Текст книги "Фон-барон для Льдинки (СИ)"

Автор книги: Анна Аникина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)

Глава 15

Виктория сама себе не верила. На что она согласилась? Куда она собралась? Что она там будет делать? Как жить?

Сначала это было в мыслях, как приключение. Новая страна, новые люди. В конце концов, она точно знала, что и в России живут. И весьма неплохо. Но потом вдруг пришло отчаяние. Что значат эти ужасные слова "если со мной что-то случится"? Мамы не станет? И она вот так просто об этом говорит? А что тогда будет с ней?

Измучившись, Тори решила, что она едет в Россию не навсегда. Просто сопровождает маму на лечение. А потом, когда всё наладится, вернётся. Именно эту версию поездки она и озвучила в школе. Хотя самой было не очень понятно, как наладится и что именно.

– Ну и пожила бы в приюте, что такого, – среагировала Ингрид на новость, что подруга уезжает, – Странная всё-таки у тебя мама.

– Нормальная у меня мама, – оборвала её Тори, хотя сама вовсе не была в этом уверенна.

Приходилось изо всех сил убеждать себя, что так правильно – бросать всё в Швеции, куда так стремятся люди со всего мира, и ехать в Москву. Но потом Тори задавала себе вопрос, что именно "всё" она невозвратно бросает.

Выходило, что школу и подругу. Но внутренний голос почему-то ту же подкидывал мысль, что Ингрид и без отъезда очень скоро отдалилась бы от неё. Роль некрасивой подруги принцессы Тори играть надоело ровно после того, как все в Москве единодушно убедили её в том, что она – копия Кати.

Школу тоже было не очень жалко. Пообщавшись с Ольгой, Кирой и Дарьей уже хотелось поучиться там, где эти необыкновенные люди работали учителями.

Нервозность то проходила, забиваясь куда-то в угол сознания. То снова выползала и тогда уже накрывала с головой. Тори держалась только ради мамы. Близкие истерики гасила на подлете невероятным усилием воли. Их когда-то в школе учил психолог, что в случаях приближающейся паники нужно дышать "по квадрату": вдох, задержка дыхания, выдох, снова задержка дыхания. Оказалось, это и правда работает.

Вещей оказалось до обидного мало. Тори вспомнила, как переезжала с одной квартиры на другую семья Ингрид. Она тогда приходила помогать. Казалось, что вещам не будет конца. Пакеты, коробки.

Они с мамой улетали с двумя чемоданами. Виктория видела, как мама сжимает в ладони документы. До белых костяшек.

– Мам, я ненадолго, – Тори оставила маму сидеть в зале ожидания.

Прошла в туалет. Закрыла дверь. Хотелось закричать. Но народу полно вокруг. Она, зажав себе рот рукой и глотая слезы, считала про себя : один, два, три, четыре – вдох, один, два, три, четыре – задержка дыхания. И снова: один, два, три, четыре – выдох, один, два, три, четыре – держим.

– Пассажиров, вылетающих рейсом 1865 авиакомпании "Аэрофлот" в Москву, просим пройти на посадку к выходу номер четыре, – услышала в динамике сначала по-шведски, а потом ещё раз по-английски.

Вот и всё. Реви – не реви. Надо идти. Тори плеснула в лицо холодной водой из крана и глянула на себя в зеркало. С той стороны на неё смотрела... Катя. Только юная.

– Вот оно, как тебе было, да? А может, и хуже? Лет-то тебе было меньше, – прошептала Тори своему отражению. Резко мотнула головой. И пошла на выход.

В самолёте нашла мамину ладонь. Сжала в своей.

– Я с тобой. И я тебя очень люблю.

– Спасибо, моя девочка! – Вера откинула голову на подголовник, – И я тебя люблю.

Тори уговорила маму поесть в полете. Ей удалось самой объясниться по-русски со стюардессой.

В Москве их снова встречал Катин папа. Отвёз на этот раз в какую-то квартиру. Как поняла Тори, это была квартира Ольги. Вера уже на следующей неделе должна была начать серию обследований. У Виктории был выбор – учиться при посольстве Швеции в Москве или пойти в обычную школу.

Глава 16

Нахимовцы Кузьмин-Склодовский и Ратт были занозой в заднице училищного начальства. Вадим Ветров не раз выслушивал от офицеров-воспитателей, что у этих двоих на всё и всегда есть собственное мнение, что для военного флота не есть хорошо.

Адмирал Ветров мог бы им ответить, что тут они не совсем правы. И что он сам на пару с лучшим другом, а ныне начальником Учебной базы Балтийского флота и ни много ни мало доктором военных наук капитаном первого ранга Юрой Бодровским тоже всегда отстаивали свои позиции.

– И что на этот раз вы с историком не поделили? – смеялся Ветров, приехав по делам службы в Питер и традиционно забрав мальчишек "кутить". Они сидели в уютном грузинском ресторане. Ребят отпустили на все выходные, что случалось не часто.

– Из-за того, что у него картонное мнение. А на исторические события так смотреть нельзя, – резко выдохнул Игорь.

Алекс дал говорить Кузьмину, сам он тоже боготворил Вадима Ветрова. Но всегда помнил, что членом его семьи не является. Старался без надобности не беспокоить. Да и фамильярное "Вадя" по отношению к адмиралу, хоть и знакомому ему с детства, не позволял. Это дома можно было по старой памяти назвать его просто Вадим. А уж на людях и форме только по имени и отчеству – Вадим Андреевич.

– Выражение какое интересное – картонное мнение... По-твоему, он смотрит на события однобоко?

– По нашему мнению, – глянул Игорь на Алекса, – Расскажи. У тебя точнее по фактам получится, – попросил.

– Дело в том, что капитан третьего ранга Бушуев, как нам показалось, ничего кроме учебника, где про крейсер "Гёбен" только упоминается, и статьи в военно-морской энциклопедии выпуска тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, больше ничего не читал.

– Ааа, "Гёбен". Ясно. Бушуев имел неосторожность нарваться на экспертов. Не в курсе, с кем связывается, – чуть улыбнулся Ветров.

Он знал историю семьи Алекса. А про воспоминания его прапрадеда, служившего именно на "Гёбене", ему мальчишки рассказывали в подробностях.

– У него мышление, как у крота, а не как у историка, – кипятился Алекс, – То, что он говорит даже про адмирала Эбергарда – написано явно британцами. Якобы такие смелые англичане пропустили "Гёбен" к Севастополю, а Эбергард струсил и вёл себя непрофессионально, не открыв огня по крейсеру. Тут нас и прорвало. Виноваты, не смогли молчать. Мой прапрадед, кстати, писал в дневнике, что никак не мог понять, почему русские выбирают в союзников тех, с кем враги не нужны. Не верить фригатенкапитану, служившему старшим офицером на "Гёбене" мы не можем.

– Да, – подхватил Игорь, – потому что потом пошла традиционная песня, что немцы трусы и слабее русских. Что их крейсер смогли выгнать корабли-развалины. Получается, Бушуев сам себе противоречит. Или русские дураки и трусы, или всё-таки именно они заставили "Гёбен" и "Бреслау" гореть.

– Но опять же, – снова заговорил Алекс, – Разве может морской офицер думать, что его враги трусы и идиоты? Разве это не приводило к фатальным ошибкам во многих сражениях? Ведь немцы не были ни трусами, ни дураками. Как бы ни рисовали на них карикатуры. Феликс фон Ратт пишет о подвиге и самопожертвовании унтерофицера с "Гёбена", который задраил переборку и не дал распространиться пожару к крюйткамере (пороховому погребу) . Спас корабль от взрыва. Хотя попадание было в третий каземат, откуда огонь очень быстро пошел.

Мальчишки говорили горячо и взволнованно. Ветров понимал, что у них-то в руках был живой исторический документ. Мало того, писал участник событий, фригатенкапитан, а не штабист с берега. Вадим как никто иной знал, что они там эти умники, ни разу в море не выходившие, могут понаписать в своих отчётах.

– Так предъявил бы ему документ, – Ветров был, конечно, на стороне мальчишек.

– Бушуев не читает по-немецки, – объяснил Игорь, – Алекс ему предлагал убедиться собственными глазами. Но наш историк, кажется, даже горд, что без словаря не знает ни одного иностранного языка. Как так? Он же училище закончил как-то. У тебя же английский, французский и японский.

– Ну, скажем прямо, японским я последний раз пользовался, когда с вашей семьёй знакомился ещё женихом и понравиться пытался. А ты сам сейчас ответил на свой вопрос. Он его закончил "как-то". И грустно, конечно, когда такие берутся учить, а ещё хуже – командовать.

Глава 17

Виктория в очередной раз удивилась, сколько людей в Москве сразу стали им помогать. Во-первых, из Североморска прилетела Катя с младшей дочерью. Её сыновья остались учиться. Туда на помощь улетела мама Ольги – Людмила Викторовна. Во-вторых, решили вопрос со школой. Сначала Вера сходила в шведское посольство. Там была школа. И даже кто-то из знакомых отца Тори работал в торгпредстве и обещал протекцию. Но с Верой разговаривали сухо. Сказали, что мест в школе сейчас нет. Не отказывали прямо, всё-таки Тори – гражданка Швеции. Но и не обещали ничего конкретного. Тогда вмешалась Ольга.

– Вера, Виктория должна учиться. Можно, конечно, перевести её в экстернат и убедить разрешить аттестацию в школе при посольстве. Но скажи честно, ты же не планируешь возвращаться?

– Я – нет. Ты не переживай, мы потом снимем квартиру в Москве. Или уедем в пригород. У меня там от матери осталась двушка. Родня живёт. Но я, если надо, скажу, чтобы съехали.

– Вер, ты не о том думаешь сейчас. Живите спокойно. Но Виктория должна быть занята своими делами. И хорошо бы в компании с ровесниками, пока ты проходишь лечение. Ей и так непросто. Надо занять её время и мозги. Если посольство её не берет, значит, она будет учиться у нас. Там, где мы все работаем. Я, Даша и Кира. У нас отличная школа. Катя её закончила. Дети все приличные. И языки. Просто Виктории, конечно, не будет. Но давай честно, ей сейчас нигде не будет просто. А так хоть под нашим присмотром. И с максимальной лояльностью руководства.

– Оль, скажи... Ты прости, что я спрашиваю... Но всё же... Ты меня не ненавидишь? За Катю... За всё... За эти годы?

Ольга посмотрела на Веру так, как смотрят на неразумных пятиклассников.

– Вер, всё уже случилось. Катя выросла. Я счастлива, что она у меня была все эти годы и что есть сейчас. Она, Андрюша, Саша и Алечка. Я не хочу смотреть назад и вниз. Я хочу смотреть вперёд и вверх. Понимаешь? И сейчас совсем не важно, что мы обе чувствовали много лет назад. Сейчас есть вопросы твоего здоровья. И Тори. Она есть здесь и сейчас. Живая и хрупкая.

Через месяц после их прилёта в Москву Вера стала чувствовать себя заметно лучше. Начала строить планы. И даже неожиданно написала статью по фармокологии, чего не делала уже много лет. И не важно, что не в медицинское, а в научно-популярное издание.

А Тори начала учиться в московской школе. Не самой обыкновенной. С углублённым изучением иностранных языков. Там иностранцами нельзя было никого удивить. В ней учились и дети сотрудников посольств, и те, для кого родители выбрали образование на русском языке.

Каждое утро за ней заезжали Ольга и Соня, забирали с собой. Днем за Тори и Соней приезжала Катя. Бывали дни, когда Виктория оставалась у Кузьминых на ночь. С Соней, которая была на три с половиной года младше, они сразу хорошо ладили. Все вместе они заботились о маленькой Алечке. И Тори приходила в голову мысль, что Катя, она и Соня – три сестры. Пусть не совсем родные.

В школе было поначалу очень страшно. Каждый день Катя развлекала сестру рассказами о том, как она сама впервые туда попала к тем же самым педагогам. Знаний русского благодаря ежедневной практике хватало, чтобы понимать эти рассказы с минимальными Катиными пояснениями. Шведских слов в разговорах сестёр становилось всё меньше. Иногда Виктории казалось, что это русская половина её крови позволяет себе проявиться.

Несколько раз Тори разговаривала с Ингридт по видеосвязи. Показывала ей осеннюю Москву. Рассказывала о школе. И в какой-то момент поняла, что подруге не очень интересны её новости. А ей самой не слишком интересно, что происходит в Стокгольме и в её старой школе.

Глава 18

В то утро Вера была необыкновенно бодрой.

– Давай в выходные сходим куда-нибудь вдвоём. Погуляем. Потом поедим где-нибудь. В Коломенском сейчас красиво. Ты там ещё не была.

Тори улыбалась, соглашаясь. Москва стараниями Кати и Ольги нравилась ей всё больше.

Вечером того же дня Вера задержалась в клинике. Тори не особенно расстроилась. Они с Ольгой как раз готовились к олимпиаде по математике. И тут самым сложным было верно понять задание.

Катин папа приехал домой, когда время было уже к ночи.

– Тори у нас сегодня останется, – сказал жене.

– Я уже поняла. Они с Соней уже легли, – отозвалась Лёля. Потом глянула пристально, – Шура, что происходит?

– Там всё плохо, Лёль. Аппараты подключили.

– Ох...

– Мы ещё поборемся.

Виктория из Сониной комнаты слышала голоса взрослых. И тревожные ноты разговора были очевидны, хотя слова разобрать она так и не смогла.

Утром Катин отец уехал совсем рано. Девочки собрались в школу. Катя кормила всех завтраком.

– Сколько у кого уроков? Я сегодня вас забираю. Мам, сегодня же собрания? Надо прийти в класс к Тори?

Виктория дергалась каждый раз, когда Катя так называла Ольгу. Странно было, что у Кати две мамы. Вот только сколько ни старалась, она не могла вспомнить, чтобы Катя родную маму мамой назвала.

– Нет, Катюш, не трать время. Я тебе потом сама расскажу. Но буду поздно сегодня.

– Мы справимся. Да, девчонки? – Катя усадила Алю завтракать.

Виктория и Соня подхватили рюкзаки.

– Всё. Бегите, – поцеловала обеих Катя.

Они чмокнули сначала старшую сестру, а потом и маленькую Алю. У Ольги Владимировны зазвонил телефон.

– Да, Шура! – отозвалась она, – Выходим как раз, – она жестами показала девочкам, что уже давно пора выдвигаться и времени мало.

Дальше ей что-то говорил Катин папа. Тори с Соней пошли вызывать лифт. Конца телефонного разговора они не услышали. Но атмосфера вдруг резко поменялась.

– Мам, папа звонил? У него там что-то на работе?

– Да, детка. Папа сегодня задержится. Сложная операция, – глухо ответила Лёля и поспешила сесть за руль, – Бегом. Пристегиваемся. Соня, пересказ по английскому прямо сейчас давай вслух. У тебя он первым уроком.

Соня скривила лицо. Но не возражала. Они с мамой всегда повторяли то стихи, то тексты, то правила. Работало и правда отлично. И Тори тоже потихоньку начала так делать утром перед важным опросом.

После уроков около школы стояла Катина машина. В детском кресле спала Алечка.

– Девочки, садимся, – Катя явно нервничала, – Соняша, тебя и Алю сейчас я отвезу к бабушке Лене в поселок. Завтра мама заберёт, а то она сегодня до ночи на собраниях.

– А я? – Тори пыталась поймать Катин взгляд в зеркале заднего вида.

– А нам с тобой надо кое-куда заехать.

Соне явно хотелось спросить, куда. Но что-то в тоне голоса Кати не позволило задавать вопросы.

За город из центра доехали достаточно быстро. Из дома выбежала Катина и Сонина бабушка Лена. Забрала девочек.

– С богом. Аккуратно поезжай. Позвони, как там и что. А то мы с дедом тоже переживаем.

– Позвоню, ба, не волнуйся.

– С мамой что-то? – спросила Виктория сразу, как только Катя выехала на шоссе в сторону города.

– Да, Тори. Папа звонил. Просил, чтобы мы приехали.

Глава 19

Виктория видела, как Катя старается вести машину аккуратно. Хотелось задать сестре тысячу вопросов, но она благоразумно решила не лезть под руку. Разглядывала Катю с заднего сидения. Каждую деталь. Подмечала, в чем они действительно похожи, а чем отличаются. Всё-таки папы у них разные.

Возле больницы не сразу нашлось место на парковке. Катя виртуозно втиснулась между двумя большими машинами.

– Пап, мы приехали, – сказала в телефон и подала Тори руку.

Охранник не хотел их пускать, мол, детям до восемнадцати посещения не разрешены. Виктория успела расстроится. Но правила есть правила. Но из каждого, оказывается, есть исключения. У охранника в рации что-то зашуршало.

– Так вы Кузьмины? – оглядел он сестёр.Катя коротко кивнула, подтверждая.

А Тори долго соображала. Кузьмины были Катин папа, Ольга, Соня и Игорь. Игорь, кажется, ещё сложнее – вторая фамилия по маме. А Катя была Ветрова. Мысли о фамилиях старательно вытесняли те, которые думать не хотелось. Что с мамой? Насколько всё плохо? Что будет дальше?

В вестибюле ждал Катин папа. Подал обеим белые халаты.

– Пойдёмте.

Огромного труда стоило Тори не вскрикнуть. Ведь ещё вчера утром её мама уезжала из дома почти нормальной. Бледной, медлительной. Но у них были планы на выходные. А сейчас вся в проводах на специальной кровати лежала незнакомая ей женщина. Ничего общего с мамой. Хотя ясно, что это именно она. Тори сжала Катину ладонь.

– Девочки, по одной. И не долго.

Первой пошла Виктория. Почти рухнула на стул возле кровати. Прижалась к маминой ладони. Вера открыла глаза.

– Детка, не плачь. Мы ещё поборемся. В эти выходные вряд ли получится погулять. Но в Коломенском всегда красиво. Сходим через пару недель. Как твои дела в школе? Получается?

И Тори воодушевилась.– Да, мама, – сказала по-русски, – Сегодня по английскому языку у меня отлично. Кира... Кира Витальевна говорит, что я талант.

– Это правда. Слушай Киру. И Олю с Дашей. И Катю слушай. Позовешь её?

Видно было, что сил у Веры не много. Тори с сожалением вышла из палаты. Села в коридоре на скамеечку рядом с Катиными папой.

– Дядя Шура, мама умрёт?

– Мы все когда-то умрём. Поборемся ещё...

Тори поняла, что Катин папа устал и совсем не уверен в том, что борьба окончится победой. У неё в носу предательски защипало.

Плакать хотелось очень. Из маминой палаты тихо вышла Катя. Прислонилась затылком к стене.

– Езжайте, – поднялся Катин отец, – Я тут побуду.

– Пап, давай лучше ты домой, я останусь.

– Нет, Катюш. Не обсуждается. Бери Тори. Накапай ей там на ночь обязательно. Тебе не предлагаю. Ты за рулём.

Утром после успокоительного Виктория долго спала, а проснулась от того, что её кто-то гладит по голове. Оказалось, это Катя. Потом на постель упала капля. И ещё одна.

– Катя, не плачь, – Тори от волнения еле вспомнила даже такие простые русские слова.

– Мама умерла, – очень тихо сказала Катя по-шведски, – Ей не было больно. Уснула. Папа звонил рано утром.

Тори зажала себе рот ладонью. Глянула на мирно спящую Соню. Нельзя её будить. Потом подняла глаза на Катю.

Сестра прижала Тори к себе очень крепко. Перетащила к себе на колени. Стала качать, как маленькую.

– Я с тобой, моя сестрёнка. Ты не одна. Я с тобой, моя хорошая. Моя маленькая Тори.

В комнату заглянула Ольга. Видно, что она уже всё знает. И не спала после звонка мужа. Тори старалась взять себя в руки. Но мысли путались. Хотелось к маме. И не хотелось видеть её не живой. Тянуло обнять Катю, и тут же хотелось завернуться в одеяло, как в кокон, и уснуть. Чтобы проснуться, а все жуткие новости – не правда. И мама уже ждёт её на прогулку по Коломенскому.

На уже знакомом Виктории кладбище в подмосковном Серпухове были ещё какие-то мамины родственники. К Кате, стоящей рядом с мужем-адмиралом, Викторией и сыновьями, подойти не решились. Спрашивали у Катиного папы что-то про квартиру. Тори стало противно.

Мало того, то одна тётка, то другая всё хотели её обнять, повторяя в разных тональностях: "Сиротка ты наша. Что ж ты по матери-то и не плачешь?". Виктория не знала, куда ей деться от этого родственного внимания. Между ней и неожиданной родней вырос Вадим.

– Что воем, девочку пугаем? Она не сирота. У неё мы есть. Все вопросы потом решим. Не трогайте моих.

Виктория прижалась к Кате. Её с обеих сторон вдруг обняли Катины сыновья.

После похорон и поминок все вернулись в квартиру Кузьминых. Тори за весь день почти не разговаривала. И не отпускала Катину руку. Соня робко жалась в стороне, не зная, как ей поддержать сестёр.

– Так, девчонки, – Катя обняла одной рукой Соню, а другой Викторию, – у нас всё будет хорошо. Мы справимся. Потому что мы семья. Ясно? Мы сестры. И мама хотела, чтобы мы были рядом. Все.

Глава 20

Внутри Виктории всё замерло. Замерзло. Остановилось. Только мысли бегали в голове быстро. А двигаться телом не хотелось совсем.

Она смотрела во двор из окна. Люди куда-то спешили. Машины ехали по улице. Листья опадали. И даже облака по небу неслись, подгоняемые ветром. Жизнь продолжалась. Будто её мамы и вовсе не было на свете. Будто ничего не случилось.

Странно, но когда умер отец, она не ощущала его потерю так остро. Возможно, просто потому, что была младше. Или потому, что они не были слишком близки. Он просто исчез. Горе было. Но жизнь очень быстро потекла в прежнем русле.

Переезд в Россию и мамина болезнь всё же сблизили их между собой. Тори как никогда понимала и чувствовала маму. Внутри это ощущалось, будто в сердце вдруг открывается дверь. И начинаешь чувствовать переживания человека, который рядом с тобой. От этого становилось тепло и страшно одновременно. Открытое сердце ранимо. Оно беззащитно.

Чувство тотального одиночества навалилось гигантским булыжником. Мозг лихорадочно искал, за что бы уцепиться, чтобы окончательно не провалиться в вязкое болото беспомощности и бессилия. Мысли о будущем не думались. И всё время хотелось спать.

Погода как будто специально испортилась. Небо стало серым. Ветви деревьев ещё судорожно пытались прикрыть наготу последними листьями. Дождь из красивого стал злым и колючим.

Викторию никто не торопил. Не дёргал. И ни на чем не настаивал. Мягко предлагали поесть. Тори вежливо выходила к столу. Но аппетита особо не было. Иногда отказывалась. Тогда через некоторое время на пороге появлялась Соня или Катя. Приносили чай и какую-то вкусняшку. Просто оставляли на тумбочке.

Но Тори видела, как тяжело переживает Катя. Она ведь тоже потеряла маму. Как раз тогда, когда, кажется, простила её. Но у Кати есть, о ком ещё думать. Муж и трое детей. А она сидит тут в Москве из-за свалившейся ей на голову младшей сестры, уже отправив мужа и сыновей домой в Североморск.

Через некоторое время, когда первый шок стал всех отпускать, выяснилось, что Вера Свенссон всё сумела просчитать наперёд. Видно, сама будучи качественно наученным врачом, понимала всё про себя и свои перспективы.

У Тори обнаружился российский паспорт и счёт, открытый на её имя в России. Там она значилась как Виктория Петровна Свенссон. Кроме того были подготовлены все документы об опеке.

Официальным опекуном назначалась Катя. Вера подготовила несколько доверенностей на срок до совершеннолетия младшей дочери. На Катю, Вадима, Ольгу и Александра. Всех взрослых, способных помогать её дочери в России и за её пределами. Разрешения на выезд тоже были оформлены до даты восемнадцатилетия. Получается, для Виктории мама не жгла мосты. Счёт в Швеции тоже был на Викторию Свенссон. Контакты адвоката в Стокгольме прилагались.

В документах был абсолютный порядок. Квартира в Серпухове, за которую так запереживала родня, была переписала на Катю и Викторию в равных долях. Кате же были адресованы деньги на отдельном счёте и все архивные документы матери.

Над биркой из московского роддома с датой своего рождения, весом и ростом Катя горько рыдала.

Леля металась между всеми своими девочками: Катей, Соней, Алечкой и Викторией.

– Кать, делать-то мы что будем? Хорошо, что каникулы скоро. Викуся хоть отлежится. А потом-то? Ты не можешь тут сидеть всё время.

– Мам, я понимаю. Но выбор у нас небольшой. Вот только Тори уже увезли из Стокгольма. Вырвали с корнями. Я как вчера помню, как сама переезжала оттуда. Но я сама хотела. И русский у меня родной. А Торька наверняка сделала, как мама сказала. Выбора у неё особо не было. Приют или приёмная семья с одной стороны и чужая страна, но с мамой – с другой. Это не выбор.

– М-да. У нас сейчас тоже так... Или тут с нами. Но школу не менять. Или с тобой в Североморск. Но всё заново. Новые люди. Новые учителя. Новый город.

– Мам, я не буду давить. Да, выбор небольшой. Ещё, кстати, она может вернуться в Стокгольм. Но там только приют. Боюсь, не самое весёлое место. Хотя и комфортабельное. Пусть оклемается. И на каникулы я ей предложу съездить к нам. А там видно будет.

Тори отошла от двери кухни на цыпочках. Ещё не хватало, чтобы подумали, что она специально подслушивала. Так совершенно случайно вышло. И правда, выбор не велик. И ей придётся его сделать самой. Впервые. Никто другой за неё не решит.