Текст книги "Ровнин. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Васильев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 84 страниц)

Глава 17

Олегу на Даниловском рынке до того бывать не приходилось, поскольку служебный долг его туда не приводил, да и проживал он не сильно близко от этих мест, а потому обозревал оперативник его с интересом.

– На цирк похоже, – сообщил он Павле Никитичне, глядя на круглое здание с фигурно изогнутой крышей, – тот, который на проспекте Вернадского.

– И правда, – согласилась с ним уборщица. – А я как‑то раньше и не задумывалась. Хотя некая закономерность в этом есть. Тут людям дают хлеба, там зрелищ. Ну, если деньги, есть, конечно.

– А если нет?

– Тогда в обоих местах получишь пинок под зад. Так, давай‑ка по часовой стрелке пойдем, авось наша подружайка еще на трудовом посту.

Все бы ничего, но вот только поиски пайрики оказались делом сильно непростым. Как выяснилось, неправ был Морозов в своих прогнозах о том, что, мол, к вечеру большинство торговцев, обосновавшихся на прирыночной территории, покинет свои рабочие места. Как бы не так, все свободные места на немалом пространстве были заняты предпринимателями всех типов, от небрито‑золотозубых кавказцев, горными орлами возвышавшихся над ранней узбекской черешней и азербайджанской «картошка маладой», до чистенько одетых бабушек, которые торговали вязаными носками, шарфами и прочей трогательно‑домашней продукцией. Все эти люди стояли за прилавками, сидели за раскладными столиками, а то и просто размещали свой товар на газетке, как, например, красноносый дедок, продававший невесть кому тут нужных гуппи и скалярий, плескавшихся в литровых банках. То ли он ностальгировал по закрытому еще в прошлом году Птичьему рынку, то ли просто дома было скучно сидеть, а так вроде как среди людей.

Так что поди найди в этой пестрой толпе продавцов, покупателей, детей, орущих: «Ма‑а‑ам, купи!», пьяненьких мужичков, цыганок и плечистых ребят с бритыми затылками, одетых в форму с надписью «охрана», – одну‑единственную старушку.

– Вавилонское столпотворение, – проворчала тетя Паша, отмахиваясь от назойливого азербайджанца, рядом с которым имела глупость задержаться на мгновение больше положенного, и потому теперь он намеревался ей отдать ей абрикосы «совсем даром», потому что она на его маму похожа. В чем именно сходство, он не объяснял, но звучали его слова очень убедительно.

Разумеется, имелись тут и карманники, причем один из них нацелился вскрыть «пиской», сиречь отточенной до бритвенного состояния с одного края монетой, сумку тети Паши, что, конечно, являлось немалой ошибкой с его стороны. Он просто не знал, что отдельская уборщица с куда большими мастерами этого дела знакомства водила, плюс имеет глаза на затылке. Нет, физиологически такого быть в принципе не может, но чуйка и хватка Павлы Никитичны всегда у Олега вызывали уважение и даже легкую зависть.

– Ай, ты чего творишь! – завизжал молодой совсем парень, которого резко развернувшаяся уборщица ухватила за руку, причем очень ловко, так, что его пальцы оказались сжаты в горсть и не смогли выпустить воровской «инструмент». – Отпусти, дура старая! Порежу!

Веретенникова ничего не это ему не ответила, просто чуть‑чуть крутанула пальцы воришки, после тот заблажил еще сильнее, начав пританцовывать на месте.

– Так его! – одобрила ее действия проходящая мимо щекастая женщина с «челночной» сумкой. – Житья совсем не стало от этих поганцев!

– Куда только милиция смотрит? – согласилась с ней другая дама, постарше и повыше ростом. – Безобразие!

– Мать, ты паренька‑то отпусти, – посоветовал Павле Никитичне невесть откуда возникший рядом с ней невзрачный дядька в бейсболке. – От греха.

Олег мигом смекнул, что совет его спутнице дал не просто зевака из числа посетителей рынка, очень уж уверенно его речь звучала. Можно сказать, по‑хозяйски. Да и пара крепких парней, которые внезапно и вдруг нарисовались рядом с сотрудниками отдела, свидетельствовала о том, что этот персонаж тут не случайно оказался.

Ситуация, кстати, была из тех, в которые лучше лишний раз не попадать. Одно дело гуля в канализации прикончить или, к примеру, с обычными бандюками при задержании друг в друга пострелять. Приятного немного, но зато понятно – ты здесь, там враг, а дальше все просто – кто быстрее и ловчее, тот живым и останется. Ну и фактор удачи со счетов списывать не стоит.

А тут другое. В любой момент тебе злодей может заточку в почку вогнать, нырнуть в толпу, и поди его найди. И все – три раза выстрелят в воздух, положат на могилу венок от сотрудников и руководства, водки на поминках выпьют, и как не было тебя на свете. Олег не раз от коллег слышал, что смертность в отделе, который карманными кражами занимается, поболе, чем в ином убойном.

Но уже есть как есть, потому он засунул руку под куртку и снял пистолет с предохранителя.

Павла Никитична тем временем, и не подумав отпускать воришку, уставилась на мужичка. И вот что интересно – тот довольно быстро начал испытывать некий дискомфорт от этого взгляда, хотя по его виду сразу становилось ясно, что повидал он всякое.

– Слышь, мать, ты давай, Бога не гневи, – уже куда менее напористо произнес вор. – Ну, ошибся малой. Бывает. Отпускай его, да и разойдемся в разные стороны, пока хорошие.

– Лопухи! – насмешливо произнесла уборщица. – Дешевки. Перевелись шапочники в первопрестольной, как есть перевелись. Дурку разбить не в состоянии. Не лопатник из балки вытащить, не цацку рыжую у козырной фреи с литавр снять, а дурку! Причем на рынке. Нет, ему только мотыля мыть, да и то не факт, что его косые не отбуцкают. Костя Полтинник за такую работу вот этому цыпленку киянкой пальцы бы расплющил, это уж будь спок. Просто за неуважение к высокому искусству карманной тяги.

– Ты, мать, много на себя не бери, – посоветовал ей мужичок. – Костя три десятка лет как на тот свет ушел, но трепать его имя никому не след.

– Мне можно, – усмехнулась Веретенникова, – уж поверь. А если предъявить хочешь… Кто сейчас за старшего у вас тут? Микита или Глухой? Я и того и другого еще стремящимися помню. Пошли к ним и там поговорим.

– Микиту лет пять как прикопали, – в голосе ее собеседника уважения было все больше и больше, – он с шерстяными за этот рынок закусился, вот они стрелка и наняли. А Глухому еще треху мотать. Сыч у нас сейчас за старшего.

– Жалко Микиту, правильный вор был, – чуть запечалилась уборщица. – Сыч, Сыч… Нет, не помню такого.

– Да и ладно, – мужичок поправил бейсболку, – и так все ясно. Ты прости, мать, не в ту сумку этот стервец залезть хотел. Бывает.

– Либо делай как надо, либо вообще не делай, – строго глянула на воришку тетя Паша. – А если еще раз поймаю, закатаю на пятерик, причем к такому хозяину, что ты весь срок репейником серить станешь. Лично договорюсь!

– Уважаемая, а ты чего на рынке хотела‑то? – После крайней фразы картинка в голове мужичка наконец сложилась, то есть он понял, кто перед ним стоит, и от того ему явно стало значительно легче. – Фрукты‑овощи или мяска? Ты скажи, мы мигом спроворим. Со всем уважением!

– Без надобности, – отказалась Павла Никитична. – Лучше вот мне что подскажи: тут у вас где‑то одна моя товарка семечками промышляет. Сама вся в черном, рожу не кажет, торгует задешево и стакан с горкой всегда насыпает.

– Я семечку не ем, – сообщил ей вор. – От нее зубы чернеют, а у меня их и так осталось немного. На Сусумане кум частокол подравнял за родимое отрицалово.

– Знаю такую, – вдруг сообщил один из сопровождавших его крепышей. – Она с той стороны рынка сидит, там, где варенье продают. Все так и есть – за пятак стакан насыпает. С нее вроде даже долю не берут, вроде как не за что.

– Проводишь, – велела ему уборщица. – Давай шагай, чего встал?

Отбойщик глянул на своего старшего, тот кивнул, а после приподнял бейсболку, как бы свидетельствуя почтение нечаянной собеседнице.

– Теть Паша, а что такое «литавры»? – тихонько спросил у своей спутницы Олег. – Ну, с которой что‑то снять надо?

– С которых, – поправила его та. – Титьки это. Для хорошего вора высший пилотаж у трезвой бабы с шеи цепочку подрезать или, еще лучше, колье. Это только в кино такие штуки запросто делаются, а в жизни – иди попробуй.

– А «балка»?

– Внутренний карман.

– И еще. Вот «мотыля мыть»…

– Пьяных обирать. – Веретенникова недовольно глянула на Ровнина. – Н‑да. Не только у деловых все по женскому половому органу пошло, но и у нас тоже. «Музыка» есть основа основ, она как таблица умножения. Все понимаю, у нас своя специфика, но базу‑то тоже знать надо? Вот закончим с белым волком, займусь твоим образованием.

– Пришли, – пробасил провожатый, показав на рядок старушек, притулившихся близ рыночной стены. – Вон она, видите? Ближе ко входу.

– Спасибо, милок, – хлопнула его по плечу старушка. – Свободен.

И верно, Олег сам уже заприметил ссутулившуюся фигуру, одетую во все черное и с лицом, скрытым платком. Пайрика сидела на раскладном стульчике, а перед ней стоял полупустой мешок с семечками, в середину которого был воткнут граненый стакан.

– Вот интересно, она этот мешок каждый день сама домой таскает? – изумился Ровнин. – Он же тяжелый.

– Поверь, если еще и тебя в него посадить, то она даже не заметила бы, что вес увеличился, – сообщила ему Веретенникова. – Ладно, пошли поглядим на театр одного актера. Точнее, актрисы.

Она неспешно подошла к торговке, зацепила из мешка одну семечку, лихо ее щелкнула, сплюнула шелуху и поинтересовалась:

– Почем торгуешь?

Замотанная в черное женщина показала ей раскрытую пятерню.

– Что же так дешево? Товар‑то хороший.

В ответ торговка только пожала плечами, мол, «ну вот так».

– И за привес ничего не берешь, выходит? Ты же не только семечки покупателям отсыпаешь, но и кое‑что еще. Кому горя‑злосчастья отвесишь, кому хворь из тех, что денек‑другой от жизни отщипнет. Так же?

Голова продавщицы поднялась вверх, вот только против ожидания Ровнин лица пайрики не увидел, его надежно скрывал черный платок, который на деле оказался неким подобием монашеского капюшона.

– Фируза, только не начинай бубнить что‑то неразборчивое и делать вид, что меня не узнала, – неожиданно добродушно посоветовала пайрике Веретенникова. – Мы обе в курсе, что это не так. Ты вот что – попроси кого‑нибудь за своим товаром приглядеть и за мной ступай. Хочешь не хочешь, а пообщаться придется. Ты меня знаешь, я же все равно своего добьюсь.

Торговка помедлила несколько секунд, а после поднялась со своего стульчика.

– Вот и славно, – одобрила ее поступок уборщица. – Вон там, если через дорогу перейти, маленький парк есть, как по мне, так лучшего места для беседы не найти. Идем?

Пайрика кивнула и первой зашагала к выходу с прирыночной территории.

Парком то место, куда пришли представительница восточной нечисти и два сотрудника отдела, назвать, конечно, было трудновато. Нет, возможно, в не столь давние советские времена тут днем прогуливались мамы с колясками, а вечером – романтически настроенные парочки, но сейчас ни тем, ни другим тут делать было нечего. Судя по запахам, куче битых бутылок, картонным коробкам и грудам мусора, это место облюбовали для своего проживания бездомные, которые летней порой съезжались в Москву со всей страны. Зимой – нет, в холодное время года они предпочитали отправляться туда, где потеплее, но вот летом столица, с ее бесчисленными рынками и вокзалами, где всегда можно было что‑то стянуть или даже заработать, манила их невероятно. Мэрия, конечно, пыталась заверить горожан в том, что вот‑вот – и она решит эту проблему, но пока слова с делом, увы, расходились.

Впрочем, оно было и к лучшему. Здешние обитатели на место ночевки еще не прибыли, добывая в поте немытого лица хлеб насущный, а местные жители сюда не совались, зная, что это не лучшее место для прогулок. Ну разве что только какой прохожий, которому приспичило справить нужду, мог заглянуть под сень деревьев, но сейчас и таковых тут не наблюдалось.

– Фируза, ответь мне только на один вопрос – зачем? – поинтересовалась у пайрики Павла Никитична, прислонившись плечом к стволу высокого дерева. – Ты же спокойно жила все эти годы. Да, творила кое‑что неправильное, но меру знала. И тут – нате вам.

Женщина, закутанная в черное, издала некий клокочущий звук, из которого Олег не понял ничего.

– Мы же договаривались обойтись без горлового пения, – поморщилась Веретенникова. – Не разочаровывай меня. Я понимаю, что уже сделанное добро ничего не стоит, но все же напомню, что тогда, много лет назад, ты в живых осталась только благодаря мне. Это я убедила Аркадия не убивать тебя вместе с Бериной и Ковкаб, поскольку верила в то, что ты не такая, как они. И что ты тогда тех женщин не трогала. Ни тела их, ни души.

– Я их не трогала. – Голос у пайрики оказался низкий и скрипучий, из числа тех, которыми хорошо детей пугать, чтобы те быстрее засыпали. Правда, если его совместить с внешним видом собеседницы тети Паши, то велика вероятность, что результат может оказаться обратным, возможно, даже совмещенным с совсем уж неприятными мокрыми последствиями. – Это правда.

– Ну так с чего же ты сейчас принялась людей кромсать? – продолжила Павла Никитична. – И сразу – я во «внезапно» и «вдруг» применительно к таким, как ты, не верю. Слишком давно ты на свете живешь, у тебя есть и опыт, и умение себя в руках держать. А значит, имеется причина, по которой ты решила кровь людскую лить, и я хочу ее знать.

– Ты постоянно что‑то хочешь, человечица, – проскрипела старуха в черном, – и все время делаешь так, что выгода достается только тебе. Даришь голодному черствую крошку, а цену после берешь как за целую лепешку. Или я неправа?

– У нас говорят – дорога ложка к обеду, – даже не подумала смущаться тетя Паша. – Ты осталась жива – этого мало? Это крошка? Нет. И разве после я к тебе приходила и предъявляла счет? Тоже нет. Мы с той ночи не виделись ни разу. Тебя не тревожил никто из моих коллег, хотя повод, пусть даже маленький, на то был. И сейчас вместо того, чтобы просто уничтожить тебя, я веду этот разговор. Я пытаюсь понять, зачем ты убила тех людей. Или, если точнее, кто тебя надоумил это сделать. Ведь все так? Был же некто, заставивший тебя встать на путь крови?

– Был кто, не был… – Сипение, раздавшееся из‑под платка, скорее всего, являлось смехом. Но таким, что у Олега мурашки по спине пробежали, а рука легла на рукоять ножа. – Какая разница? Ты хочешь правду? Да, это я убивала старых людей. Молодые вкуснее, в них больше жизни, но мне их себе уже не подчинить. Силы нет. Ушла она. А старые – легкая добыча. Сами дверь откроют, сами в дом пустят и покорно ждут, пока я их убью.

– Но почему сейчас? – выслушав ее, настойчиво произнесла уборщица. – Не год назад, не два, не через месяц? Почему именно теперь? Я же знаю, Фируза, что это не просто так случилось. Назови мне имя того, кто тебя на этот путь наставил, – и я дам тебе уйти. В городе остаться не позволю, в стране тоже, но ты сможешь вернуться домой. Так лучше, чем стать горсткой пепла.

– Кому я там нужна? – снова издала свой жуткий смех пайрика. – Это та же смерть, только она длиннее и позорнее.

– Ну, поди знай? – возразила Павла Никитична. – Я тоже пару раз после долгого отсутствия возвращалась домой. Думала, никому не нужна, а оказывалось, что нет – ждут меня, рады мне. Не попробуешь – не узнаешь.

– Может, и так, – выдержав длинную паузу, проскрипела старуха. – Только можно ведь все и по‑другому решить.

В следующий миг Олег поразился сразу двум вещам одновременно. Первое – тому, насколько быстра и ловка оказалась вроде бы неуклюжая и медлительная бабка в черном. Он даже не сумел уловить тот момент, когда ее рука, пальцы на которой превратились в чуть закругленные на концах тонкие лезвия, рассекла воздух в том месте, где секундой раньше находилась тетя Паша.

Именно что находилась, и это стало вторым моментом, который изумил Ровнина до глубины души. Нет, он слышал немало рассказов о том, что когда‑то Веретенникова считалась отличным рукопашником, выбивала в тире девяносто шесть из ста и умела водить любой транспорт, от телеги до танка. Но это когда было‑то?

Ан нет, оказывается, не уходят ветераны на покой окончательно. Павла Никитична с легкостью уклонилась от пальцев‑клинков, после, чуть ли не по балетному, сделала несколько шагов и с ехидцей произнесла:

– Ну и дура ты, Фируза. Я же тебе шанс давала. Хороший шанс.

– Не надо мне от тебя ничего! – Голос пайрики больше не был ко всему безразличным. Нет, в нем появились и злоба, и решимость, и, как показалось Олегу, еще отчаяние. – От него тоже не надо. Все сама решила, все сама сделала!

– «Него» – кого? – пропустив над собой разрезавшие воздух когти и изогнувшись при этом как гимнастка, спросила тетя Паша. – А?

– Кого надо! – прорычала ее соперница, двигаясь меленькими шажками и ловя каждое движение уборщицы, которая делала то же самое. – Но знаешь, я тебе назову его имя. Назову. Когда жизни твоей на каплю останется, шепну на ухо. А потом и парня этого съем. Не сейчас, так позже.

– За что же? – удивилась Павла Никитична, извлекая из правого рукава пиджака средней длины нетолстую веревку, в плетении которой сверкнули серебристые жилки. – Он у нас хороший мальчик, вежливый, спокойный. И, заметь, в наш с тобой поединок не лезет, потому что знает законы Черной пустыни. Враги сражаются один на один, иначе – позор.

– Все видел, все знает, – ответила ей пайрика. – Его убью и из города уйду.

На самом деле про Черную пустыню Олег слыхом не слыхивал, а потому и о законах ее понятия не имел, просто Веретенникова заранее его предупредила о том, что он, если начнется драка, должен просто стоять и не вмешиваться в происходящее.

Впрочем, вариантов на то, чтобы влезть в этот поединок, у него никаких и не было. Жидковат пока Ровнин для такого. И да, теперь он отчетливо понимал, что у стариков в квартирах уцелеть шансов не оставалось никаких. Как, собственно, и у него самого. Схлестнись он с этой бабкой в черном на полном серьезе, порезала бы та его на ленточки для бескозырок, вот и все.

Более всего происходящее на засранной за годы территории небольшого парка напоминало ему сцены из китайских фильмов кунг‑фу, те, что он младшеклассником с упоением смотрел по видаку, вроде «Храма Шао‑Линь» или «Восемнадцати бронзовых бойцов». Две сильно немолодые женщины двигались так, будто не было за плечами прожитых лет, отбивали удары и тут же наносили ответные, с той, правда, разницей, что одна стремилась противницу выпотрошить, а вторая явно не спешила победить, используя свое оружие лишь для защиты.

– Фируза, не дури, еще есть шанс, – в какой‑то момент ловко зафиксировав своей чудо‑веревкой руки пайрики, предложила ей на ушко уборщица. – Последний шанс. Назови имя того, кто тебя людей подбил убить?

– Умри – узнаешь, – прорычала старуха в черном, лихо кувыркнулась, при этом освободившись, и выбросила правую руку вперед, чуть не вспоров Веретенниковой живот. – Обещала – сделаю.

– Мне так не подходит, – отказалась тетя Паша, ускользнув от удара, точно ртуть, после чего соперницы снова недвижимо застыли друг напротив друга. – Жизнь надоела, врать не стану, но просто так с ней расставаться не желаю. За други своя или от руки достойного противника – это можно. Но это не ты, Фируза. Ты сгорела на чужом пиру, в этом поступке нет ничего, за что тебя можно было бы уважать.

И вот тут случилось то, чего ни она, ни ее противница, ни Олег не ожидали. В ходе схватки противницы потихоньку, помаленьку сдвигались все левее и левее, к огромному вязу, который графа Салтыкова, вероятнее всего, на московском губернаторстве уже не застал, но вот Тучкова или Долгорукого верно видел. И надо же такому случиться – Веретенникова решила сделать шаг назад и тут же запнулась о корень этого самого вяза, который на ее голову вылез из земли. Не прямо сейчас, конечно, а еще в незапамятные времена, но сути дела это не меняло.

Причем она не просто запнулась, а потеряла равновесие и упала спиной на землю. И разумеется, пайрика такой шанс упускать не подумала, потому, словно белка‑летяга, обрушилась на уборщицу сверху.

Как тетя Паша успела увернуться – одному Богу известно, но пальцы‑лезвия, которые должны были воткнуться ей в лицо, ушли в землю. Черная старуха зарычала, вырывая клинки из грунта, но сделать этого не успела, поскольку тут в дело вступил Олег.

Вообще‑то в данный момент он, конечно, нарушил распоряжение Павлы Никитичны, которая велела ему переходить к активным действиям в двух случаях. Первый – по ее приказу. Второй – если собеседница в процессе разговора ее, Веретенникову, умудрится ликвидировать. Все остальные поводы несущественны, потому старший лейтенант Ровнин должен стоять, смотреть на происходящее и сопеть в две дырочки.

До оказии с корнем Олег так и делал, но после того, как тетя Паша рухнула на землю, он понял, что, наверное, пришло его время влезть в драку. Ну да, приказа нет, и Павла Никитична жива, но все идет к тому, что это ненадолго. Вон она и веревку свою выронила…

Потому, как только пайрика бросилась на его коллегу, он извлек из кармана небольшой флакон, тот самый, что ему Веретенникова вручила в отделе, чиркнул штукой, которая, как выяснилось, никакое не «хватало», а вовсе даже фитиль, о ствол дерева, увидел, как за несколько секунд маленькая искорка, возникшая внутри, превратилась в миниатюрное солнышко, и метнул его в спину озверевшей убийцы, что тщетно пыталась достать своими когтями уборщицу. Разумеется, попал, но, опять‑таки против его ожиданий, емкость не разбилась, окатив злодейку огненным содержимым, а словно втянулась в нее. Ничего подобного Олег раньше не видал, потому за дальнейшим развитием событий он стал наблюдать с удвоенным интересом.

Два истошных вопля раздались почти одновременно.

Первой закричала пайрика, мигом забывшая о том, что секунду назад хотела убить назойливую законницу. Она пыталась дотянуться до того места, куда попал небольшой флакон с ярко горящим содержимым, буквально рвала свою плоть на куски, но впустую, поскольку жидкость, добытая тетей Пашей на заре советской власти, похоже, принялась сжигать ее изнутри.

Ну а Веретенникова проорала всего одно слово «Зачем⁈», но зато с каким чувством!

Кончилось все довольно быстро. Сначала пламя съело черноту пайрики, подсветив, скажем так, ее изнутри, после на клочья расползлись ее одеяния, явив миру, скажем прямо, сильно уродливую старуху. Олег за каким‑то лешим глянул на ее лицо и даже его, видевшего не самых красивых обитательниц ночной Москвы, таких как Хрисанфа и Агриппина из Марьиной Рощи, сильно впечатлило тонкогубое морщинистое лицо, круглые мутные глаза без век, пепельно‑пятнистая кожа и изрезанный глубокими рубцами лысый череп. Настолько, что он отвел глаза в сторону и потому не увидел, как мгновением позже тело пайрики осыпалось пеплом на траву парка.

– Вот зачем? – зло повторила свой вопрос Веретенникова. – Кто тебя просил?

– Я действовал по ситуации, – и не подумал тушеваться Олег. – Еще чуть‑чуть, и она бы вам живот вспорола.

– Кто тебе такую глупость сказал? – процедила уборщица. – То, что я оказалась на земле, не означает ровным счетом ничего. Иногда для того, чтобы добиться своей цели, надо опуститься на самое дно. Или упасть, как в моем случае. Старший лейтенант Ровнин, тебе старшим по званию были даны четкие инструкции, ты обязан им следовать.

Наверное, следовало что‑то ей ответить, но Олег, обычно не лезущий за словом в карман, на этот раз промолчал. Нет, он мог бы сказать, что Веретенникова ему не начальство, потому ее приказы он может и не исполнять, но крамольной являлась даже сама мысль, а о том, чтобы произнести подобное вслух, речь вообще не шла.

– Могли что‑то узнать, а вместо этого остались слепыми и глухими, – расстроенно произнесла тетя Паша и пнула ногой кучку пепла. – Э‑эх… Вроде бы и трогательно, что ты за меня переживал, но такая возможность упущена! Всего‑то надо было услышать имя, и все, у нас появился бы повод… Пусть мизерный, пусть недоказуемый, но – повод. Только, как всегда, шанс ушел водой в песок. Слушай, может, мне к Клавдии Звягиной съездить, а?

– Зачем?

– Узнать, не сглазил ли нас кто. Иначе почему мы раз за разом в галошу садимся во всех случаях, когда к делу причастен этот старый плут? Ну не может же ему так везти? Тьфу!

Она подошла к тому месту, где лежала веревка, на обеих концах которой имелись небольшие нашлепки серебристого металла, нагнулась за ней, негромко ойкнула и схватилась правой рукой за поясницу.

– Что такое? – обеспокоился Олег.

– Разогнуться не могу, – удивленно поведала ему уборщица. – Это что‑то новенькое, не бывало такого раньше. Видать, просквозило меня в Посаде. Да еще эта физкультура… Ой! Ну‑ка, помоги мне!

В результате Ровнин чуть ли не на себе дотащил Веретенникову до машины, с великим трудом усадил ее на заднее сиденье, а после довез до отдела, слушая по дороге забористый мат, при помощи коего уборщица выражала свое отношение к возрастным хворям, сестрице, что надумала совершить вояж на могилы предков, и непосредственно Ровнину, который был виноват вообще во всем.

В отделе, кстати, ему дополнительно досталось на орехи от Ленки Ревиной, поскольку та суровую Веретенникову хоть и побаивалась, но по‑своему любила. Она с чего‑то решила, что именно Олег виноват в случившемся, потому сначала отчитала его по полной программе, а после отправила в соседнюю аптеку за какой‑то мазью, той, что должна была уборщице непременно помочь.

Короче, оказался Ровнин везде крайним, причем с его точки зрения совершенно без причины, о чем он и сообщил Ольгину, с которым после всех треволнений выбрался покурить на крыльцо.

– Если у тети Паши в спину вступило так же, как у моей бабули, то это надолго, – заметил Саня. – Она, бывало, по три дня лежала и охала. Ни встать, ни сесть.

– А вот если бы так во время драки? – резонно предположил Олег. – И все. С кого бы после спросили? С меня же. Да я и сам бы себе не простил.

– Прими как факт, что ты неправ, – посоветовал ему Ольгин. – Все равно никому ничего не докажешь. О, Славян нарисовался.

И верно, во двор вошел довольный жизнью Баженов.

– Как съездил? – спросил Ровнин, когда тот приблизился к ним. – Что‑то путное Аглая сказала?

– В целом нет, – мотнул головой заместитель Морозова. – Обрывки какие‑то увидела, и те бессвязные. Какой‑то лес, еще то ли костры, то ли пожар, а остальное и того туманнее. Молодая пока, не научилась видения через себя пропускать, отделяя важное от чепухи. Время нужно. Подрастет – научится.

– Слав, не мое, конечно, дело, но насчет «подрастет» – это очень правильная мысль.

– Олежка, давай я сам разберусь, как и что! – мигом вызверился Баженов. – Еще ты меня жизни поучи.

– Видел бы ты себя со стороны, – усмехнулся Ровнин. – Как котяра, что сметаны от пупа наелся, выглядишь. Да и знаю я эту улыбку, не просто же так столько лет с тобой квартиру делил.

– Еще раз – это не твое дело, – насупился Славян.

– Не скажи, – возразил Олег. – Понимаю, что звучит странно, но оно общее. Мать Аглаи единственная из московских медиумов, кто к нам более‑менее нормально относится. Если ты ее дочке сначала целку сломаешь, а потом душу исковеркаешь, то она нас в лучшем случае в задницу пошлет. Про худший даже думать не хочу. И про то, что с тобой Мороз после сделает, тоже.

– А ты не думал, что я…

– О, начальство прибыло, – перебил Баженова Саня, показав на въехавшую во двор «Волгу». – Все, потом доспорите.