Текст книги "Время Веры (СИ)"

Автор книги: Анна Аникина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 64. Вера

В одиночку Верочка вряд ли переварила бы всю обрушившуюся на неё информацию и огромную лавину эмоций.

Паша и сам с трудом держал лицо. А о профессор и говорить нечего. Ясно было как белый день, что мужчин рвёт в клочья от всего происходящего.

Линке она позвонила сразу, как только истекли оговоренные Кирсановым сутки. Еле дотерпела.

– Линка, рексом к нам. Застава, в ружье! Мы знаем, кто он!

– Ёжики лохматые! Откуда такие дровишки? Вер, я на тебя плохо влияю? Каким рексом? У тебя ж вроде парень – доктор, а не собаковод. И не погранец, – отозвалась Линка, обалдевшая от таких выражений.

Егорова сама не заметила, как выдала вслух привычные у них в семье фразы. Пограничное прошлое папы и его друзей оставило свой след.

– Рексом – это быстро. Очень быстро. Прям бегом! У нас проблема.

– Это у Хьюстона проблемы. У нас задачи. Ну что, профессор это профессор? Или я съем свой галстук.

– Линка, у тебя нет галстука. Приезжай! Нам надо как-то выводить его из тени!

Вера слышала, как в голосе Хромченко слышались восторженные нотки. Ещё бы! Такое происходило с их непосредственным участием! Осталось самим теперь продумать, как оживить профессора Одоевского в официальном смысле. Легально и правильно. А это совсем не просто.

По закону для признания человека живым он сам должен обратиться к нотариусу. Но с паспортом. И тот выдаст соответствующее свидетельство. Всё бы ничего. Но никакого паспорта у профессора нет. А есть только текст некролога.

Именно его Вера и предъявила прямо с порога запыхавшейся Лине.

– Рексом. Придумали же! Ты где слов таких набралась? Лапы ломит теперь и хвост отваливается, – Хромченко стянула сапоги на каблуках и залпом выпила чашку воды, – Ох, помилуй мои помидоры! – увидела фотографию в траурной рамке. Быстро пробежала глазами текст, – Прям лапы, тьфу, руки чешутся на тех, кто всё это устроил.

– Ты думаешь, не несчастный случай?

Они с подругой устроились на кухне пока мужчины в кабинете снова засели за медицинскую статистику.

– Могу поспорить на что угодно – квартира у него была и уже продана. Живут чужие люди. Оспорить, наверное, можно. Но надо смотреть. Сроки, документы, каждую запятую.

– Паспорт, Лин! Что делать?

– Идти в полицию. Получать справку об утрате. Это во-первых. Но, как в неприличном анекдоте, есть нюанс. Пробьют по базе, а человек с такими данными мертв полтора года как…

– А что если… Лин, а что если справку взять на Михала Юрьевича. В базе он написан без буквы "И". В паспорте был польский вариант. Имя не совпадёт. Они же что проверяют? Не в розыске ли. И не числится ли пропавшим без вести. Его же как-то умершим признавали? Так?

– М-да, знали бы наши преподы, что мы тут выдумываем… Но закон же не нарушаем. А потом с паспортом идём в ЗАГС. И меняем имя. Так? Чтобы совпало. И с ним уже к нотариусу. Только заявления свидетелей надо ещё.

Весь план мероприятий они изложили Кирсанову и Одоевскому.

– Так просто? – удивился профессор, – То есть, всё это время я мог пойти и восстановить документы? – потом вспомнил, в чем была основная проблема. Имя. Он его просто не помнил ещё чуть больше суток назад.

Их совещание прервал своим звонком Кирсанов-старший. Он уже нашёл в Варшаве специалистов по реабилитации. И был готов забрать профессора к себе. Оставалось дело за документами. Паспорт внутренний, паспорт заграничный, виза. С последним он тоже брался помочь. Благо, в петербургском консульстве уже были свои связи.

Глава 65. Павел

Дальше события развивались стремительно. Даже не вполне верилось, что всё это возможно и осуществляется руками двух хрупких девушек.

На получение российского паспорта вместе со всеми справками ушло ровно двенадцать дней. Вполне официально. Без дополнительной стимуляции.

Фокус с возвратом имени потребовал Линкиной харизмы и знаний, обрушенных на голову заведующей ЗАГСом. Новый паспорт удивленная паспортистка отдала ещё через неделю.

Одоевский радовался как ребёнок, трогая кончиками пальцев новенький документ. Да, в нем не было штампов. И никакие пособия пока назначены не были. Надо было ещё признать профессора живым.

Надо было видеть лицо нотариуса! Человек он был явно опытный. Но признался, что такое впервые.

– Я когда сына из роддома забирал, что-то похожее испытывал, – разливал Воронков припасенный коньяк прямо в скверике возле нотариальной конторы, – Со вторым рождением, Михал Юрьевич!

– Во истину… Эх, ребятки…, – Одоевский вновь и вновь перечитывал заветный документ, – Будем жить! *

Потом включили все свои связи однокурсники старшего Кирсанова. Благо, большинство работающих в медицине уже весьма уважаемые люди. А болеют, как известно, даже очень большие начальники. Вот и нашлись пути, которыми заграничный паспорт был готов в рекордные сроки. С их же помощью удалось избежать широкой огласки. Врачи всё же умеют хранить чужие тайны. О том, что профессор Одоевский жив, знали единицы.

Потом прилетел сам Виталий Сергеевич. Два визита в польское консульство, и шенгенская виза заняла своё место.

Павел поймал себя на том, что гораздо больше волнуется о том, как пройдёт встреча Верочки и отца. Всё же, в таком статусе они ещё не общались. Но опасения оказались напрасными. Общение получилось лёгким, будто они все знакомы тысячу лет. Да и Михал Юрьевич воспринимался теперь равноправным членом семьи. И тоже вносил свою позитивную лепту.

Профессор знал тысячи историй. Смешных и поучительных. И развлекал этими байками Верочку. Та иногда смеялась, иногда смущалась, а иногда ужасалась. Особенно, когда речь шла про анатомичку и студенческие приколы. Всё же врачи – особые люди. То, что им кажется забавным, не всегда понятно обычному человеку.

Для Павла этот период был особенно продуктивным. Он заново перелопатил, кажется, каждое предложение в своей диссертации. Пересчитал каждый столбец бесконечных таблиц с данными.

Долгие беседы и даже споры с Одоевским дали гигантское количество энергии. В обсуждениях мысли вдруг выстраивались в нужном порядке сами, почти без усилий. Оставалось только "схватить их за хвост", не упустить логику. Михал Юрьевич обладал не только знаниями, но и талантом педагога. Иногда бесконечно терпеливо объясняя какое-то его заблуждение.

Кирсанов-старший забирал Одоевского в Варшаву на долечивание. В университетской больнице был отличный специалист по таким случаям. Там это можно было сделать, не привлекая внимание к личности. Да и сам Михал Юрьевич вдруг вспомнил, что на Восточном кладбище польской столицы могилы его предков.

В аэропорт провожали всей толпой. Одоевский в шляпе, пальто и с саквояжем. Настоящий доктор. Горячо обнимал всех. Предусмотрительно выпитое успокоительное не дало разогнаться пульсу. Перед полётом это было бы опасно.

– Я не знаю, как найти слова сейчас, – он оглядел всю компанию, – Жизнь и любовь – вот самое главное!

Они с Виталием Сергеевичем пошли в сторону контроля.

Впервые за всё это время всхлипнула Линка.

– До Плевако мы, конечно, не доплюнули. Но детям будет, что рассказать.

Павел крепко сжал плечо шмыгающей носом Веры.

Глава 66. Вера

Пока ехали из аэропорта, Линка сосредоточенно молчала. Потом что-то смотрела в телефоне.

Вера чувствовала, что очень устала. Сейчас бы, как в детстве, каникулы. И просто так гулять, смотреть кино и есть вкусняшки, не чувствуя никакой ответственности.

– Я, кажется, знаю, кто нашего Киви по макушке приложил, – шепнула Лина, прощаясь.

Вера часто заморгала. Это надо же! За мыслями о профессоре, за суетой, связанной с его документами, за заботами по дому и волнением перед приездом Пашиного отца, она совсем упустила из виду их расследование! А Линка, выходит, продолжила. И ничего не говорила. То ли, чтобы не отвлекать, то ли не было у Хромченко ничего достоверного. Это вероятнее. Всё же Лина была очень и очень дотошной. Ни одного факта на слово! Только документы!

– Без бумажки мы букашки. И с бумажкой-то не всегда человеки. Это как повезёт! Бумажка тоже должна быть не пипифакс! И лучше, чтобы в трех экземплярах! – у Хромченко на все документы были папочки разных цветов.

Вера вздыхала. Ей бы такую организованность и самодисциплину. После общения с Хромченко её кидало в крайности.

Может быть бросить юриспруденцию к чёртовой матери? Вдруг права была московская куратор? Не её это дело. Нет в ней этого напора и системности. Не хватает характера. Сидеть дома, варить супы и ждать Пашу из больницы. На этой мысли приходилось притормаживать. Паша её пока никуда не звал. Нечего губу раскатывать.

Потом вдруг кидало в другую крайность. И Вера злилась на себя за минуты слабости. Она сможет! Была же одной из лучших на курсе в Москве! И сюда её приняли не за красивые глаза! И с профессором у них всё получилось. Ну, не считая истории с квартирой. Тут они ещё не раскопали. Не до того было. Так что, всё получится! А то, что Линка что-то умеет, так значит, надо у неё поучиться. Взять себе в копилку полезности. А не сопли на кулак наматывать.

Дома без старших мужчин – Михала Юрьевича и Виталия Сергеевича, было непривычно пусто. За последнее время Вера уже привыкла к тому, что в квартире много людей. Приятно было ощущать себя принцессой этого маленького королевства.

По вечерам уже привычно было слушать их беседы о медицине. Многое Вера даже понимала. Очередной раз поражаясь хрупкости и одновременно силе и продуманности человеческого тела. Врачи стали для неё ещё более значимыми людьми. Не колдунами-волшебниками, наделенными какими-то сверх-способностями. Людьми, конечно. Со слабостями и недостатками. Но необыкновенными! Сколько же смелости надо иметь, чтобы браться починить человека!

У Кирсанова закончился его больничный. Предстояло несколько плановых операций по новой методике. Вера видела – Павел волнуется. Но как никогда уверен в себе. Всё же поддержка Одоевского и Кирсанова-старшего сделала своё дело. Работа над диссертацией могла выйти на финишную прямую в самое ближайшее время.

У Веры приближалась зачетная сессия. Да и подробный план магистерской квалификационной работы с уже написанным вступлением следовало бы предъявить руководителю в ближайший месяц. Есть, над чем поработать.

Утром Павел уехал намного раньше. Вера встала провожать, несмотря на то, что ей самой ещё можно было бы поспать. Кирсанов поцеловал её в дверях и уехал.

В университете к первой паре Вера Лину не дождалась. Не приехала Хромченко и ко второй. В перерыве Егорова написала подруге во все возможные мессенджеры. Тишина. Серые одинокие галочки.

Глава 67. Павел

Выходить на работу после трех недель перерыва было сложно. Тело откровенно сопротивлялось. Ноги, как говорится, не шли. Пока часами сидел дома за компьютером, пересчитывая данные, не чувствовал усталость. А тут после обхода и первой же истории болезни, чуть руки не отвалились.

Операции были уже назначены. Три на один день. Клиника жила своей жизнью, без оглядки на научные цели внештатного научного сотрудника.

Команда хорошая. Без надёжного анестезиолога и опытной операционной сестры лучше бы в операционную не соваться. Это Кирсанов давно усвоил.

Его отец говорил, что будь у него возможность, таскал бы по всему миру своего анестезиолога пана Тырсу и операционную сестру пани Лисовскую за свой счёт. Потому что это для хирурга ещё две пары его глаз и две пары его рук. Не считая ассистентских, разумеется.

Безруких "Буратино" в помощниках рядом с собой, конечно, тоже не хотелось бы. Но ассистента оперирующий доктор не всегда выбирает. И всё же это почти всегда подготовленный спец, готовый учиться. Павел на ассистентском месте оттрубил будь здоров. И рядом в мэтрами готов "зажимы держать" столько, сколько нужно.

На первую операцию мылся привычным порядком. Гнал от себя посторонние мысли. Про себя прокручивал план. Каждое своё движение. В голове звучали по очереди голоса отца и профессора Одоевского, успокаивая и внушая уверенность.

– Павел Витальевич, мы готовы, – голос анестезиолога оторвал от мыслей.

Пора было работать.

Всё прошло по плану. Чётко. Ровно. Шероховатости все по-мелочи. Когда совсем гладко, тоже не очень хорошо. Снимая перчатки, Кирсанов понял, что он мокрый весь. С головы до ног. Не только потому, что операция – дело физически непростое. Стресс и ответственность. Слишком много на кону.

В шлюзе переоделся в свежую, ещё хрустящую хирургичку. Не мокрым же как мышь выходить к следующему пациенту.

Вторая операция обещала быть рутинной, но статус пациентки добавлял напряжения. ВИП-персона из администрации Санкт-Петербурга. "Важная, как пилотка бумажная!" – словами Лины лучше всего было описать эту больную.

Кирсанов старался не думать об этом, сосредотачиваясь на технической стороне. Пациентку подготовили. Конечность зафиксировали. Можно приступать. Снова всё чётко по плану. Минимальная инвазивность. Это даже не совсем операция. Скорее – манипуляция. Можно делать под эпидуральной анестезией. Но пациентов обычно всё же "глушат", чтобы их эмоции не мешали докторам работать.

Но в середине процесса, когда Кирсанов почти закончил, монитор анестезиолога взбесился. Пульс больной упал до нуля.

– Остановка сердца! – крикнул анестезиолог.

В операционной моментально возросла скорость движений.

– Реанимируем! – Кирсанов слышал свой голос как-будто со стороны.

Ассистент мгновенно среагировал, освобождая операционное поле.

Счет шел на секунды. Кирсанов начал непрямой массаж сердца, чувствуя, как ребра пациентки подаются под его руками.

Ничего. Сердце молчало.

Адреналин. Атропин.

Команда работала как единый механизм, но время уходило.

Кирсанов чувствовал, как холодный липкий пот заливает спину. В голове проносились обрывки мыслей: "Что мы упустили? Почему так произошло?".

Ассистент, бледный как полотно, контролировал мониторы.

Анестезиолог продолжал бороться, вводя лекарства, вентилируя вручную легкие.

После долгих, казавшихся вечностью, попыток вернуть пациентку к жизни, анестезиолог взглянул на Кирсанова. В его глазах читалось поражение.

Кирсанов остановил массаж. В операционной повисла звенящая тишина.

Время остановилось.

Он смотрел на неподвижное тело на столе и чувствовал, как мир вокруг него рушится. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове пульсировала одна мысль: "Она мертва".

Глава 68. Вера

К вечеру Вера уже металась по квартире. Ни о каком написании вступления не могло быть и речи. Линка не отвечала на телефон весь день. От Павла тоже не было ни словечка.

Сама она Кирсанову не звонила. В операционный день нельзя. Это Паша ей объяснил, чтобы она не волновалась. Если у него операции, то телефон будет лежать в другом месте. Он просто не услышит звонок и точно не сможет ни прочитать сообщение сам ответить на него. А как только закончит – сразу сообщит.

Но вечер давно перевалил за разумное рабочее время. Значит, что-то случилось. Наверняка не самое приятное, раз Пашино присутствие требуется в клинике.

В обсуждениях его диссертации часто звучала мысль о важности послеоперационного ухода. И Одоевский, и Кирсанов-старший единодушно соглашалась с мыслью, что работа доктора-хирурга не оканчивается наложением последнего шва. Так может, Паша занят именно этим?

Вера ходила от входной двери, вслушиваясь в звук движущегося лифта, до кухни. Там снова выглядывала в окно. На улице давно было темно. Потом честно взялась за ужин. Чайник уже кипел, когда в двери повернулся ключ. Потом связка звякнула, ударившись об полку. А потом об пол.

Откинув прихватки не глядя куда, Вера кинулась в коридор. Возле двери прямо на полу сидел Павел, уронив голову на руки.

Вера тихо опустилась рядом. Осторожно коснулась плеча. Что спросить? Чем помочь?

Кирсанов поднял глаза и посмотрел на Веру взглядом побитой собаки. Она обхватила его голову обеими руками. Прижала к себе.

– Всё хорошо будет…. Всё хорошо будет, – шептала, повторяя снова и снова его же обещание.

И только несколько минут спустя почувствовала, что её футболка стала мокрой. Сильный мужчина и отличный врач Павел Кирсанов беззвучно плакал.

– Не будет, Вер, хорошо. У кого-то уже никогда не будет.

– Будет, Паш. Обязательно будет, – твердила Верочка, хотя сама уже не была в этом сильно уверена.

– У меня на столе пациентка умерла, – наконец смог произнести Павел.

Вера замерла. Что сказать в такой момент?

В голове метались разные мысли. Виноват ли Паша в этой смерти? Что теперь им делать? А он вообще ел сегодня хоть что-то?

Почему-то вспомнилась баба Маша, которая в любой непонятной ситуации предлагала "немного чуть-чуть покушать, чтобы перестать делать себе и другим нервы и начать делать разумные мысли".

– Пойдём, ты вымоешь руки и поешь, – потянула она Павла.

Когда ситуация тяжёлая, нельзя, чтобы в неё упали все. Кому-то надо держаться. Даже если это адски сложно. Сейчас время держаться ей. И грести лапками.

Через силу поднявшись, Кирсанов дошёл до ванной. Пришлось и оттуда его забирать. Потому что Павел сидел на краю ванны и невидящим взглядом смотрел на струю воды.

Вера поставила перед ним тарелку.

– Ешь, пожалуйста, – сказала мягко, но настойчиво.

И через двадцать минут Кирсанов был в состоянии последовательно изложить ей всё, что произошло. От его приезда в клинику утром до бесед со следователями ближе к вечеру.

Почему-то первой внятной мыслью Веры в этот момент было, что Павлу лучше уехать в Варшаву. Там не достанут.

Про Линку и своё беспокойство о подруге она рассказывать не стала. Не до того.

Глава 69. Павел

Никакой третьей запланированной операции Кирсанов конечно же не провёл.

Самым неприятным было, как ни странно, не то, что пациентка умерла прямо на столе, а то, как реагировало руководство.

Вызвали лечащего врача. Как выразилась бы Вера, "рексом". Совсем молоденькая доктор рухнула в обморок, услышав печальную новость. Пришлось откачивать ещё и её. Странно для хирурга.

Главврач суетился больше обычного и отводил глаза. Понятное дело – его же протеже. Сам он не вести эту пациентку, ни оперировать не мог. А вот пропихнуть мог. И в карте, возможно, были какие-то недочёты. Их-то и кинулись исправлять, пока полиция не явилась.

– Виталич, тромб это. Зуб даю, – тихо сказал анестезиолог, с силой вмяв в железную банку, которая была приспособление под пепельницу уже третий подряд окурок. – Она так и у стоматолога бы ушла. У нас точно всё штатно. Будут копать – не к чему придраться. Зуб даю.

– Ты зубами-то не разбрасывайся. Пригодятся же, – у Павла пылало лицо.

В том, что свою часть работы он сделал идеально, как ни странно, сомнений не было. В анестезиологе тоже не сомневался. Мысль о тромбе тоже первой пришла в голову. Но тут теперь только ждать заключение самого точного доктора. Патологоанатома. А это не прям сейчас. И даже, скорее всего, не сегодня. Хотя случай и срочный.

Потом приехали полицейские. Вдвоём. Не в форме, а в почти одинаковых заношенных свитерах невнятной расцветки. Один высокий и худой. С длинным носом, сероватым лицом. Второй – коренастый, румяный и косолапый. В замызганных ботинках со стоптанными каблуками.

Павел навскидку определил у первого железодефицитную анемию и сколиоз первой-второй степени. А у второго – артериальную гипертензию, проблемы с щитовидной железной и наличие "косточки" на стопе. Его клиенты.

Разговаривали сначала с главврачом. Потом с бледной трясущейся лечащей. Следом пригласили Кирсанова.

Разговаривали сначала с наездом. Едва ли не на "ты". Потом разыграли классическую схему "добрый полицейский – злой полицейский". И только поняв, что Кирсанов не дрогнет, стали задавать вменяемые вопросы.

– В чём суть операции?

– В том, чтобы сложить пазл заново, – Павлу стоило большого труда говорить ровно, – Похожие вещи делают челюстно-лицевые хирурги, – И он буквально на пальцах показал, как по-новому соединяются кости.

– То есть, ни крови, ничего такого?

– Кровь есть, конечно. Это же стопа. Если на осколок наступить где-то, крови будет порядочно.

Можно было только догадываться, в каком темпе патологоанатомы готовили заключение. Но к вечеру его не было на столе у бледного главврача. Тот пил коньяк и матерился.

Кирсанова и остальных отпустили домой, вежливо попросив, "пока из города никуда не уезжать", правда кроме протокола, ничего больше подписывать не дали.

– Павел Витальевич, Вы бы, может быть, проведали бы родителей, пока всё не уляжется, – главврач, естественно, был в курсе богатой родословной доктора Кирсанова.

– Полиция просила не уезжать, – выдохнул Павел, – Пока нет результатов вскрытия.

И куда он сейчас поедет от Веры?

Павел поехал домой на такси. Самым сложным было войти в арку, пересечь двор и подняться в квартиру.

Как сказать Вере о своём провале? Что она сейчас о нем подумает? Что он убийца? Или просто бездарность?