Текст книги "Время Веры (СИ)"

Автор книги: Анна Аникина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 34. Вера

Вере было не просто плохо, а очень плохо. Наверное, она заслужила такое наказание за то, что не послушала Павла. Сдался ей этот клуб! А ведь он предупреждал. И явно был рассержен. Она бы на его месте рвала и метала!

Но на своём месте Вере оставалось только смиренно пить всё, что Кирсанов дал, хоть это и была несусветная гадость, от которой потом рвало. И не спорить.

Когда Павел вдруг оделся и ушёл, стало страшно. Накатил такой липкий дикий неконтролируемый ужас, что снова затошнило. Вера сначала списала это на последствия отравления. Бог знает, что она такое выпила, и как теперь организм реагирует. Но потом вдруг с предельной ясностью дошло – это страх за Кирсанова. Вот куда он пошёл один? Да ещё и с таким лицом, будто готов убить.

Как только захлопнулась дверь, время будто замедлилось. Вера подошла к окну. Видела, как Кирсанов широкими уверенными шагами пересёк двор и скрылся в тёмном провале арки, выходящей на проспект.

Добраться до университета – совсем недолго. Вера глянула на часы. У них сегодня три пары. Или четыре? Если четыре, то будут уже сумерки. Что он там пытается увидеть и узнать?

Веру сморило тревожным сном. За окном было уже совсем темно. Она встала. Вышла на кухню. Выпила залпом большую кружку воды. Паша велел много пить, чтобы вывести всё из крови и снизить интоксикацию. Настенные часы показывали, что давно уже кончились все занятия. И пора бы Кирсанову быть дома.

Снова накрыло тревожными мыслями. Ну и где он ходит, спрашивается? Чтобы хоть как-то себя успокоить, Вера проинспектировала холодильник. Мясо и картошка, пожалуй, беспроигрышный вариант. Картошка почистилась моментально. А тревога никуда не делась.

Вера уговаривала себя, что времени прошло совсем немного. И Кирсанов мог вполне пойти по каким-то своим делам. В клинику, например, поехать. А что? Вдруг его срочно вызвали?

Очень хотелось позвонить. Услышать Пашин голос и успокоиться. Но вдруг он где-то очень занят. Или у него, например, свидание. А тут она. Будет неловко. И без того Кирсанов напрягся. И очередную ночь не спал. И вообще, у него кроме неё, своих проблем выше крыши.

Не зная, куда деть руки и голову, Вера замесила тесто на песочное печенье с яблоками. Известно же, что вкусные запахи и сладкое прекрасно повышают настроение. Способ, конечно, не для сохранения фигуры, но для тёмного холодного питерского вечера должно сработать.

Отправив печенье в духовку, перемыв всю посуду, убрав всё по своим местам, протерев все кухонные поверхности, Вера всё же взяла в руки телефон.

Сначала просто покрутила в руках.

– Кирсанов, куда ж ты провалился? Я печенье испекла…. Хорошо, почти испекла, – высказывала она чёрному молчащему аппарату.

Потом не выдержала. Набрала сообщение: "Паш, я волнуюсь. Жду с ужином. Обещаю, будет вкусно!".

Отправила. Печенье тем временем пахло так умопомрачительно вкусно, что у Веры аж в животе заурчало. Открыла переписку. Две галочки, но серые. Не читал. Занят. Может, и слава богу! Может, удалить, пока не поздно? А то вдруг он где-то на свидании, а тут вдруг у него на экране такое сообщение появляется! Что подумает девушка?

Вера легко нарисовала в воображении эту сцену. Ресторан. Мягкие кресла или диваны. Портьеры из бархата, свечи и скрипичное трио. Ну или наоборот – кирпич, металл, стиль лофт. Стильная мебель, экзотические светильники. И девушка. Рядом с Кирсановым может быть только очень красивая девушка.

Веру аж замутило. Она кинулась к духовке доставать подоспевшее печенье, как на амбразуру. Схватила горячую печеньку. Кинула её на блюдце, открыла окно и поставила остывать на подоконник.

Где-то по улице проехала сначала машина скорой. Потом через минуту – полиция. Павел научил Веру отличать сирены. У скорой звук нарастающий. А полиция использует двухтональный звук сирены.

Глава 35. Павел

Взгляд у этой Оганкиной, которую, (черт бы побрал эту Каролину), Павел не мог теперь про себя назвать иначе как Поганкиной, был странный. Пронзительный. Острый. Сразу ясно – девка не за красивые глаза в магистратуре юрфака. Хотя и вероятно, что папа у неё непростой человек.

Уточнить, какое место в "пищевой цепочке" российской юридическо-правовой системы занимает Платон Николаевич Оганкин, у Кирсанова времени не было. Сам Павел был из глубоко-потомственных. Врачи, педагоги, военные, артисты, спортсмены – очень часто совсем не первое поколение с такой профессией в своей семье. Юристы не исключение.

Кирсанова Ирина моментально узнала. Заметалась прямо на крыльце университета в толпе входящих студентов. Выхватила из сумки телефон. Кому-то позвонила. Понять бы только, кому именно.

Тут Павел пожалел, что стоит далековато. Да ещё и Оганкина прикрывала рот ладонью, чтобы ничего по губам нельзя было прочитать. Но то, что она изрядно нервничала, было ясно и так. Нетерпеливо притоптывала худыми ногами и делала ими резкие движения, будто она не очень породистая лошадь.

Ни модные шмотки, ни дорогая сумочка не делали её светской львицей. Скорее, гиеной. Кем-то вроде Табаки из "Маугли". Понять бы, кто у неё в роли Шерхана.

Павел всё же решился подойти. А то ждать её можно до морковкина заговенья. Ирина увидела, как он сделал несколько шагов в сторону входа в Университет. Резко развернулась и с невероятной прытью, протискиваясь сквозь поток студентов, спешащих покинуть храм науки, ринулась внутрь.

Кирсанов по-спринтерски стартанул следом. На входе никто его не остановил. Турникеты горели зелёными стрелками, выпуская всех, у кого закончились занятия.

Самое главное было – не потерять из виду Оганкину. Павел пытался просчитать её возможные маневры. Куда может спрятаться девушка от мужчины? В туалет, конечно! Но мимо двери с изображением женской головы в шляпе Ирина промчалась, будто и не заметив потенциального убежища.

Университет располагается в историческом здании. Ирина петляла по коридорам, как заяц, путающий следы. Один поворот, другой.

Кирсанов лавировал между студентами, не переходя на бег. Не хотелось привлекать к себе внимание. А спешащим по коридору молодым человеком тут нельзя было никого удивить.

Несколько раз поднявшись и спустившись по лестницам и пройдя туда-сюда по коридорам разных этажей, они всё же оказались в каком-то тупике. Неожиданно. Но погоня закончилась. Кирсанов перегораживал свой фигурой выход. Ему было уже очень интересно, ради чего же стоило так от него бегать.

Оганкиной некуда было больше бежать. Тупик. Павел сбавил ход, и, подняв руки в мирном жесте, пошел к трепыхающейся, с перекошенным от страха и ненависти лицом, девушке.

– Что Вы так испугались, Ирина, я просто поговорить хотел, выяснить кое-какие дета…

Пол неожиданно поднялся и ударил Павла по лицу, отозвавшись резкой болью в затылке, и свет вокруг померк до темноты…

Глава 36. Вера

Картошка с мясом так и остались нетронутыми. Вера не смогла осилить ужин. Побродила по квартире туда-сюда. Посмотрела в окно, пытаясь разглядеть во дворе хоть что-то.

Печенье покрутила в руках и задумчиво сгрызла скорее механически. Почти не чувствуя вкуса. Запила остывшим чаем. На душе было маятно.

Куда она втравила Пашу? В какую историю? Где он вообще? Может быть, в клинике? Мог бы, вообще-то, и написать хоть пару слов. Или совсем не догадывается, что она волнуется?

Её сморило прямо на маленьком кухонном диванчике. Сон был тревожный. Снился почему-то звон колоколов. Хотя здесь, в Петербурге, она ещё ни разу его не слышала.

Из ватного сна сознание выходило очень медленно. Звук был самый настоящий. Только звонил телефон прямо под рукой. У Веры специально стоял самый обычный звонок. Резкий и громкий.

Мутным спросонья взглядом Вера увидела имя абонента. Вместо радости сердце почему-то забилось очень тревожно, а к горлу поступила тошнота. Паша. И у него что-то совершенно точно случилось.

– Паша… Ты где? – сходу спросила, едва произошло соединение.

– Вер, у меня один звонок. Я тут, на девятнадцатой линии в отделении полиции.

– Что мне сделать?

Ответ Кирсанова Вера не услышала. На той стороне был слышан мат, топот, что-то металлическое скрипело и грохотало.

– Паша! Кому позвонить? Чем помочь? – уже кричала Вера в трубку.

Но соединение закончилось. Телефон погас. Веру заколотило, как в сильном ознобе. Кирсанов в полиции? У него один звонок? Значит, он не потерпевший. Значит, его задержали.

В голове порядок законных действий полицейских при задержании никак не хотел выстраиваться. По какому поводу имели право задержать и оставить в отдел? Что такого надо было сделать?

И голос такой, будто Кирсанову дали по башке тяжёлым предметом. Его били? Сволочи!

Мозг отказывался работать. К чертям собачьи летели сию секунду в самую глубокую пропасть все знания отличницы Егоровой по административному и уголовному праву. Или всё же уголовное тут не нужно?

Но самый главный вопрос был решён. Паша известно где. Остальное надо решать по мере поступления новых данных. Только где ж их взять? Глубокая ночь. Бежать в отделение? Это не очень далеко. Всего пару кварталов. И что? Что она скажет? Она Кирсанову никто и звать её никак!

Что он мог натворить в порыве? Ударить кого-то? Не Оганкину же? Кирсанов слишком хорошо воспитан, чтобы до такого опуститься.

Вера окончательно проснулась уже практически готовая к выходу. Нет, наверное, можно было бы поднять на ноги всех московских юристов. Но у них, как у животных, у каждого свой "ареал обитания". Да и напрягать своими проблемами (а Вера была уверена, что Паша встрял в какую-то историю именно из-за неё) не хотелось категорически. Она же взрослая! Сами разберутся!

Мысль позвонить Хромченко показалась самой здравой. Руки так тряслись, что пальцы едва попадали по нужным клавишам.

– Линка, Павла Кирсанова задержали.

– Киви? Что сделал?

– Не знаю. Дали позвонить, но не дали толком объяснить. Он странный какой-то.

– Это точно был он?

– Точно, Лин. Он. Стопудово.

– В нашем околотке? На девятнадцатой?

– Да. Тут.

– Не ссать в компот! Слушать мою команду. Берёшь денег. Налом. Доку сменку. И выдвигаешься. Я тоже рысью туда. Только без меня не входи! Поняла? Сама очки надень. И документы все с собой. Все корки любого цвета. Юрфак мы или говно собачье?

Глава 37. Павел

Кирсанов приходил в себя очень медленно. Будто всплывал с очень большой глубины.

Сначала почувствовал запахи. Пахло мокрым бетоном. Ржавым железом. Очень давно немытым телом. Запекшейся кровью. Тот ещё коктейль. К сожалению, знакомый Павлу по работе в центрах помощи бездомным в Варшаве.

Следующим ощущением пришла боль. Тупая, ноющая. Кирсанов потёр затылок и аж зашипел от прикосновения. Ссадина и шишка легко ощущалось ладонью.

Потом заломило всё тело. Кажется, каждую косточку и мышцу. Павел мысленно провел ревизию всего тела. Перечислял про себя на латыни названия мышц снизу вверх, а названия костей сверху вниз. По результатам выходило, что у него ушибы ног, спины и, что обидно затылочной части головы. Переломов, слава богу, не выявилось. Но это он ещё толком шевелиться не пробовал.

Потом потихоньку стало проясняться зрение. Свет был яркий. Длинная лампа дневного освещения издавала неприятный угрожающий гул и моргала, рискуя дать искры и потухнуть в любой момент.

Проморгавшись, Кирсанов попробовал поднять голову и сесть на длинную деревянную скамейку. Лежать на ней было крайне неудобно. Голова закружилась и замутило. Черепно-мозговая травма. Это он и сам может диагностировать. Гематома. Ссадина.

Осталось понять, где это он. По запаху было похоже на приёмное отделение какой-то ночлежки, но никак не на медицинское учреждение. Смущало наличие железной решётки.

Дед ему рассказывал, что раньше были специальные лечебные учреждения для пьяных, где их в чувство приводили. Вытрезвители. И подчинялись они системе министерства внутренних дел. Но сейчас таких учреждений в Петербурге точно нет.

– Где я? – спросил Кирсанов скорее сам себя, чем кого-то ещё.

– Дык, в отделении. В обезьяннике. Но вы, молодой человек, не расстраивайтесь. Фёдор Михайлович, тот вообще на каторге был. И потом написал свои великие произведения, – голос принадлежат человеку из другого угла железной прямоугольной клетки. Сильно заросшему и явно давно не принимавшему ванну.

– Какой Фёдор Михайлович? – с трудом соображал Павел.

– Достоевский, батенька… Какой же ещё? Он, конечно, не солнце нашей поэзии. Но вместе с его сиятельством Львом Николаевичем продвинулись дальше всех в мировое сообщество.

– С Толстым? – Кирсанов всё ещё никак не мог понять, причём тут писатели.

– С ним! Слава богу, а то я думал нынешние молодые люди и читать не умеют.

– Я умею, – буркнул Павел и снова потрогал шишку на затылке, – Но не могу понять, где я всё-таки.

– В полиции. Вас, милостивый государь, ещё вчера привезли. Но, смею заметить, ещё не оформили. Ибо вы изволили быть без сознания.

Павел пытался соображать. Как так? Почему в полицию, а не в больницу? И если его привезли в полицию без сознания, то почему помощь не оказали?

– Вы бы позвонили кому-нибудь. У Вас есть, кому? – в голосе дядьки ясно слышалась тоска. Ему, видимо, и позвонить-то было некому.

Кирсанов снова напряг голову. Звонить? Ночью? Кому? Единственная идея – Вере. Пусть хоть кто-то знает, где он.

– А как позвонить? – тихо спросил он у бородача, похлопав по карманам. Телефона закономерно не было.

– Сей момент, батенька. Только помните, что звонок у вас один! – бомж поднялся и заскучал в железную пластину рядом с замком, – Эй! Дайте позвонить человеку!

Глава 38. Вера

Вера добралась до здания внутри дворов на девятнадцатой линии в полубессознательном состоянии.

В любых других обстоятельствах ей было бы просто жутко идти тёмными, заваленными листьями проходными дворами тёмной холодной ночью. Но сейчас Вера не ощущала страха. Только решительность. Чего бы ни совершил Паша, она его вытащит. Зря что ли училась? "Говном собачьим" себя ощущать категорически не хотелось.

Под пластиковым козырьком входа горела одинокая лампочка. Хромченко не было. Дождь приправился чем-то колким, будто с неба посыпались маленькие острые осколки.

Огонёк телефонного фонарика приближался из темноты. Вера заморгала. Это было похоже на сцену из "Гарри Поттера". Будто профессор Минерва Макгонагалл спешила ей на выручку. "Волшебница" очень скоро обрела знакомые формы Каролины Хромченко. Та явно собиралась в темпе. Ибо на голове у неё был тот самый "писькин праздник".

– Фух, ну, ни гвоздя, ни жезла нам! Заходим. Верунь, ты след в след. Как тень! Не тормози, ты не паровоз. И не хлопай дверью, ей неприятно, – Лина, кажется, даже скорость не снизила на входе. Сунула было лениво поднявшему зад со стула дежурному в нос какую-то корочку. Вера перебирала ногами, стараясь не отстать. И быть тенью Каролины.

Хромченко пулей просвистела внутрь по извилистым коридорам. Егорова следом, только успев удивиться, откуда Линка знает, куда именно идти. Спустя три поворота они оказались в большом помещении.

Клетку справа Вера заметила не сразу.

– Паша! – кинулась она к Кирсанову, неожиданно наткнувшись на металлическую решётку.

– Ну вот, милостивый государь, к вам, прям как к князю Волконскому в рудники. По первому зову, – раздался голос из другого угла клетки. Оттуда же пахнуло так, что у Веры защипало в глазах.

Вера полными ужаса глазами смотрела на Павла. Он сидел на скамейке, прислонившись затылком к стене. Лицо серо-зелёное.

– Паша… Пашенька… Что они с тобой сделали? – Вера мгновенно забыла, что она профессионал. И сейчас важно узнать процессуально-правовые детали.

Юрист в ней выпал в осадок в тот момент, когда она увидела Кирсанова в клетке. А сейчас она была обычная девушка, которая с ума сходит от беспокойства за парня, который ей очень-очень дорог. Даже признаваться себе в этом не пришлось. И так очевидно. Без доказательств.

– Егорова! А ну-ка в кучу себя сгребла! – зашипела ей на ухо Хромченко и со всей дури ущипнула за ляжку своими длиннющими яркими когтями.

– Доктор! Живой? – отодвинула Веру в сторону, понимая, что от подруги мало толку.

– Живой! Спасибо, что быстро.

– О, даже адекват! Давай, Киви, по существу. Когда приняли и за что? Как оформили? Что забрали?

– Не знаю. Я без сознания был. Говорят, вчера. Телефон и документы.

– Ясное дело. Сегодня наступило два часа назад. Задолбали гуся то дед, то бабуся!

– Начальник, доктору шьют сто тридцать первую. Я слышал. Не оформили, потому что иначе должны быть в больничку его сдать. А им кто-то занёс заявление. Особа была молодая.

– Дедушка, да Вы просто клад! – обрадовалась Лина.

– Не такой уж я и дедушка. Это я сейчас такой. Обстоятельства, знаете ли.

– Знаем, – буркнула Лина.

А Вера, глянув на Хромченко, подумала, что вытаскивать отсюда Линка будет двоих. И только потом до Егоровой дошло, что за статья. Изнасилование.

– А что это значит, сто тридцать первая? – в голосе Кирсанова было удивление.

– А это, Док, изнасилование, – немилосердно и жёстко пояснила Хромченко.

Вера испугалась. Зная позицию Лины по этому вопросу, можно было предположить, что она сейчас откажется помогать Павлу.

Егорова мысленно отхлестала себя по щекам. Нет! Кирсанов не мог никого насиловать. Не мог и всё! Относительно него нарушено всё, что только можно было нарушить!

– Лин, он не мог, – почти прошептала.

Хромченко смотрела испытующе то на Кирсанова, то на Веру, словно решая, помогать им или нет.

Глава 39. Павел

Павел наблюдал за появлением двух весьма решительных девушек, будто кино смотрел со своим участием. Голова кружилась. Мутило. Надеяться на медицинскую помощь можно было только, если кто-то вмешается извне.

Паспорт у него был российский, а польский только вид на жительство, хоть он и родился в Варшаве. Так что, на польские власти и закос под иностранца никакой надежды. То, что относительно него закон нарушили, смутно доходило. Обязаны они были вызвать медиков! И не вызвали.

То, как в помещение влетели Вера с Линой, впечатлило, похоже, и соседа по камере. То, что Вера ещё бледная и сама еле на ногах держится, Павел всё равно заметил. Профессионализм ударом по затылку не выбьешь.

А вот упоминание изнасилования шарахнуло покруче, чем неизвестный тупой тяжелый предмет. Мозг с трудом соображал, кого же он потенциально мог так "осчастливить" в несознанке и когда. Ответ напрашивался один – мадемуазель Оганкина с чьей-то подачи постаралась.

К этому выводу, очевидно, очень быстро пришла и Верина подруга. Потому что выражение её лица с ледяной застывшей маски сменились на решительность.

– Не в такие бураны срали и не падали, – выдала чудо-юдо Каролина, – Киви, тебя ж никто из коллег не смотрел?

Кирсанов с трудом отрицательно помотал головой. И глянул на Веру. Та смотрела испуганно и растерянно. Не юрист сейчас, а просто очень красивая девушка, которая ночью примчалась в полицию по одному его звонку. От её взгляда потеплело на сердце. Было ясно, что она не верит в историю и изнасилованием. Павел и сам с трудом понимал, что за бредовая идея такая с заявлением на него.

Лина тем временем куда-то исчезла. Вера подошла совсем близко, протянула руку через решётку и сжала ладонь Павла.

– Паш… Это бред какой-то. Мы разберёмся. Тебе к врачу надо сейчас.

– Да я сам врач. Шарахнули меня по затылку. Черепно-мозговая. В лёгкой форме. Отлежусь.

– А это вы, молодой человек, недооцениваете опасность, – снова подал голос бомж, – первые трое суток отёк может развиться. Вам ли не знать! И надо исключить внутреннюю гематому. Понаблюдать.

Звук шагов нескольких пар ног и звяканья ключей приближался стремительно.

– Открывай, сержант, пока я добрая! – Хромченко пёрла как танк на молоденького полицейского с деревенским простым лицом. В руке у неё был паспорт, в котором Кирсанов легко опознал свой документ и какой-то лист, а главное – отобранный телефон.

Сержант не с первой попытки попал ключом в замочную скважину, всё время оборачиваясь на Хромченко.

– Заряженному танку в дуло не смотрят! Шевелись! Пока я ваш околоток на вторсырье не сдала! – шипела на него Лина, сверкая глазами.

Решетчатая дверь распахнулась, издав скрип, похожий на человеческий вопль.

Кирсанов успел подставить руки, чтобы поймать упавшую на него Верочку. Её трясло.

– Вера! Отставить сырость! Бумаги в зубы и на выход! Я позвоню, как закончу. На выходе морды кирпичом. Нет у них ничего на Киви. Лохи они педальные. Даже в заказуху сыграть по-нормальному не смогли.

Павел поднялся. Прижал Веру к себе. Она обхватила его за талию. Помогла выбраться из здания по лабиринту коридоров. Дежурный поднял глаза. Вера помахала ему бумагами.

На крыльце Кирсанов замер. Голова закружилась ещё сильнее. Но при Вере очень не хотелось показаться больным и слабым. Наоборот – хотелось успокоить её.

– Мы едем в больницу, – Вера явно вложила в эту фразу максимум строгости, – Какая ближайшая?

– Мы идём домой.

– Нет уж, доктор! Теперь ты будешь слушать меня!

– Вер, я воняю тюрьмой. Обещаю, что завтра меня будет смотреть кто-то из коллег.

– Клянись!

– Клянусь!

Кирсанов уже шагнул с крыльца. Но вспомнил про странного старика, делившего с ним этой ночью клетку в полицейском "обезьяннике". Хотелось верить, что Каролина Хромченко и его оттуда достанет. В любом случае, история с нападением и заявлением на мнимое изнасилование ещё далека от завершения.