Текст книги "Агентство неслыханной щедрости (СИ)"

Автор книги: Анна Ротш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

– Что мне сказать? – прошептал он, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось её губ.

– Н-не шептать, – она попыталась говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. – Приказ отдаётся твёрдо. Чётко. Смотря… смотря прямо в глаза.

Он медленно выпрямился во весь свой рост, и его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим, будто видящим её насквозь.

– Принеси мне вина, – произнёс он ровным, металлическим тоном, не отрывая от неё глаз.

– Л-лучше, – одобрила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Но добавьте «сейчас же». «Принеси мне вина. Сейчас же».

– Назови меня по имени, – повторил он, не отрывая от неё взгляда. – Сейчас же.

Его рука молниеносно схватила её за запястье.

– Слишком… грубо, – прошептала она, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась, прижимая её руку к его груди, где бешено стучало сердце. – Приказ не должен быть… агрессивным. Он должен быть… неоспоримым. Как... как у вашего отца.

– Тогда научи меня, – его губы искривились в подобии улыбки, но в глазах не было ни капли веселья. – Скажи, какие слова должны прозвучать.

Она замолчала, захлёстываемая волной паники и чего-то ещё, тёплого и предательского, что пульсировало внизу живота, напоминая о её собственной, постыдной реакции. Комната вдруг стала очень тесной, а воздух – густым, сладким и дурманящим.

– Некрия, моё имя? – его голос прозвучал тихо, но с такой сокрушительной силой, что перекрыл все другие звуки в мире. – Я приказываю тебе.

Сердце Некрии остановилось, а затем забилось с такой бешеной силой, что ей стало дурно.

– Нет, – выдохнула она, и её протест прозвучал жалко и беспомощно. – При всём моём уважении к в-ва…

Он замолчал, отступил. Его глаза сузились, изучая её – её сжатые пальцы, учащённое дыхание, выписывающее на её шее предательскую пульсацию, испуганный блеск в глазах, который она тщетно пыталась скрыть.

– Подойди ко мне, – произнёс он ровным, низким голосом, не оставляющим места для возражений.

Холод пробежал по её спине. Это был уже не урок. Это было нечто другое.

– Зачем? – спросила она, и голос её предательски дрогнул, выдав весь её страх.

– Потому что я так сказал, – его губы тронула едва заметная, победоносная улыбка. – Разве приказ требует объяснений? Подойди. Ко. Мне.

И тут же сам притянул к себе девушку. Его свободная рука скользнула по её талии, ладонь прижалась к её спине, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её телу.

– Ты сказала – приказ должен быть неоспоримым. Я жду исполнения.

– Я не могу, – её голос был слабым, лишённым всякой убедительности. Она чувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань платья, слышала его учащённое дыхание, смешивающееся с её собственным. Её воля таяла, как лёд под палящим солнцем, оставляя после себя лишь смятение и странное, запретное любопытство.

– Ты можешь, —это не было просьбой. Это было утверждением. Проклятием. – И ты сделаешь это. Сейчас же.

Его слова повисли в воздухе. Некрия, глядя в его тёмные глаза, полные победной ярости и голода, – поняла, что никакие отговорки уже не помогут. Игра, которую она начала, превратилась в нечто настоящее, опасное и неудержимое.

– Интонация… интонация неплохая, но… – она попыталась ухватиться за последнюю соломинку, за свою роль учителя, – тебе нужно больше уверенности…

– Я никогда не был так уверен в своей жизни, – прошептал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. – Поцелуй меня. Сейчас же.

Она отшатнулась, как ужаленная, вырвавшись из его объятий. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный звон.

– Нет! Я не могу!

На его лице появилось выражение горького разочарования, настолько искусного, что оно казалось подлинным. Он отступил на шаг, его плечи опустились.

– Видишь? – его голос прозвучал тихо и устало. – Они были правы. Моим приказам не подчиняются. Даже ты, которой за это платят. Значит, всё это… – он широким жестом обвёл комнату, – всё это бесполезно. Наши уроки. Этот договор. Всё можно отменять.

Упоминание договора, Берты, возможного провала и позора ударило по Некрии с новой силой. Страх перед гневом начальницы, перед потерей работы, перед возвращением в ту нищету и безысходность, из которой она выбралась, оказался сильнее страха перед ним.

– Нокт! – вырвалось у неё, отчаянно, в попытке остановить его. – Я… я просто…

Но он уже повернулся к ней спиной и медленно, с преувеличенной неспешностью, направился к креслу.

Он опустился в него, развалившись с видом полного безразличия, и уставился на неё тем тяжёлым, выжидающим взглядом, от которого кровь стыла в жилах.

– Интонация неплохая, – сказал он, и в его голосе снова зазвучали опасные, хищные нотки. – Но я жду исполнения другого приказа.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Его поза была расслабленной. Он был хищником, загнавшим добычу в угол и теперь наблюдающим за её предсмертными метаниями. И Некрия, стоя посреди комнаты, с разрывающимся от противоречий сердцем, не понимала, только одного – кто этот незнакомец перед ней.

Несколько томительных минут она стояла в оцепенении, глядя на его неподвижную фигуру. И всё же, сделав над собой невероятное усилие, она заставила себя сделать шаг вперёд.

– Ноктифер… Нокт… – её голос дрожал. – Пожалуйста… Давайте… давайте не будем…

Он молчал. Его взгляд был прикован к ней, но в нём не было ни ожидания, ни нетерпения – лишь холодное наблюдение.

Ещё шаг. Теперь она была достаточно близко, чтобы видеть, как тени играют в его тёмных глазах.

– Я… я сделаю всё, что вы скажете… – прошептала она, чувствуя, как предаёт саму себя. – Только не разрывайте договор…

Он не ответил. Тишина в комнате стала давящей, звенящей. И тогда, с чувством обречённости, она медленно наклонилась к нему, закрывая глаза, готовая коснуться его губ своими.

Но в последний миг его рука мягко отстранила её.

– Довольно, – произнёс он тихо. Его голос снова был ровным, без единой эмоции. – Всё-таки, я не свой отец.

Он поднялся с кресла, поправил воротник, рукава. Его движения были спокойными и точными, будто только что не происходило ничего из ряда вон выходящего. Решительно он направился к двери.

– Прошу прощения за моё поведение, – сказал он, глядя куда-то мимо неё. В его глазах не было ни капли раскаяния – лишь холодная, отстранённая вежливость. – Это было… неподобающе.

Урок восьмой

Три дня, выторгованные Бертой, оказались для Некрии не отдыхом, а иной формой пытки. Берта, словно мстя за вынужденное унижение в дворцовом зале, засыпала её работой: ворохи отчётов, требующих вычитки, десятки посылок для разноски по всему городу, бесконечные мелкие поручения, от которых звенело в ушах и подкашивались ноги.

Одно из таких поручений привело её к витрине элитного бутика. И тут её взгляд, скользнув по идеально прозрачному стеклу, наткнулся на ледяной, всевидящий взор Лили. Сердце Некрии упало. Она резко отвернулась, прижала свёрток к груди и почти побежала прочь, растворяясь в толпе, словно испуганная ящерица. Мысль, что королева могла узнать её, показалась ей ужаснее любого гнева Берты.

Лили, стоявшая среди стеллажей с шёлком и кружевами, даже бровью не повела. Лишь уголок её рта дрогнул в подобии улыбки. Она медленно вернулась к каталогу, листая его страницы с видом абсолютного безразличия.

– Всё будет доставлено во дворец к вечеру, ваше величество, – нарушила тишину продавщица, с ядовито-розовыми волосами. – И, как всегда, бонус от заведения.

Она протянула Лилит помимо основного заказа небольшой чёрный пакет. Та взяла его и молча покинула город.

Вечер уже перевалил за полночь, когда Лили сидела у своего туалетного столика в опочивальне. Дворец погрузился в сон, и лишь пламя свечей бросало трепещущие тени на стены, словно повторяя танец её давно угасших надежд.

Она неспешно опускала руки в позолоченное блюдо с розовой водой. Прохладная жидкость омывала кожу, смывая не только следы дневной пудры, но и невидимую грязь унижений и холодных взглядов. Вытерев лицо тончайшей тканью, она подняла глаза на зеркало.

Без привычного слоя косметики её лицо казалось другим – более хрупким, уязвимым, но оттого и бесконечно более прекрасным. Черты обрели резкость, глаза, лишённые подводки, казались больше и глубже, а на скулах лежал лёгкий румянец, который не могла дать ни одна помада. Это была её истинная суть, тщательно скрываемая под маской безупречной королевы.

Глядя в отражение, она вспоминала тысячи мелких деталей: как подбирала духи, которые ему когда-то понравились; как меняла бельё, надеясь увидеть в его глазах искру; как создавала атмосферу, молясь на случайный взгляд, задержавшийся на ней на секунду дольше обычного. Всё это было бесполезно. Её любовь, её надежды, её попытки достучаться – всё разбилось о его вечную, непробиваемую холодность.

Всю неделю её тело и разум жили в ожидании этого вечера. День, когдаонприходил к ней. И впервые за все годы она поняла: больше не может.

Она устала. Устала тащить на себе тяжесть этого брака, этих условностей, этой вечной игры. Отношения, которые даже отношениями назвать было нельзя – просто договор, скреплённый редкими, механическими актами близости.

Она надела то самое бельё из красного кружева – соблазнительное, дразнящее, приобретённое специально для этого вечера. Оно облегало её тело, обещая то, что было строго регламентировано. Но сегодня это обещание вызывало лишь тошноту.

Приход Маэля она ощутила ещё до скрипа двери – изменением температуры в комнате. Он вошёл, и пространство наполнилось тяжёлой, безграничной силой. Она наблюдала в зеркало, как он раздевается в дальнем углу. Его движения были точными, лишёнными суеты. Мускулистое тело, шрамы, холодная кожа – всё в нём было воплощением абсолютного контроля, в том числе и над собственными эмоциями. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он подошёл к ней сзади.

Его пальцы коснулись шёлка её халата. В этот миг Лили увидела в зеркале нечто, заставившее её сердце сжаться: в его глазах, обычно абсолютно пустых, мелькнула тень… не удивления, не гнева, а скорее лёгкого недоумения, как если бы дорогие часы внезапно показали неверное время. Это было так мимолётно, что можно было принять за игру света. Но для Лили, изучавшей каждую его эмоцию долгие годы, это стало последним подтверждением. Его беспокоил не её отказ, а нарушение установленного порядка.

И это окончательно добило её.

Она мягко, но неумолимо вернула халат на место. Её движение было не вызовом, а капитуляцией. Затем она поднялась, прошла к кровати и молча легла под одеяло. Она не просто отказывала ему в сексе. Она отказывалась от самой надежды.

Маэль стоял несколько секунд, его неподвижная фигура отбрасывала длинную тень. Внутри него, за слоями льда и расчёта, шевельнулось что-то древнее и почти забытое – не обида, а раздражение от нарушения идеального механизма их сосуществования. Но это чувство было мгновенно подавлено, упаковано и убрано в самую дальнюю кладовую его сознания. Он развернулся и лёг на свою сторону кровати, повернувшись к ней спиной.

В наступившей тишине Лили поняла страшную истину: её отказ ничего не изменил. Он не сердился, не был ранен, не чувствовал ничего. Её бунт остался незамеченным в самой главной инстанции – в его сердце, если оно у него вообще было. И под шёлковым одеялом, в своём соблазнительном белье, она чувствовала себя не победительницей, а самой одинокой женщиной.

На утро Лили проснулась от пронзительного крика под собственным окном. Она лежала на боку, спиной к центру кровати, и первым, что она осознала, была непривычная лёгкость в мышцах и странное, почти неестественное спокойствие. Пространство за её спиной было пустым – не просто физически: не слышно было ровного, тяжёлого дыхания, не чувствовалось исходящего от его тела тепла, будто от раскалённой печи.

Она медленно перевернулась. Его половина кровати была безупречно застелена, подушки взбиты и лежали строго параллельно. Ни намёка на то, что там кто-то спал. Эта идеальная пустота была красноречивее любого слова. Обычно, в те редкие дни, когда она позволяла себе прижаться щекой к его груди и забыться тяжёлым, бесконечно глубоким сном, она просыпалась первой. Он же лежал, не двигаясь, пока она не отстранялась, давая ему понять, что ритуал окончен. Сегодня ритуала не было. И его ответом стало это безупречное, ледяное отсутствие.

Она села на краю кровати, и странное дело – тягостное напряжение вчерашнего вечера куда-то ушло. Вместо него внутри плескалась почти легкомысленная энергия. Она глубоко вздохнула, расправляя плечи. Вчерашний отказ, эта крошечная победа, казалось, смыла с неё слой невидимой грязи. Она решительно отбросила все мысли о нём, о его молчании, о той пропасти, что зияла между ними. Сегодня их не было. Она нарочно, с почти физическим усилием воли, стёрла их из своей памяти.

– Служанка! – её голос прозвучал уверенно и звонко, нарушая утреннюю тишину опочивальни.

Дверь приоткрылась, и в щель проскользнула юная тёмная. Её рог был ещё не до конца сформирован, а хвост нервно подрагивал. Девичьи глаза, широко распахнутые от благоговейного ужаса, устремились на Лили – и замерли. На лице служанки застыла смесь изумления и растерянности. Обнажённое лицо королевы, с его хрупкой красотой и пронзительной ясностью черт, казалось ей чем-то запретным, интимным до неприличия.

– Воды, – коротко бросила Лили, не удостоив её смятения вниманием. – И приготовь моё тёмно-синее платье, с серебряной вышивкой.

Служанка кивнула, заторопилась, и через несколько минут вернулась, неся массивное позолоченное блюдо с дымящейся ароматной водой, губки и полотенца. В её руках, помимо привычных атрибутов утреннего туалета, была небольшая, изящная коробочка, перевязанная тусклой шёлковой лентой.

– Ваше величество… – прошептала девушка, ставя блюдо на туалетный столик. – Это… это хозяин велел передать вам.

Лили, уже протянувшая руку к кувшину, замерла. Её взгляд, тёплый и рассеянный секунду назад, резко сфокусировался на коробке. Он был холодным и подозрительным. Она не притронулась к подношению, лишь медленно провела пальцами по поверхности тёплой воды, словно проверяя её температуру.

– Открой, – приказала она, и в её голосе не осталось и следа утренней лёгкости.

Служанка, трясясь от страха, повиновалась. Её пальцы плохо слушались, но она развязала ленту и приподняла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал набор флаконов и стиков – румяна, подводка для глаз, помада оттенка засохшей крови. Дорогие, безупречные, бездушные.

– Это… это косметика, ваше величество, – выдавила служанка, силясь на службу. – Говорят, это самый дорогой бренд во всех…

Её слова были грубо оборваны. Лили засмеялась. Это был не смех, а резкий, горловой, истерический звук, который так же внезапно и оборвался, словно ей перерезали горло. Всё её хорошее настроение, эта хрупкая утренняя иллюзия, рассыпалась в прах, обнажив под собой старую, гноящуюся рану. Вчерашняя горечь, злость и ощущение унижения нахлынули с новой, удвоенной силой.

Она повернулась к служанке, и её прекрасное, лишённое косметики лицо исказила гримаса горькой насмешки.

– Я настолько отвратительна без макияжа? – прошипела она, но слова эти были обращены не к испуганной тёмной. Они были обращены в пустоту, к нему, к тому, кто осмелился прислать ей этот намёк, этот молчаливый укор её подлинному лицу.

Служанка, бледнея, залепетала что-то о красоте королевы, о том, что это просто подарок…

– Исчезни, – холодно, без повышения тона, произнесла Лили.

И служанка исчезла, растворившись в воздухе вместе со своим страхом и нелепыми оправданиями. Лили осталась одна, глядя в зеркало на своё отражение – уязвимое, настоящее, и теперь снова оплёванное.

Позолоченные часы на камине отбили десять ударов, когда Лили наконец сошла в столовую. Её выход был рассчитан с театральной точностью: платье синего бархата с серебряной паутиной вышивки, волосы, уложенные в строгий низкий хвост, и лицо – безупречная маска, на создание которой ушёл без малого час. Каждый штрих подводки, каждый румянец был нанесён с ожесточённой тщательностью, будто она не просто красилась, а ковала новую броню, звено за звеном.

Столовая встретила её гулкой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов и потрескиванием поленьев в огромном камине. Маэль сидел во главе стола, погружённый в чтение какого-то документа. Перед ним стоял пустой фарфоровый сервиз; он, судя по всему, уже позавтракал. Возлежа в массивном кресле, он казался монументальным, словно высеченным из тёмного, отполированного гранита. Он не поднял глаз при её появлении.

Лили скользнула к своему месту, и лишь лёгкий шелест её платья нарушил мёртвое молчание.

– Где Ноктифер? – спросила она, разламывая золотистую булочку.

Маэль медленно опустил свиток. Его глаза, плоские и тёмные, как отполированный обсидиан, наконец устремились на неё.

– Упражняется с мечниками, – ответил он ровным, лишённым интонации голосом, в котором не было ни капли интереса.

Лили не смогла сдержать лёгкое, почти неуловимое удивление. Оно промелькнуло в её глазах, прежде чем она успела надеть привычную маску безразличия.

– Он всегда противился насилию. Его было не заставить взять в руки даже тренировочный меч.

– Он и не взял, – парировал Маэль, вновь возвращаясь к свитку, давая понять, что тема исчерпана. – Упражняется с ними на кулаках.

В воздухе повисла тягостная пауза. Лили отпила глоток ледяного сока, чувствуя, как сладковатая жидкость обжигает горло.

– Всё же… уроки Некрии ему помогли, – тихо, но отчётливо заметила она, вонзая тонкое лезвие в единственную брешь, которую знала. – Он стал… увереннее.

– Как спалось? – спросил он, не глядя на неё.

Вопрос прозвучал не как проявление заботы, а как формальная, холодная вежливость.

– Прекрасно, – соврала Лили.

Завтрак продолжался в гнетущей, невыносимой тишине. Лили отодвигала изысканные яства по тарелке, не в силах проглотить ни кусочка. Каждое движение её вилки казалось ей оглушительно громким. Она чувствовала на себе его взгляд, даже когда он был устремлён в свиток, ощущала его как физическое давление, как тяжесть камня на груди.

И вот, когда она уже собралась подняться, он снова нарушил тишину. Его слова были брошены словно мимоходом, но каждое упало в тишину с весом свинцовой печати.

– Ты вновь похожа на себя.

Он произнёс это, глядя куда-то мимо неё, в запылённое окно, за которым клубился утренний туман.

Внутри у неё всё сжалось. Горький привкус поднялся к горлу, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Тошнота, горячая и липкая, волной накатила на неё – тошнота от него, от его холодных, расчётливых игр, от себя самой, от этой вечной, бессмысленной войны.

Она резко встала, отодвинув стул с пронзительным, режущим слух скрипом.

– Я сыта, – произнесла она, и её голос, несмотря на все усилия, дрогнул на последнем слоге.

Не глядя на него, не дожидаясь ответа, она вышла из-за стола. Её уход был стремительным, почти бегством. Спина её была прямой, осанка – безупречной, но каждый шаг по бесконечному мраморному коридору отдавался в висках молоточной болью. Стены, украшенные гобеленами, изображавшими древние победы, давили на неё, словно сжимая в тисках.

Горький привкус тошноты подкатывал к горлу с новой силой. Она остановилась, прислонившись ладонью к холодной, шершавой каменной стене, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело. Ей нужно было что-то сделать. Защититься. Ответить. Найти точку опоры в этом рушащемся мире.

И тогда в её сознании, словно спасительный якорь, возникло одно имя – Унсин.

Мысль пронеслась яркой и чёткой, как молния.«Мне нужен он. Сейчас. Сию минуту!».

Если она не может отправиться к нему сама, не вызвав новых волн пересудов, значит, она обязана сделать так, чтобы ему пришлось явиться в королевство самому. Нужен лишь предлог. Веский, не вызывающий подозрений у мужа.

Лили оттолкнулась от стены, выпрямилась. В её глазах, ещё секунду назад полыхавших беспомощной яростью, вспыхнул холодный, решительный огонь. Она повернулась и быстрыми, твёрдыми шагами направилась не в свои покои, а в противоположном направлении – к кабинету главного церемониймейстера. У неё внезапно нашлось неотложное дело. Дело, которое было важнее грядущей коронацией сына.

Урок девятый

В мире, где царил хаос, царил и строгий, негласный порядок, определяемый происхождением. Изначально существовало несколько видов тёмных, но своевольная природа взяла своё. Тысячелетия экспериментов и союзов породили сотни подвидов, пеструю мозаику уродства и силы. Так из древнего сильнейшего рода зверя появились бесчисленные помеси – с обломками рогов; чахлыми хвостиками; копытами, пробивающимися сквозь кожу ладоней; или пятнистой, чешуйчатой кожей.

Но были и другие. Безрогие и бесхвостые, что выглядели почти что людьми, если не считать пронзительных глаз, да ауры древней магии.

Ирония заключалась в том, что в мире, где царил культ утончённой жестокости и изощрённого разума, чем больше в тёмном было от зверя, тем «грязнее» он считался. Шёпотом за спиной такого называли «выродком», а его звериные черты считали отметиной низкого происхождения. Но за спиной – лишь шептались. В глаза же таким смотрели со смесью страха и невольного почтения. Ибо древняя мудрость гласила: звериная кровь – кровь первозданная, неразбавленная, дикая и сильная. Именно такие тёмные, не отягощённые условностями, выживали в самых кровавых битвах и правили самыми тёмными уголками мира. Их уважали. Боялись. Ненавидели. Но никогда не считали слабыми.

Лили и Некрия принадлежали к, казалось бы, привилегированной касте – к чистым, бесхвостым и безрогим. Их форма была совершенна в своей людской подобности, лишена каких-либо уродств. Они были лицом империи, её аристократией, её безупречным фасадом. Но в мире, где ценностью обладала первобытная сила, это «совершенство» было палкой о двух концах. Оно давало пропуск в высший свет, но в тишине покоев шептались, что у таких, как они, в жилах течёт слишком уж разбавленная, холодная и хитрая кровь. Кровь политиков, а не воинов.

Третий, последний день, выторгованный у Берты, подходил к концу. Воздух на улицах становился прохладнее, а тени – длиннее и зловещее. Несмотря на сотню поручений, которые Берта, казалось, извлекала из воздуха с маниакальным упорством, Некрия справлялась со всем с пугающей, безжизненной эффективностью. Она всегда была старательна, но сейчас её работоспособность граничила с одержимостью. Она разносила посылки, вычитывала отчёты, выполняла мелкие поручения с точностью отлаженного механизма, не оставляя ни малейшего повода для придирок.

Она улыбалась Берте ровной, беззубой улыбкой, застывшей маской услужливости. Она была исполнительна до тошноты. Но стоило двери закрыться за спиной начальницы, стоило Некрии остаться наедине в пыльной кладовой или на мгновение присесть на краю фонтана, как её руки, будто живые существа, сами тянулись к голове. Ладони с силой вжимались в виски, плотно зажимая уши, пальцы впивались в волосы. Это вошло в привычку – отчаянная, физическая попытка заглушить внутренний шум. Ибо голос Ноктифера не умолкал ни на секунду.

Он звучал не снаружи, а изнутри, будто кто-то поселился в её черепной коробке и завёл старую, потрёпанную граммофонную пластинку. Тот самый фрагмент их последнего разговора. Всего пара фраз. Несложный набор слов. Но они проигрывались с настырным, безумным постоянством, выцарапываясь на изнанке её сознания. Он словно заставлял её выучить этот отрывок наизусть.

Взгляд её всё чаще, против воли, цеплялся за циферблаты городских часов. Она боялась времени. Боялась приближающейся полночи так, как будто это был не просто переход от одного дня к другому, а час её казни. Полночь означала конец отсрочки. Возвращение во дворец. Возвращение к нему. К тому, чей голос уже стал частью её собственного разума.

И каждый раз, когда внутренняя пластинка прокручивалась до конца, в наступившей доли секунды тишины, прежде чем начаться снова, Некрию пронзала одна и та же мысль, острая, как лезвие:Что, если я не смогу?

Но ответа не было. Был только нарастающий, неумолимый гул приближающейся полночи и тихий, отчаянный шёпот её пальцев, вжимающихся в уши в тщетной попытке заглушить голос, который звучал изнутри.

Подобие солнца – бледное и безразличное, катилось к зубчатому горизонту, окрашивая город в тревожные багрово-сиреневые тона. Длинные тени от остроконечных шпилей ложились на мостовую, словно чёрные лезвия, рассекающие последние остатки дня. С каждым пройденным часом, с каждым выполненным поручением в груди Некрии что-то надламывалось.

Застигнув Берту в её кабинете, где та с лязгом перебирала гирьки на канцелярских весах, Некрия сделала последнюю, отчаянную попытку.

– Берта, слушай, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, и тут же принялась суетливо складывать свои жалкие пожитки в холщовую сумку, которую ей успела всучить Берта. – У тебя же тут дел невпроворот. Одной справляться тяжело, да? Может, я ещё на денёк останусь? Помогу разгрести это всё.

Она жестом очертила груды свитков на столе, надеясь на слабину, на малейшую возможность продлить своё пребывание здесь. Но Берта даже не подняла глаз.

– Не выдумывай. Твоя помощь здесь больше не требуется.

– Но я могу... отчёты свежие подготовить, – не сдавалась Некрия, завязывая узел на сумке с такой силой, что тот стал походить на тугой шарик. – Или в архиве прибраться. Ты сама говорила, он похож на…

– Коронация на носу, а ты тут со своими «может, да как бы». – Берта наконец посмотрела на неё, и её взгляд не сулил ничего хорошего. – Собирайся и марш во дворец.

– Уже ночь скоро, – голос Некрии дрогнул, выдавая отчаяние. – В темноте идти... неудобно. Может, переночую, а на рассвете...

– Переночуешь? – Берта фыркнула, и этот звук прозвучал как плевок. – У меня тут не постоялый двор. Отправляйся с заходом солнца. Чтобы к полуночи ты уже была на месте. И чтобы я больше не слышала твоё нытьё. Поняла?

Некрия молча взвалила сумку на плечо.

– Поняла, – прошептала она, разворачиваясь к выходу.

Но её покорность была обманчива. Спустившись на пустынную улицу, где первые фонари только-только озарили собой грязные улицы, Некрия не стала искать повозку. Вместо этого она твёрдо, почти вызывающе, ступила на мостовую, направляясь в сторону дворца. Пешком.

Это было тихое, никому не заметное неповиновение. Путь займёт часы. Она не сможет прибыть к полуночи, как приказали. Но хотя бы попытается выиграть эти несколько лишних мгновений свободы.

Правда, уже через час путь до дворца превратился в настоящее испытание. Сумка, вначале казавшаяся такой легкой, врезалась грубым холщом в плечо. Камни мостовой, ровные и отполированные тысячами ног, казались ей неровными скалами, о которые спотыкались её измученные ноги. Холодный ночной воздух, вначале бодрящий, теперь пробирал до костей, заставляя зубы стучать в такт её неуверенным шагам. Она шла, опустив голову, словно преступница, бредущая на эшафот, а не наёмная служака, возвращающаяся к месту работы.

Мысли путались, сливаясь в тягостный гул усталости. Она уже почти не думала о Ноктифере, о Берте, о предстоящем разговоре. Единственным желанием, жгучим и всепоглощающим было остановиться. Присесть на холодный парапет, прислониться к стене и закрыть глаза хотя бы на минуту. Она брела, почти не видя дороги, ориентируясь по зловещему сиянию королевского дворца, который рос впереди, словно гора из чёрного стекла и тени.

Когда она, наконец, доплелась до него, на востоке уже проступала первая, жидкая синева – предвестница рассвета. Некрия остановилась, опираясь о холодную каменную кладку стены, и с горьким осознанием взглянула на небо. Из-за своего же настырства она прибыла не ночью, как было приказано, а на рассвете.

Её встретил слуга – тощий, костлявый тёмный с ввалившимися щеками и вечно недовольным выражением лица. Резкий скрип дверной петли вырвал его из объятий сна. Он вскочил. Его глаза мутные от недосыпа с ненавистью уставились на Некрию.

– Наконец-то явилась, – просипел он, не скрывая раздражения. – Изволила прогуляться?

Он не стал дожидаться ответа. Резко развернулся и, бормоча под нос что-то нелестное о безрогих невежах, повёл её через спящие коридоры, волоча за собой не только своё бестолковое существование, но и безобразный, почти крысиный хвост.

Она и не заметила,как он довёл её до знакомого здания гостевого дворца и, толкнув дверь, отступил в сторону.

– Пошла! – бросил он. – Обслуга у обслуги – Тьфу!..

Что-то продолжая бурчать, он поплёлся обратно. Некрия же замерла на пороге. Сердце её бешено заколотилось, ударяя в рёбра. Эта дверь. Воспоминание нахлынуло, яркое и болезненное: как она стояла в покоях с Ноктифером; как его рука стягивала её талию; как его тихий голос заставлял её изменять себе.

Она боялась зайти. Боялась, что её ждёт то же самое – его игры, его присутствие, от которого холодела кровь. Но приказ был приказом. Сделав глубокий, дрожащий вдох, она переступила порог, поднялась по лестнице и вошла в покои.

Тишина. Полная, гробовая. Воздух был неподвижен и пах пылью и одиночеством. Она медленно прошла к кровати. Всё было пусто. Ноктифера здесь не было. Ни малейшего следа его пребывания.

Сначала её охватило волна такого мощного облегчения. Он не здесь. Она одна. Она может отдышаться, прийти в себя.

Но следом за облегчением, коварной змейкой, подкралось другое чувство – разочарование. Оно было тихим, но от этого не менее острым. И если бы не усталось, гнетущее чувстов вновь смогло бы взять над ней верх.

Некрия стояла посреди гостевой комнаты. Мысль о том, чтобы прилечь на идеально заправленную кровать, казалась кощунственной. Она была здесь не гостьей, а слугой, и её место – на полу, в пыли, но не на этих шёлковых простынях. К тому же, её ноги нещадно горели. Сняв грубые башмаки, она с содроганием увидела, что чулки прилипли к коже запёкшейся кровью, а на пятках и подошвах зияли кровавые мозоли.

Каждый шаг, даже босиком, отзывался острой, пронзительной болью. Ей нужно было промыть раны, но дворец вокруг был безмолвен и пуст, словно вымер. Ни звука шагов за дверью, ни звона посуды – лишь гулкая, давящая тишина. Все слуги, казалось, растворились в предрассветном мраке.

Стиснув зубы от боли, она доплелась до умывального столика, где стоял фаянсовый графин с водой. Достав из сумки свой единственный платок, она смочила его и, присев на край стула, принялась осторожно протирать израненные стопы.

Вода щипала ссадины, но это было хоть какое-то облегчение. Она промакивала стопы медленно, монотонно и усталость, смешанная с болью, оказалась сильнее её воли. Голова клонилась всё ниже, веки тяжелели. Она не заметила, как её рука с платком замерла, а дыхание стало ровным и глубоким. Так она и задремала, сидя на неудобном стуле, с окровавленным платком в руке.