Текст книги "Агентство неслыханной щедрости (СИ)"

Автор книги: Анна Ротш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

– В-виновен! Тысячу раз виновен! Не видел я ничего, ослеп я! – слуга затрясся всем телом, повалился в поклоне лицом в грязь, потом вскочил, как ошпаренный, и, спотыкаясь, бросился бежать вглубь чащобы, оставив фонарь валяться на земле. Его луч, тускнея, беспомощно бил в ближайший ствол, освещая узор коры, будто немой свидетель.

Только когда звуки бегства, треск и шёпот полностью затихли, Ноктифер медленно повернул к ней голову.

– Так на чём мы остановились?

Он притянул её к себе, запустил руку в волнистые волосы и… вновь повалил на землю. Улыбка скользнула по его лицу, пальцы в нетерпении коснулись девичьих рёбер… Он почти рассмеялся своей долгожданной добыче, в то время как во дворце в очередной раз всё пошло к чёрту под хвост.

Урок двадцать пятый

Лили вернулась в главный дворец чуть раньше срока. Её внутренний мир, отравленный трепетным предвкушением, окрасил реальность пускай и в яркие, однако обманчивые тона. По этой же причине сердце её колотилось так настойчиво, что кровь пульсировала в висках. Она почти бежала по знакомым коридорам, где тени, рождённые собственным страхом, казались не такими уж безнадёжными.

У самых дверей своих покоев Лили едва не сбила с ног служанку.

– Госпожа… вас… вас уже ожидают…

Полная сладкого, почти девичьего волнения, Лили молча отмахнулась и толкнула плечом дверь. Вот только спальня, залитая меланхоличным, пепельным светом, что пробивался сквозь высокие окна, оказалась пуста.

– Неужто прячется на балконе? – протянула она и подбежала к двустворчатым дверям, ведущим на балкон. – На сей раз твоя педантичность берёт верх над моей пунктуальностью!

Она застыла на пороге. Широкая и главная искренняя улыбка, сиявшая на её лице, дрогнула, а затем исчезла без следа, словно её смыло внезапным ливнем разочарования и леденящего ужаса.

На балконе, прислонившись к холодной, резной балюстраде из тёмного камня и созерцая суетливый «танец» слуг, стоял не Унсин. Стоял Маэль.

Весь её внутренний праздник, всё это сладкое, тайное возбуждение мгновенно обратилось в прах, сменившись леденящей пустотой и животной паникой. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а кожа покрылась мельчайшими мурашками.

Лили в мгновение натянула на лицо привычную маску светской сдержанности – маску жены, маску королевы, маску, за которой можно было скрыть всё. Но внутри что-то болезненно и громко сломалось. И этот внутренний хруст отдался эхом по всему телу.

Медленно, с той неспешной грацией, что была уделом власть имущих, Маэль развернулся к ней. Не хотел, но всё же успел уловить последние отблески той, иной, не предназначенной ему улыбки, ещё не угасшей в глубине её глаз. В его же взгляде не было ни ярости, ни упрёка – лишь та привычная, бездонная глубина, за которой могла скрываться пустота или буря. И сейчас эта бездна, казалось, колебалась.

Маэль снова отвернулся к парапету, и только теперь, пока его внимание было приковано к происходящему внизу, она позволила себе окинуть его жадным взглядом: он казался ей выше, мрачнее, отчуждённее, чем в её самых сокровенных воспоминаниях. И тогда, предательски и неудержимо, из самых потаённых глубин её существа поднялось мучительное, всепоглощающее чувство: она ужасно, до физической, сосущей тоски по нему соскучилась. Она отчаянно не желала признаваться, что каждый шаг в сторону от него разрывал её изнутри, оставляя рваные, кровоточащие края. Она жалела. Жалела горько, безнадёжно, с бессильной яростью к самой себе. Но… но всё равно продолжала стоять на своём, на этом шатком мостике над пропастью собственного выбора.

– Не припоминаю, чтобы ты имела обыкновение распахивать двери личных покоев перед кем попало, – произнёс Маэль, не отрывая взгляда от двора.

– Мой муж, – выдохнула она, переступая порог и прислоняясь спиной к резному косяку двери, – едва ли попадает под категорию «кого попало». Или в наших узах понятие супружеского доверия стёрлось настолько, что ты стал для меня посторонним?

Маэль позволил себе небольшую, но красноречивую паузу, за которую Лили с десяток раз покосилась на его спину.

– Моя мать задерживается, – произнёс он так, словно его вынудили в этом признаться. – Однако она дала слово прибыть завтра, ровно к началу бала.

К горлу Лили, ещё секунду назад пересохшему от волнения, подкатила тошнота: ещё один надсмотрщик в её и без того тесной жизни; ещё одни всевидящие, всё подмечающие глаза, которые непременно укажут на трещину в её брака. Её охватило волной удушающей безнадёжности, однако голос, когда она заговорила, прозвучал удивительно лёгким, почти беспечным:

– Какая отрадная весть.

Маэль наконец полностью оторвался от созерцания двора и повернулся к ней. Он стоял теперь в пол-оборота, и тусклый, почти осенний свет, пробивавшийся сквозь облачную пелену, падал на его лицо, бросая глубокие тени под глазами. Он казался отстранённым, как всегда, но сейчас в этой отстранённости вибрировала напряжённость. Он явно был не в своей тарелке. Это выдавали мельчайшие детали: чуть более частое, чем обычно, нервное постукивание длинными пальцами по холодному камню балюстрады; резкое, почти судорожное движение, когда он поправлял и без того идеально лежащий манжет; тот особый, скользящий взгляд, который, встретившись с её глазами, тут же отводился, будто обжигаясь о что-то запретное и одновременно мучительно желанное.

– Не стану больше отвлекать тебя от… твоих ожиданий, – тихо, с едва уловимым хриплым оттенком произнёс он и направился к выходу с балкона.

Лили, всё ещё стоявшая у двери, пропустила его, ощущая, как её сердце бешено колотится в груди от этой смеси разочарования, облегчения и непонятной, разрывающей боли. Он прошёл мимо. И уже почти скрывшись в полумраке покоев, он внезапно остановился, обернулся – стремительно, без своего обычного, величавого спокойствия, как человек, внезапно побеждённый внутренним голосом, заглушить который более нет сил. Его рука мелькнула в воздухе. Сильные, знакомые до боли пальцы обхватили её подбородок, заставив её взглянуть на него. Время остановилось.

Его губы, сухие и прохладные, коснулись её лба. Мимолётное, почти невесомое прикосновение, длившееся одно-единственное биение её бешеного сердца. В нём не было страсти, но была сдавленная нежность, бездонная тоска и…. отчаянная попытка напомнить, чьей поныне являлась.

Он отстранился так же внезапно, как и решился на этот шаг, словно испугавшись собственной слабости. Тяжёлым, глухим шагом направился к выходу, но дверь оказалась открытой.

Картина была выписана судьбой с насмешливой чёткостью: Унсин, застигнутый на пороге покоев Лили. Она увидела, как малейшая, едва уловимая тень живого замешательства скользнула по лицу брата. Его глаза, быстрые и проницательные, метнулись от лица Маэля к её собственному, застывшему в немом ужасе у балкона, и обратно, считывая ситуацию с одного взгляда.

Длилось это всего одно мгновение – затем Унсин, с присущей ему грацией, сделал лёгкий, почти театральный шаг в сторону, освобождая проход. Он склонил голову в вежливом, но отнюдь не подобострастном поклоне, признавая статус, а не… существо.

– Ваше Величество, – прозвучал его голос, ровный и нейтральный, без намёка на ту игривую интонацию, с которой он обычно обращался к Лили.

Маэль не остановился. Он даже не замедлил шаг. Его взгляд, холодный и абсолютно пустой, будто смотрящий сквозь предмет, скользнул по Унсину, не задерживаясь и не выражая ни удивления, ни гнева, ни простого любопытства. Это было не пренебрежение – это было нечто большее. Абсолютное, всесокрушающее, унизительное равнодушие.

Унсин, всё ещё сохраняя полупоклон, слегка приподнял бровь. Казалось, он собирался бросить какую-нибудь лёгкую, двусмысленную фразу, чтобы прощупать почву. Его губы уже приоткрылись… Но Маэль уже растворился в сумраке коридора.

И только тогда его взгляд снова нашёл Лили. Она всё ещё стояла у балкона, бледная как подвенечное полотно, пальцы судорожно прижаты ко лбу, будто пытаясь скрыть или защитить то место, куда коснулся Маэль. В её широко открытых глазах читался неприкрытый ужас – не перед братом, а перед тем, что только что произошло. Перед этой немой сценой, которая говорила громче любого скандала. Её невинная авантюра была не просто раскрыта – она была выставлена на всеобщее, пусть и молчаливое обозрение, и затем с презрением отброшена как нечто, не стоящее даже минуты гнева.

Унсин медленно выпрямился. Его игривость, его заранее подготовленные остроты испарились, унесённые ледяным сквозняком равнодушия Маэля.

– Сестрица, – его голос прозвучал с той особой теплотой, что всегда была между ними. – Вижу, наш запланированный разговор не затянется. Не вижу даже обещанной бутылки, что ты так восторженно расхваливала.

Он подошёл ближе. Его глаза, привыкшие подмечать малейшие детали, скользнули по её лицу. Лили попыталась собраться, натянуть привычную маску лёгкой, слегка насмешливой светской дамы, но наигранность оказалась слишком очевидной.

– Ты выглядишь… омертвевшей, – констатировал он, без осуждения, скорее с лёгкой, но искренней тревогой. – Будто покойника увидела. Или… вышла за него замуж.

Она вздрогнула от последнего слова, и Унсин, конечно же, это заметил. Он прислонился к высокому резному шкафу, продолжая изучать её.

– Даже юная Некрия сегодня утром выглядела живее. В её глазах было… столько всего занятного. Что уж говорить об изменениях в моём дорогом племяннике. Невероятно.

Лили заставила себя оторваться от балкона и сделать пару неровных шагов вглубь комнаты. Она нуждалась в дистанции, даже от брата.

– Ты, в отличие от многих, просто наделён даром видеть то, что другие предпочитают не замечать, – отмахнулась она. – Что до работы Некрии… её результаты ещё недостаточны, чтобы говорить о чём-то значительном.

– Не соглашусь, – Унсин покачал головой. – Изменения есть. Они витают в самом воздухе, сестрица. Ты бы их тоже отметила, если бы не витала в… королевских заботах.

Унсин помолчал, но Лили не отозвалась ни через десяток секунд, ни через минуту.

– Я, кстати, на днях снова бывал в городе, – бросил он как бы невзначай.

– Не удивлена, – отозвалась Лили, наливая себе в бокал воды дрожащими руками. – Ты всегда находишь причины сбежать от светской духоты.

– Может, и тебе следовало бы… – начал он, но она резко перебила, повернувшись к нему:

– Не стоит.

В её тоне прозвучала резкость, непривычная в разговорах с братом. Унсин лишь едва приподнял брови.

– Что он здесь забыл, Лилиан? Кто-кто, анашдоблестный муж и Владыка обычно не балует твои личные покои своими нежданными визитами без веского,оченьвеского повода.

– Он… он просто зашёл, – выдохнула она слишком быстро. – У нас есть дела. Семейные дела. О которых необходимо говорить.

– Семейные дела, – повторил Унсин с лёгкой насмешкой. – Стабильно, надо сказать, он паршив в роли вестника семейных новостей. Вечно приносит лишь холод и тяжёлые взгляды.

– Не говори так о нём, – вдруг вспыхнула Лили. – Ты не знаешь всего. У него… Ты не знаешь…

В его обычно тёплом взгляде появилась внезапная, резкая холодность.

– Неужели? А я-то думал, может, он почтил тебя визитом, чтобы поделиться приятными впечатлениями от вчерашнего вечера, проведённого в обществе нашей матушки? Она, как мне довелось узнать, удостоилась личной аудиенции в его покоях поздней ночью. Долгой аудиенции.Оченьдолгой.

Всё её маленькое, но такое тёплое смятение, весь этот хрупкий мир, построенный на мимолётном прикосновении мужа, в одночасье разбился. Она замерла, уставившись на брата почти невидящими глазами.

– Блеф!

– Я никогда не лгал тебе, Лилиан, – уже пожалев о жестокости своих слов, но не отступая, тихо сказал Унсин и протянул к ней мизинец. – Ты ведь должна помнить.

Лили не взглянула на его руку. Она смотрела в глаза, а он… он в её видел сокрушительный эффект своих слов.

– Лилиан… Сестрица. Ты ведь всё давно решила. Так почему же сейчас так рьяно закрываешь глаза на очевидное?

Он замолчал, глядя куда-то в пространство за её плечом, на тот самый балкон, где она ещё недавно, с бьющимся сердцем, ждала другого. Вздохнул, осторожно подошёл к ней и опустил голову на хрупкое плечо.

Его губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в ней не было ни капли веселья, только горечь и циничная находчивость.

– А что дело до твоего супруга… В этой его… связи с матушкой есть, пожалуй, свой плюс, – произнёс он тихо, словно найдя злосчастный выход из тупика. – Может, она и его в итоге прихлопнет, как некогда прихлопнула нашего отца. И воздух во дворце станет… значительно чище.

Урок двадцать шестой

Величественные стены так и не сомкнули глаз, пребывая в состоянии почти болезненного возбуждения. Воздух, ещё вчера пропитанный смесью отвращения и тревоги, сегодня преобразился. Теперь его насквозь пронизывали восковые свечи, ещё не зажжённые, но уже источающие сладковатый душок; экзотические цветы, привезённые из единственной в своём роде оранжереи; и запах дорогих, но совершенно безвкусных духов.

Ноктифер стоял, заложив руки за спину. Рядом, чуть позади и сбоку, покорно замерла Некрия. Лили нигде не было видно, хотя Ноктифер и встретил её на рассвете – она промелькнула тогда, бледная и рассеянная, как ночное видение, не ответив на его «добрейшее утро,маменька».

У подножия гигантской серебряной люстры, чьи сотни подвесок мерно позвенивали от сквозняков, на корточках сидел Унсин. Он, вопреки всеобщей панике, казался оазисом язвительного спокойствия. Длинными, тонкими пальцами он распутывал идиотские узлы на серебряных цепях, которые впопыхах завязали слуги.

Беседа между ним и Ноктифером текла, словно подземный ручей – без видимого участия последнего. Всё внимание Ноктифера было приковано к слугам, над которыми высилась грозная тень его отца, чьи редкие, но громоподобные указания время от времени обрушивались вниз.

– ...смазанные пиявочным соусом, – с полуулыбкой продолжал Унсин. – Интересно, а в наше время его пытались приготовить?

Ноктифер лишь мышцей на скуле дрогнул в ответ. Но стоило Унсину, закончив с одним узлом и переходя к следующему, поднять взгляд и обратиться к Некрии с каким-нибудь лёгким, нейтральным замечанием – вроде: «Милая Некрия, вы не находите, что эта люстра похожа на застывший стон испуганной нимфы?» – как Ноктифер мгновенно перевёл на него взгляд.

– Некрия, – произнёс он спокойно, пускай и холодно. – Не против повторить? То, что было вчера... и ночью, и сегодня?

Некрия почувствовала, как жгучий стыд заливает её щёки. Она боялась поднять глаза, боялась встретить взгляд Унсина, чья полуулыбка, – она знала, никуда не делась.

– Н-не... то есть, да, – выдохнула она почти беззвучно. – Н-но не сейчас. К-колени…

Унсин внешне, казалось, оставался невозмутим. Но в глубине его глаз, если бы кто-то присмотрелся, мелькнула тень – не обиды, а скорее переоценки ситуации.

– Любопытный критерий усталости, – промолвил он как бы в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно. – У меня, например, после долгой ходьбы обычно ноет спи…

– Как твоя спина? Ты жаловалась на следы от коры.

Некрия закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как мир качается.

– Немного… жжётся, – прошептала она, предавая себя снова и снова этим вынужденным откровением. – Но это... ничего.

На заднем плане этой странной сцены у огромного свёрнутого ковра Маэль отчитывал кого-то из старших слуг. Его обычно ледяной голос сейчас шипел, как раскалённое железо, опущенное в воду. Резкие фразы о «бездарном разгильдяйстве» и «профессиональном кретинизме» время от времени пробивались сквозь общий гул, добавляя в атмосферу зала ещё одну ноту – ноту сдержанной ярости.

Ноктифер, услышав чертыхание отца, наконец медленно повернулся к нему: на его лице появилось что-то вроде мрачного удовлетворения. Беспорядок раздражал и его, но вид того, как теряет привычное самообладание непоколебимый Владыка, доставлял ему самое сладкое и настоящее удовольствие.

– Когда закончишь играть с безделушками, – произнёс Ноктифер безразличным тоном, повернувшись к Унсину, – займись лучше цветочными композициями у входа. Отец, кажется, готов прибить кого-нибудь к парадной двери вместо венка.

Их взгляды встретились – безразличный, но властный взгляд Ноктифера и спокойно-насмешливый взгляд Унсина. Полуулыбка на губах последнего чуть расширилась.

– Как скажешь, племянник, – легко согласился он, вставая и отряхивая несуществующую пыль с колен. – Приказы королевской крови – закон. Тем более когда они так разумны.

Он отдал лёгкий, почти шутливый поклон, скользнул взглядом по всё ещё пылающей жаром Некрии, и направился к выходу, так и не услышав тихую, но самую искреннюю похвалу Ноктифера адресованную Некрии, которая прозвучала слишком интимно для этих двоих:«хорошая девочка».

Безумие подготовки достигло своей кульминации, сгустившись в единственный непростительный просчёт – винтовую лестницу. Замысел Маэля был безупречен на бумаге и в его собственном воображении: эффектное, пускай и театральное появление. Он, Лили и Ноктифер – три силуэта на фоне ночного неба, спускающиеся не с обычных ступеней, а будто с самих небес, по изящной каменной спирали, возносящейся прямо из сердца зала. Он отдал приказ о строительстве за два дня – срок немыслимый, почти оскорбительный для камня, требующий не труда, а чуда.

Чуда не произошло.

Теперь он стоял отстранённый и неподвижный, как ещё одна колонна в этом сумасшедшем доме, и наблюдал за крахом своего величия. Камень за камнем срывался с недостроенного витка и с грохотом, отдававшимся эхом в его черепе, обрушивался вниз. Слуги, бледные от страха и усталости, метались, пытаясь удержать разваливающуюся конструкцию. Пыль клубилась в воздухе, смешиваясь со сладкими ароматами, создавая тем самым нечто новое – привкус горечи и провала.

Это был не просто срыв планов. Это был позор, который через несколько часов увидят все – знать, придворные, родня.

Он задумался слишком глубоко, погрузившись в эту трясину бессильного гнева. И в этот момент его коснулись.

Сначала это было лишь лёгкое давление на плечо сквозь плотную ткань – призрачное, почти неосязаемое. Не мурашки пробежали по коже, а нечто иное: обманчивая вспышка памяти о другом прикосновении. Почти бессознательно его собственная рука поднялась и накрыла ту, что лежала на его плече. Его пальцы тут же превратились в стальной захват. Он резко, с безжалостной силой, перехватил узкое запястье, сжал его – не до хруста, но с такой однозначностью, что не оставалось сомнений в его намерениях, – и отвёл эту руку от себя, как отстраняют назойливую ветку от лица.

– Маэль, дорогой, какая непотребная суета.

Он обернулся, встретив взгляд Гохии. Она стояла, абсолютно невозмутимая, будто его грубый жест был всего лишь ветерком, потревожившим кружева её воротника. Её тонкие, будто нарисованные углём брови были слегка приподняты в выражении лёгкого любопытства, а в глазах плавала знакомая ядовитая усмешка. Она не была приглашена – по крайней мере, не на эти ранние, грохочущие приготовления.

– Я, признаться, задержалась, – продолжила она, не дожидаясь его ответа. – Поймала парочку твоих слуг на весьма занятном промысле. Тащили в покои моей дочери целый ящик чего-то… возбуждающего. Старое вино с Огненных островов, если я не ошибаюсь. Говорят, от него кровь бежит быстрее, а головы легче покидают плечи.

Она позволила паузе повиснуть, изучая его лицо и выискивая малейшую трещину в каменной маске.

– Любопытно, – Гохия продолжила, делая шаг ближе к обломкам, будто рассматривая интересную скульптуру. – Лилиан сегодня выглядит… особенно хрупкой. Нервной. Будто готовится не к балу, а к собственной казни. И это при том, – она обвела зал томным взглядом, – что повод, в сущности, пустяковый. Не понимаю, что можно принимать так близко к сердцу в этой милой суете.

Маэль медленно разжал кулак, который всё ещё непроизвольно сжимался.

– Ваша наблюдательность, как всегда, достойна восхищения, – его голос прозвучал ровно, почти вежливо, но чересчур отстранённо. – Что до нервов Лилиан… бал – событие ответственное. Она осознаёт бремя своего положения. В отличие от некоторых...

Он бросил краткий, уничтожающий взгляд на её изысканный, но чрезмерно роскошный наряд.

–... Кто видит в нём лишь повод для легкомысленных суждений. Слуг, которые нарушили распорядок, ждёт наказание. А незваным гостям советую помнить о субординации. Даже если ими движет… материнская тревога.

Отвернувшись, он позволил её присутствию раствориться в фоне, как неприятному запаху, который нужно перетерпеть.

Его взгляд скользнул по залу и остановился на тихом островке относительного спокойствия – на фигуре Некрии. Она стояла всё так же, чуть позади Ноктифера, будто тень. Её поза говорила о желании исчезнуть, раствориться в камне стен, но сама её сдержанность, это опущенное, но не сломленное лицо, делало её чересчур заметной.

Ноктифер, почувствовав приближение отца. Он слегка выпрямился, его спина стала ещё жёстче, а взгляд, до этого блуждавший по залу, нацелился в пространство перед собой.

– Ко мне, – обратился Маэль к Некрии. – Мне необходимо кое-что передать для Лили.

Некрия вздрогнула едва заметно. Её взгляд робко метнулся к Ноктиферу. Он же резко повернул голову: его пылающие глаза впились в отца.

Именно в этот момент, когда напряжение достигло точки кипения, Маэль поднял руку. Движение было почти отцовским, если бы не та неотвратимая сила, что в нём сквозила. Он положил ладонь на плечо сына. Не похлопал, не отстранил – он возложил её, как возлагают тяжёлую, символическую ношу.

– Твоя помощь, Ноктифер, необходима здесь, – произнёс Маэль, не повышая голоса. – Посмотри на это безобразие, – он кивком указал на безумное нагромождение мебели и валяющиеся камни рухнувшей лестницы. – Не пора ли показать себя?

Со стороны, прислонившись к косяку двери с бокалом в руке, за этой сценой наблюдал Унсин. Его полуулыбка, до этого игривая и насмешливая, замерла, а затем медленно, очень медленно, превратилась в ухмылку, полную восхищённого цинизма. Его глаза сказали больше любых слов:«Браво, ваше величество. Браво».

Некрия, зажатая между ледяным приказом одного и пылающим, но скованным молчанием другого, стояла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног.

– Немедленно.

Маэль не назвал, что именно передать. Возможно, это и было посланием само по себе – его воля, переданная через неё.

Некрия кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, бросив последний, полный смятения взгляд на профиль Ноктифера – его сжатые челюсти, – поспешила прочь.

Ноктифер стоял под тяжёлой рукой отца, и всё его тело дрожало от сдержанной ярости. Его пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он видел, как исчезает её стройная спина в дверном проёме, и чувствовал... жгучую беспомощность.

Маэль медленно убрал руку с его плеча. Его взгляд, всё такой же нечитаемый, скользнул по лицу сына.

– Доверяю это тебе.

В то время, как Маэль поравнялся с Гохией и молча прошёл мимо, Некрия наконец оказалась перед массивной резной дверью покоев Лили. Она постучала, и голос из-за двери, ровный, но лишённый обычной лёгкости, почти мгновенно разрешил войти.

Лили сидела на самом краю огромной кровати. Она была уже одета – платье из тяжёлого тёмного бархата облегало её стан, драгоценности холодным блеском лежали на шее и запястьях. Но вся эта готовность была обманчива. Поза её выдавала глубочайшую усталость и нежелание двигаться: спина была чуть ссутулена, а взгляд отсутствующим пятном упирался в узор собственной двери. В её бледных, почти прозрачных пальцах покоился хрустальный бокал, но внутри плескалось не вино, а простая вода. Чистая и холодная, как её нынешнее выражение лица.

Увидев Некрию, Лили сделала над собой усилие. Маска оживилась, на губах дрогнуло подобие улыбки, но глаза остались далёкими, словно смотрящими сквозь гостью.

– А, Некрия. Какая неожиданность, – её голос прозвучал натянуто вежливо. Она махнула рукой, приглашая войти. – Маэль прислал? Или сама пришла скрыться от той… Супруг зовёт это «подготовкой».

– Его Величество велел… кое-что передать, – тихо сказала Некрия, опуская глаза.

Лили кивнула, будто поняв всё без слов. Ей не было интересно, что именно. Ей нужно было отвлечься. Заполнить тишину, которая внутри неё гудела после утренней встречи с Маэлем, после ядовитых намёков матери, после осознания, что бал – это не праздник, а очередное поле брани.

– Садись, – сказала она, указывая на пол перед собой. – Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь из детства.

Просьба была странной, но в ней прозвучала искренняя и жадная тоска по чему-то настоящему.

Некрия, смущённая, прикрыла дверь и присела перед её кроватью.

– В м-моих краях, – начала она нерешительно, – росла одна трава. Акосо. Её все называли «тихим лезвием».

Лили медленно подняла взгляд. В её глазах промелькнул слабый интерес, будто луч света пробился сквозь туман.

– Старые рогатые бабки, – продолжала Некрия, сама увлекаясь воспоминанием, несмотря на его мрачность, – пугали нас ею с пелёнок. Говорили, что стебель её – тоньше паутины. Даже лёгкое, нечаянное прикосновение оставляет на коже глубокий и невидимый сначала порез. А через сутки рана раскрывается, и плоть начинает… тлеть. Без боли, без гноя, просто превращается в пепел. Мы её поэтому боялись и обходили поляны, где она росла…

Лили замерла. Её глаза, до этого потухшие, вдруг округлились. Она медленно, будто совершая ритуал, поднесла бокал к губам и отпила глоток ледяной воды, словно пытаясь остудить внезапный жар интереса.

– Акосо… – прошептала она. – Да-да, я слышала... Читала в одном из трактатов Маэля о ядовитой флоре окраин. Довольно… эффективная природная защита. Я даже… – она запнулась, её взгляд на миг упёрся в дверь, – я даже хотела когда-то... давно загадать в качестве подарка на помолвку… чтобы он приказал вырвать эту траву отовсюду в наших землях. Чтобы никто больше не боялся.

Некрия поспешно замотала головой, желая смягчить мрачность своей истории.

– Нет-нет, это всё, конечно, глупости! Байки! Напуганные старухи! Я сама как-то дотронулась до акосо… случайно!.. Собирала другие травы. И ничего! Просто холодный, шершавый стебель. Вся эта чушь, госпожа, не стоит вашего внимания.

Но эффект был обратным. Вместо облегчения на лице Лили расцвела эмоция невероятной яркости. Это было не просто удивление. Это было жадное любопытство, смешанное с игривым недоверием. Маска светской сдержанности слетела, обнажив азартную, пытливую девчонку, которую, казалось, давно похоронили под слоями бархата и долга. Её глаза сверкнули.

– Правда? – выдохнула она. – Просто холодный стебель? Ты уверена, что это была именно акосо? Может, тебе повезло, и она была какая-то… недозрелая?

Её тон был лёгким, почти весёлым, но в нём сквозило настойчивое желание докопаться, чтобы проверить байку на прочность.

Некрия, сбитая с толку таким неожиданным, горячим интересом, растерялась.

– А вот… – поспешно начала она, пытаясь найти другую, более нейтральную, но столь же захватывающую историю, – а вот была у нас речка, в лесной чаще…

– Принеси мне букет этой прекрасной акосы, – перебила её Лили. – Может, хотя бы байка о её чарующем аромате окажется правдой?

Урок двадцать седьмой

Свет, отражённый в тысячах граней гигантской люстры, окрасился в кроваво-янтарные, изумрудно-ядовитые и сизо-стальные тона от витражей, изображавших не идиллические сцены, а грозные лица предков в момент их величайших триумфов и падений. И вся эта мозаика света играла на нарядах гостей.

Тут были разношёрстные дамы, одетые в плащи из переливчатой рыбьей кожи, шитой светящимися водорослями. Мужчины с рогами, как у горных баранов, и густым, курчавым мехом, выкрашенным в родовые узоры охрой и сажей, гремели массивными золотыми обручами на могучих бицепсах. Стройные дочери знатных семей с крыльями, похожими на пепельную вуаль, порхали в облаках тканей цвета холодного тумана. А в углу, окутанные дымкой ароматических курений стояли их самые дальние родственники, которые приползли на «шоу» из грязного любопытства.

Настроение было приподнято-агрессивным, оживлённым вином, азартом и жаждой зрелищ. Гости обсуждали не погоду, а свежие стычки на границах; открытия, превращающие свинец в плоть, и, конечно, слухи – о Ноктифере.

Лили стояла в преддверии этого безумия у высоких двустворчатых дверей. Её платье было из тяжёлого бархата цвета увядшей розы, почти чёрного в складках. Рукава, разрезанные от плеча до запястья, обнажали руки, обтянутые ажурной паутиной черных кружев. На шее – ожерелье из чёрных опалов, впивавшихся в кожу холодными глазницами. Её рука лежала на сгибе локтя Маэля. Каждый её палец ощущал под тонкой перчаткой жёсткую ткань его парадного камзола —почти черного, расшитого не серебром, а платиновыми нитями в виде геометрических узоров, напоминающих схемы укреплений. Он как и всегда держался с отстранённой величавостью.

Лили же шатало. Но не от вина – она была трезвой, и эта трезвость была для неё каторгой. То, что её шатало, было иным – тонкой, непрекращающейся дрожью страха перед предстоящим спектаклем. Она готовилась к удару. Готовилась, что в ту секунду, когда створки распахнутся, она столкнётся лицом к лицу с первым и самым страшным испытанием вечера – со свекровью, чей визит был анонсирован ей далеко заранее.

Позади них, на почтительной дистанции, замер Ноктифер. Он был облачён в камзол глубокого багрянца. На его рогах сегодня красовались тонкие мельхиоровые кольца – не украшение, а намёк на оковы, принятые добровольно.

Именно в этот миг подготовки, когда Лили собрала всю волю в кулак, судьба решила подойти сзади.

– Поздновато ты являешься на собственный праздник, – раздался голос.

Негромкий, низкий, словно шорох сухих листьев по мрамору, но прорезавший предбальный гул. В нём не было тепла. В нём была власть.

Лили почувствовала, как по её спине пробежал ледяной пот. Она не обернулась. Не посмела.

Мать Маэля, Морэн, появилась за ними, словно из ниоткуда. Её окружала свита из трёх таких же древних, как и она сама, служанок, лица которых были похожи на кору дряхлого дерева, а длинные пальцы, сложенные на животе, напоминали скрюченные корни.

Её платье из было лишено излишеств – лишь высокий, жёсткий воротник, обрамлявший лицо, и прямой, строгий крой, скрывавший и намекавший на форму одновременно. Единственным украшением служило ожерелье из матового серого камня, похожего на пепел, и тяжёлые перстни с тёмными, неиграющими камнями на пальцах. Её седые волосы были убраны в тугой низкий пучок, подчёркивающий высокие скулы и тонкий, словно прочерченный лезвием, рот. Её глаза скользнули по сыну, на миг удостоили вниманием фигуру Ноктифера, и плавно, без малейшего усилия, проигнорировали Лили.