Прошла мимо опустевших садовых троп, мимо истоптанных клумб. И вот, обогнув угол главного дворца, она замерла: с балкона фасада дворца свисала скомканная полоса ткани. А по этой импровизированной верёвке, цепляясь босыми ногами за узлы, спускалась Лили.

Королева была в одном лишь плохо застёгнутом халате, полы которого развевались на прохладном ветру, обнажая бледную кожу ног. Её неубранные волосы падали ей на лицо.

Некрия вжалась в тень стены. Ей хотелось сбежать, чтобы не стать свидетелем того, что априори не могло существовать в её понимании, но вместо этого вновь взглянула на Лили как раз в момент её падения.

Единственным разумным порывом было бежать и сделать вид, что она ничего не видела. Но её ноги, будто отданные другой воле, уже несли её вперёд, к тому месту, где белая простыня заканчивалась в нескольких футах от земли и где королева должна была вот-вот сорваться.

Она не успела: Лили рухнула на сырую землю, не успев сгруппироваться. Она лежала несколько мгновений неподвижно, раскинув руки, её тёмные волосы растрепались по грязи, словно корни вырванного растения. Её взгляд был устремлён в серое, низкое небо.

Некрия, подбежав, замерла в двух шагах, не решаясь подойти ближе. В голове стучало одно: она мертва, она сломала шею, я свидетель, меня казнят…

И тогда Лили резко вдохнула – шумный, свистящий вдох – и села. Она сделала это так внезапно и энергично, что Некрия почти отпрыгнула от неё. Королева тут же начала судорожно приводить себя в порядок: лихорадочно застёгивала халат, сметала с лица волосы, отряхивала с рукавов прилипшие травинки.

– Всё в порядке, – выдохнула Лили, не глядя на Некрию. – Всё согласно плану. Особенно эффектным получился… финальный прыжок. Для достоверности.

Она подняла на неё глаза: в них не было боли или стыда. Читались только вызов и та самая, отполированная годами, лёгкая надменность, хоть и слегка треснувшая по краям.

Некрия сглотнула.

– Я… я не понимаю, о чём вы, Ваше Величество. Я ничего не видела. Вообще, – она заставила свой голос звучать максимально тупо и искренне. – Я просто… бежала на звук. Показалось, птица упала.

Уголок рта Лили дёрнулся: не улыбка, а что-то вроде одобрительного хмыканья. Она поднялась на ноги, слегка пошатнулась, схватилась за плечо, но тут же выпрямилась и отряхнула ладони.

– Птица. Да. Огромная и очень неловкая, – она окинула Некрию быстрым оценивающим взглядом с головы до ног. – Пойдём.

Она развернулась и зашагала не в сторону парадных дверей дворца, а вдоль кустарной стены. Некрия, не решаясь ослушаться, поплелась следом.

– Ну что, как прошёл вечер? Должно быть, впечатлений масса.

– Бал… Он был… громким, госпожа. Очень много гостей.

– А что ты сама? Развлекалась?

Некрия сосредоточилась на ровном дыхании.

– Я стояла у колонны. Потом поднялась на балкон. С-смотрела…. Музыка была необычной.

– И только? – Лили бросила на неё искоса взгляд, полный любопытства. – Никто не приглашал на танец? Никаких… знаков внимания?

Некрия чуть не споткнулась.

– Я не для танцев, госпожа.

Они свернули с тропы, поднялись по ступеням. Когда Лили без стука толкнула дверь в её покои и вошла внутрь, Некрия застыла на пороге.

– Проходи, не стесняйся, – махнула ей пальцами Лили. – Уютно.

Сама она опустилась на единственный стул, снова поправив халат. Некрия нерешительно присела на край собственной кровати.

– Так значит, бал прошёл тихо и благопристойно, – продолжила Лили, изучая комнату. – А как же Ноктифер?

– Всё строго по плану, – прошептала Некрия, уставившись в пол.

– Как скучно.

Лили застыла на пороге, словно тень, задержавшаяся в дверном проёме. Её взгляд, секунду назад устремлённый куда-то внутрь себя, резко сфокусировался на Некрии, как будто она только сейчас вспомнила, зачем пришла.

– Расскажи ещё что-нибудь, – выдохнула она, закрывая дверь.

Не дожидаясь ответа, она подошла к тазу с водой, оставшемуся от утреннего умывания, и смахнула с лица прилипшие травинки и землю – вода помутнела. Рывком выдернув шпильки с пояса, Лили собрала влажные волос в пучок и, привстав, обернулась на шкаф.

– У тебя ведь есть что получше этого унылого тряпья? – без всякой просьбы она распахнула дверцы.

Некрия молча наблюдала за тем, как одно за другим скатывалось платье с бархатных плечиков.

– Вот, – сказала Лили с одобрением, словно находя наконец нужную вещь в собственном гардеробе. – Это сгодится.

Она стянула с себя грязный халат и надела платье, как надевает сторожила растянутую рубаху. Шёлк лёг на неё странно – слишком просто для королевы, но и слишком роскошно для этой каморки. Застегнуть пуговицы на спине ей было неудобно.

– Чего ты ждёшь?

Некрия подошла, её пальцы дрожали, застегивая мелкие пуговицы.

– Так о чём ты там говорила? – спросила Лили, глядя в стену, пока Некрия возилась с застёжками. – Давай что-то… обычное.

– Мы… мы с соседскими детьми часто играли в старом амбаре, – неуверенно начала Некрия, пытаясь найти нейтральную тему. – Там пахло сеном и мышами. Иногда находили старые подковы. Считали это знаком судьбы.

– А позже? Когда уже не в амбаре прятались? Был кто-то? – перебила Лили. – Откуда, к примеру, в твоём гардеробе такие ткани?

Некрия закончила с последней пуговицей. Она отступила на шаг, опустив глаза.

– Был… один. Только один. И… мне это не понравилось.

– Не понравилось? Почему?

– Он… казался заботливым, – Некрия сделала неопределённый жест у своих висков, где у других были рога. – Мы были похожи. Поэтому я думала, он понимает.

Лили едва заметно нахмурилась – не складывалось.

– Что он сделал?

– Он использовал моё доверие. Долго убеждал меня в своей… особой симпатии. А когда я наконец поверила и открылась ему, он сказал, что мы должны исполнить одну традицию.

– И?

– Он сказал, что влюблённые дарят друг другу букеты. И что он сам выберет цветы для моего. Чтобы всё было… символично.

– Из… чего? – прошептала Лили.

– Лютики и полевая трава.

– А что взамен?

Некрия продолжала ровным, бесстрастным тоном, будто рассказывала историю про посторонних.

– Ох, я это чуть раньше нужного выяснила…

Она подошла к Лили, взяла с полки баночку с белилами и крошечную кисточку для румян, которые ей однажды выдали для бала и которыми она никогда не пользовалась.

– В нашей глуши было мало полезного, поэтому если требовалось найти что-то стоящее – то за этим следовало идти на рынок. Да и стоимость любого цветка… десятилетний грим едва ли позволит себе монету. Поэтому многие обращались к моей матушке – она бралась за любую работу, да и брала за это постыдно мало. Поэтому она безоговорочно взялась за заказ мальчишки…

– Как его звали?

– Мёртвых не зовут и не вспоминают, – пожала Некрия плечами чересчур равнодушно. – Матушка оставила меня на неделю, а вернувшись с чертополохом и увидев меня с букетом… Лучше уж так.

Закончив, она отступила, чтобы оценить результат, и замерла: Лили смотрела сквозь неё, взгляд её был пустым и ужасно далёким. Она не видела комнаты, не слышала слов. Она была где-то в другом месте или… в другом времени.

– Вы… вы слишком бледны, – тихо сказала Некрия. – Я, к-кажется, переборщила с белилами. Нужно добавить…

Некрия отвернулась к столику за румянами, замешкалась, а повернувшись обратно к королеве… увидела лишь надломанную шпильку для волос на опустевшем стуле.

Получасом ранее

Рассвет ещё не наступил, но небо за балконом начало сереть – той бледной, предутренней синевой, которая хуже любой темноты. Лили продрогла до костей, пальцы онемели от холода, но она всё стояла, вцепившись в перила, пока мысли не начали путаться и оседать где-то на дне её сознания нерастворимым осадком.

Она вернулась в спальню, когда последние гости подали голос почти у выхода из дворца. Дверь на балкон бесшумно закрылась за её спиной. Она повернулась – и наткнулась на взгляд.

Маэль сидел всё там же на стуле у двери. Локоть на подлокотнике, голова склонена на сжатый кулак. Глаза открыты, смотрят прямо на неё. Без эмоций. Без движения. Без намёка на то, сколько часов он так просидел. Одеяло, которым она его укрыла, аккуратно сложено на краю кровати.

– Ты… ты не спишь? – выдохнула она первое, что пришло в голову.

– Как ты себя чувствуешь?

Его ровный и спокойный голос перебил её. Слишком спокойный

– Я… нормально.

– Голова не болит?

– Нет.

– Колени? Ты неудачно упала.

Она моргнула, пытаясь понять, откуда он знает. Она же упала там, внизу, у стены. Он не мог видеть.

– Всё… в порядке.

– Ушибов нет?

– Маэль, что это за допрос? – в её голосе прорезалась нервная нотка. – Я в порядке. Я просто…

– Хорошо, – перебил он снова. И вдруг, не меняя позы и не двигаясь с места, добавил: – Я не люблю быть должником.

Лили замерла.

– А с моей стороны, – продолжил он тем же ровным тоном, глядя на неё не моргая, – долгов накопилось сполна.

И его рука, – та, что не лежала на подлокотнике, медленно поднялась к вороту камзола. Пальцы коснулись первой пуговицы – пуговица отлетела с тихим щелчком, будто всё это время была натянута до предела и только ждала этого касания.