Текст книги "Целебный яд"
Автор книги: Андрей Пиперов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Глава VIII
Два года спустя. Семья маленькой Палы. Лихорадка.
Прошло два года.
Директор ботанического сада приложил все свои силы, чтобы привести его в порядок. Глубоко оскорбленный приемом, оказанным ему в прусском консульстве в первые дни пребывания в Бейтензорге, он считал, что у него нет другого выхода, как посвятить себя работе и трудом оправдать доверие поддержавших его людей. Хасскарл целиком отдался любимому делу. И он добился успеха. От прежнего беспорядка не осталось и следа. Всюду было убрано и расчищено, растения распределены по группам и маркированы, новые надписи ясно и четко написаны. Каждому посетителю было ясно, что сад живет новой жизнью. Он выглядел обновленным и похорошевшим. Все цвело и благоухало. Два года не были потрачены даром. Губернатор с удовлетворением следил за преобразованием сада, а доктор Фритце очень охотно помогал молодому ученому. С каждым днем он убеждался, что не обманулся в нем.
Карл жил в старом, почти развалившемся доме. Он состоял из двух больших, но низких комнат, из которых одна служила ему спальней и кабинетом, а другая была отведена под кухню. Прогнивший дощатый пол был застлан тростниковой цыновкой, а крыша покрыта пальмовыми листьями.
Если бы только не эти гусеницы!..
Они в огромном количестве водились на крыше дома, шуршали, шелестели – и все это действовало на нервы. Их отвратительная возня была особенно невыносима ночью. Монотонное шуршание в пальмовых листьях было отчетливо слышно в тишине. Оно вызывало у Карла желание ночевать под открытым небом в саду, среди растений при свете луны, в тени громадного баобаба, охватывающего своими могучими ветвями маленький деревянный домик. Но из-за ядовитых скорпионов и миллионных полчищ комаров спать в саду было невозможно. Днем эти насекомые не были так опасны, но разве можно уберечься от них во время сна?.. Лучше терпеть надоедливый шорох безобидных гусениц, чем страдать от укусов скорпионов или слышать несмолкаемое комариное гудение. К тому же прошло уже немало времени, а… человек ко всему привыкает. Если Карл переносил это неудобство в течение двух лет, то нужно терпеть и дальше, в надежде, что когда-нибудь будет же наконец построен новый дом! Но пока что постройки нового дома не предвиделось.
По привычке и в это утро Карл проснулся рано, встал с постели, немного размялся и поднял шторы. Яркий свет залил комнату. Лучезарный диск солнца показался через листву баобаба, свежий утренний воздух, напоенный ароматом распустившихся цветов и свежей травы, ободрил его. Маленькие красные птички с задорно задранными хвостиками уже начали свои ранние песни. Под баобабом тихо журчала вода, и прохладные ее струи разливались в саду между цветами и травами. Казалось, что и она поет свою песню…
Карл снял с гвоздя полотенце и, вместо того, чтобы выйти в двери, одним прыжком выскочил через окно в сад. Раздевшись до пояса, он с нескрываемым удовольствием начал умываться прохладной водой. Умывшись, он стал растирать тело полотенцем из тонкого голландского полотна, и в этот самый момент заметил стоявшую перед ним девочку. Это была Пала. Карл не слышал, как она подошла. Девочка терпеливо дожидалась, когда он, наконец, умоется, чтобы что-то сказать ему. Она стояла, скрестив на груди руки.
– Что тебе, Пала? – спросил Хасскарл.
Девочка молчала. Она пристально смотрела на него своими умными глазками.
– Ну, скажи же! Раз ты пришла, значит хочешь мне что-то сказать! А?..
– Господин, я пришла… Отец болен, лихорадка душит его. Он кричит: помощь, господин!.. – выдавила она из себя, стараясь правильно подобрать все нужные ей голландские слова и глядя с мольбой на Карла. Слова девочки заставили его вздрогнуть. Пала была дочерью садовника Каноминджао. Уже несколько дней он не выходил на работу, и Карл и без того собирался его навестить. Однако ему в голову не приходило, что этот здоровый и сильный человек может серьезно заболеть. Кроме того, он принадлежал к числу тех немногих рабочих, которые были приняты уже после назначения нового директора. Его принял сам Карл, когда тот пришел искать работу. Карл сразу же решился на это, выслушав рассказ Каноминджао о том, что ему пришлось перенести в полицейской тюрьме, где он просидел около десяти месяцев только лишь за то, что просил белых господ сжалиться над ним и его товарищами, когда двое всадников захватили их в поле, чтобы отвести работать на земле прежнего губернатора Правда, Карлу было сделано небольшое замечание за то, что он взял Каноминджао на работу, но так как тот оказался хорошим и усердным рабочим, то недоверие к нему скоро рассеялось. Яванцу было разрешено привести свою семью и поселиться в одной из освободившихся хижин, такой же, как и у других рабочих.
– Значит, твой отец заболел? – спросил Карл.
– Очень! – испуганно ответила девочка.
– Подожди немного. Я сейчас приду!
Карл вошел в дом, повесил полотенце и пошел за Палой. Тропинка вилась по парку среди клумб и ручейков, цветников и кустарников. Карл рассеянно смотрел по сторонам.
– Сюда, – промолвила девочка, свернув на боковую тропинку, под свод лиан.
Карл последовал за ней.
– Пала, когда слег твой отец? – спросил он.
– Недавно. Три дня болен.
„Три дня… Эх, если бы здесь не эта ужасная лихорадка… все было бы иначе, – думал Карл. – Просто губит людей… Бич всей колонии… Как это она меня еще не скрутила?..“
Вскоре они вышли к жилищам рабочих в конце сада. Это были построенные на коротких бамбуковых сваях маленькие низкие хижины. Можно было подумать, что какой-то капризный хозяин, не нуждаясь в них и не зная, куда их девать, разбросал их как попало на этом месте.
Хижина Каноминджао ничем не отличалась от других. Она была такая же маленькая и низкая, стояла на нескольких сваях и еще издалека предупреждала о бедности и нищете ее обитателей. Стенами ей служили сплетенные из тонких бамбуковых стеблей рогожки. Окон в хижине не было. Свет внутрь жилища проникал через квадратные отверстия в стенах. Крышу покрывали пальмовые листья.
Карл бывал и раньше здесь, и вид этих жилищ не производил на него особенного впечатления. Он не терял надежды, что ему когда-нибудь удастся испросить у голландских властей хотя бы небольшую сумму на улучшение жилищных условий рабочих. Однако до сих пор реализовать этот план ему, увы, не удавалось.
Девочка быстро вбежала по узкой деревянной лесенке, и Карл поднялся за ней. В хижине была одна-единственная комната. В ней ютились все члены семьи Каноминджао.
Войдя в хижину с яркого света, Карл сначала ничего не мог различить. Даже первые два-три шага он сделал наощупь. Квадратное отверстие в стене было слишком мало, чтобы пропускать достаточно света. Пахло сухой травой и потом.
Не успели еще глаза Карла привыкнуть к полумраку, как он услышал тихий стоп, доносившийся из угла комнаты. На протертой рогожке лежали трое. Рядом с обросшим бородой и истощенным Каноминджао вытянулся маленький мальчик лет восьми, а около него мать Палы. Они были еле прикрыты какой-то дырявой тряпкой. Лица у них были желтые, испитые. У изголовья лежали две полых тыквы, в которых Пала приносила воду для питья. Рядом стояла глиняная миска с вонючим прокисшим зельем и еще одна – с остатками пищи. Мухи переползали с одной миски на другую, с громким жужжанием летали по комнате. На стене висели высушенный череп какого-то животного и фантастическая человеческая фигурка с двумя головами и четырьмя скрещенными на груди руками.
Карл присел на корточки и стал разглядывать больных. Их взоры были устремлены на него с немой мольбой.
– Оказывается, Пала, болен не только твой отец.
– Да, господин. Мама, Садо – давно больны.
Каноминджао бредил. Вдруг он стал говорить громче, и тело его забилось в судорогах. Мальчик лежал неподвижно, и только по его глазам можно было заключить, что в нем еще теплится жизнь.
Карл положил руку на лоб Каноминджао. Он весь горел. Еще держалась высокая температура после утреннего приступа. Больной громко хрипел. Приступ не достиг еще своей кульминационной точки. Но когда он пройдет, через два дня вернется с новой силой и так неделями, месяцами, годами будет изматывать несчастного. Все зависит от того, сколько времени выдержит больной. Но может случиться чудо, и больной выздоровеет. Такие мысли проносились в голове Хасскарла, когда он смотрел на распростертого перед ним Каноминджао.
– Пала, что ты даешь больным? – тихо спросил Карл.
– Маме и Садо даю чай. Травы пьют…
– Только это? А еще что?
– Другого ничего.
Отец зашевелился и простонал:
– Воды! Немного воды!
Пала схватила тыкву и выбежала из хижины. Немного погодя она вернулась, наклонилась над отцом и попробовала его приподнять. Карл помог ей. Одной рукой поддерживая голову Каноминджао, он другой поднес сосуд к его пересохшим губам. Больной стал жадно пить. Капли пота выступили у него на лбу. Он выпил все содержимое сосуда и сразу же как-то весь обмяк. Карл осторожно опустил его на подстилку.
– Пала, ты не даешь ему ничего другого?
– Другого? Ничего, – покачала головой девочка. Потом, вспомнив, добавила:
– Старый Маликарандо дал этот череп. Будда тоже помогает: дает воду, свет.
Девочка с опаской посмотрела на череп, потом перевела взгляд на висевшую на стене маленькую глиняную двуголовую фигурку и со страхом трижды ей поклонилась, скрестив руки на груди.
Картина была печальная. Трое больных – три живых трупа, беспомощная маленькая девочка, жестокая лихорадка и напрасные надежды. Вот, что он увидел в тесной и темной хижине Каноминджао. Несчастный ребенок… В страхе она не знала, что ей делать. Она, должно быть, и не думала о еде. Но если бы и думала, откуда могла она ее взять… Ей только оставалось молиться. А подарок Маликарандо как раз и напоминал ей о молитве. Она и молилась.
Карл вздохнул. Все это было ему хорошо знакомо. За два года его работы в ботаническом саду это был не первый случай. Малярийные комары кусали рабочих, те заболевали, а он должен был заботиться о восстановлении их здоровья. Это ему удавалось с большим трудом. С одной стороны шаман Маликарандо мешал ему своими снадобьями, черепами и глиняными фигурками, а с другой… ах, как трудно было раздобыть это ценное лекарство… Ему уже несколько раз удавалось получить маленькие пакетики с хинной корой, но сможет ли добрый доктор Фритце снабжать его и в будущем? Может быть, и сам Карл до сих пор не заболел только потому, что время от времени, следуя советам доктора, выпивал немного отвара этой коры? Когда было нужно, он делился лекарством и с заболевшими рабочими. Но какого труда стоило ему приучить больных принимать эту горькую жидкость! Те, что постарше, пугали других, утверждая, что директор поит их черным ядом. Один только Будда в состоянии их спасти… И все же, несмотря на это, многие больные ему доверяли, пили отвар и выздоравливали.
Да! Дома у него был еще маленький пакетик хинной коры. Одна она в состоянии помочь этим несчастным. Разве может он оставить этих трудолюбивых людей на произвол судьбы? Что будет делать маленькая Пала, одна, с тремя больными? Она обратилась к нему с таким доверием. Она твердо верит, что белый господин спасет ее отца.
– Пала, – тихо сказал Карл, – позови кого-нибудь из соседей. Пусть придут сюда и немного приберут. Посмотри! Посуда не вымыта, пол грязный. Пусть все это приведут в порядок. Беги!
Он выпрямился и погладил девочку по черной головке.
– Я приготовлю одно лекарство. Ты будешь давать его больным по три раза в день. Если они будут его пить, то выздоровеют. Ты меня понимаешь? – ласково спросил он.
– Понимаешь, господин. Я знала, что ты можешь Благодарю, господин!
Вернувшись в свою комнату, Карл заметил на столе большой белый конверт. Это было письмо с его далекой родины. Он хотел было распечатать его, но вспомнил, что Пала должна прийти за лекарством и оставил письмо на столе. Первым делом надо было приготовить целебный настой.
Пакетик с ценным лекарством находился в плотно закрывающемся шкафу. Он открыл шкаф, нашел среди разных других пакетиков самый большой и вынул из него связку хинной коры. Хинная кора! Волшебное средство! Если бы оно было у тех с раздутыми животами, о которых рассказывал старый Иоганн, они избавились бы от своих страданий. Но… дерево росло только в Перу, а перуанское правительство крепко держалось за свою монополию.
Хинная кора была похожа на высушенную кору березы, но только немного темнее. Карл бережно разделил связку на две равные части. Одну из них положил обратно в шкаф, а другую истолок в маленькой кастрюльке, которую затем наполнил водой из ключа под баобабом и поставил на огонь. Веселые язычки пламени охватили дно кастрюльки и стали лизать ее закопченные стенки. Вода начала закипать. Теперь надо было выждать, пока из хинной коры начнет выделяться целебный сок. Карл мог взяться за письмо.
Дрожащими пальцами он развернул лист бумаги и увидел знакомый почерк. Внизу стояла подпись: Ваша Лотти Браун. „Странно, – подумал Карл, – я начал читать письма, как какая-нибудь девица. Именно так они читают романы: заглядывают в конец, а потом читают сначала“.
Он усмехнулся и принялся за чтение.
Это было третье письмо. Первое он получил в Роттердаме. На него он ответил еще с корабля. Второе письмо пришло вскоре после его назначения в ботанический сад. Это было третье. Интересно. Ее письма он мог назвать роковыми. Всегда он получал их при особенных обстоятельствах. Первое – перед отъездом из Европы, второе – только что поступив на теперешнюю работу, и вот теперь третье – когда он упорно думает о том, как разрешить вопрос о лечении этой проклятой болезни. На второе письмо он ответил с большим опозданием, но на это были свои причины. В ботаническом саду он столкнулся с таким множеством трудностей в работе, что у него просто не было времени писать. Да и не было ничего радостного. Одни лишь неудачи. А если человек пишет из-за тридевяти земель, он должен писать что-нибудь веселое, занимательное. А что он мог написать? Как он прибыл на Яву, как его прогнал ван Потен, какой прием в прусском консульстве ему оказал один… один соотечественник?.. Ничего, абсолютно ничего веселого. Лотти живет в Бонне, на родине, среди близких, а о родных местах Карл мог себе позволить думать только наедине с самим собою. Но это были лишь минуты юношеской слабости. Директор забывал тогда о своих прямых обязанностях, закладывал руки за голову, смотрел в потолок и, лежа на жесткой постели, размышлял до поздней ночи…
Хасскарл перечитал письмо. Оно было очень интересным и переносило его на родину. А как там хорошо! Ява – Дальний Восток, а Дальний Восток – это тропики с их растениями, животными и людьми. Богатое разнообразие неведомых стран не могло заменить ему тот мир, в котором он жил ребенком и юношей. Там живет его отец, там старый профессор Гольдфус, там… осталась незнакомая Лотти, которая его все еще не забыла.
Лотти Браун жила для него в этом прошлом, как реальная действительность. Он видел ее перед собою стройной, свежей, с нежной белой кожей и розовым румянцем на щеках, уверенной в своих силах. И он сам начинал в нее верить. Эта милая незнакомка становилась ему все более и более близкой…
Карл тряхнул головой. Воспоминаниями, красивыми воспоминаниями веяло от писем этой девушки, но она, по-видимому, ничего не знала о законах тропиков. Пишет она хорошо, затрагивает самые нежные струны души, но так же хорошо должна она знать и здешнюю действительность! Пусть она раз навсегда поймет, что здесь не все происходит так, как это ей представляется. Она должна знать, что здесь Ява, что здесь есть такие люди, как ван Потен, Франц Губерт, которые, не колеблясь, готовы раздавить каждого, кто им кажется чужим в их среде! Что здесь есть и такие, как Каноминджао, Садо и Пала, жизнь которых сплошное страдание, которые в своем собственном отечестве чувствуют себя чужеземцами. Здесь человек может жить только если он силен, здоров, прочно стоит на ногах, и самое важное, если у него есть воля к жизни. На Яве, как, вероятно, и во многих других странах, свирепствует лихорадка. Она называется малярией. Что это за болезнь, едва ли может себе представить живущая в Германии фрейлейн Лотти Браун, а вот в Батавии малярия повседневное явление. Тысячи полуживых людей дни, недели, месяцы и годы влачат свое жалкое существование. Знаете ли, фрейлейн, что мир забыл об этом бедствии? Да, он о нем просто забыл! Знаете ли, что эти люди могли бы вылечиться, если бы правители маленького государства Перу не жаждали безмерных прибылей? Так вот, милая фрейлейн Браун, наряду с моими прямыми обязанностями в ботаническом саду, меня занимают еще многие другие вопросы, о которых вы даже и не подозреваете! Но надо иметь каменное сердце, чтобы безучастно смотреть на человеческие страдания. Что бы вы почувствовали, если бы, как я, сегодня увидели целую семью, беспомощно лежащую в приступе тропической лихорадки? Знаете ли, как жестока и неумолима эта болезнь и как безжалостно мучит свои жертвы?
Нет, всего этого вы знать не можете. Жить между двумя мирами и не иметь возможности взять от излишка одного, чтобы дать столь нуждающемуся другому – вот в чем заключается трагедия. Вот великая задача, ожидающая своего разрешения.
Простите, что я излагаю вам все эти подробности, которые, быть может, вас не интересуют, но я не имею права забывать о них. Я добровольно отказался от многих вещей и теперь живу жизнью других.
Больше мне не о чем писать, я только радуюсь, что мог ввести вас в мир, в котором я живу сам.
Я должен заслужить доверие тех, кто мне его оказал!
Карл подписал письмо, поставил дату – ноябрь 1839 года, надписал конверт и почувствовал облегчение. Что-то теснилось в его груди, искало выхода, должно было вылиться. Сейчас ему стало легче. Как будто исчезли с вложенным в конверт письмом, рассеялись все его сегодняшние переживания и тревоги. Как будто он сам заболел лихорадкой Каноминджао, но выпил целебный сок хинной коры – написал ответ на только что полученное письмо – и успокоился.
Вдруг он вспомнил о лекарстве, о маленькой Пале, встал и подошел к кастрюльке. Хинная кора продолжала спокойно вариться…
Хасскарл подозвал одного из копавших у домика рабочих и поручил следить за огнем, а сам углубился в сад…
Солнце грело по полуденному, и зной проникал сквозь листву деревьев.
Животные попрятались в густой чаще, и лес стоял безмолвным.
Бабочки беспрестанно перепархивали с цветка на цветок…
В воздухе стояло жужжание и звон несметного количества незримых насекомых.
Глава IX
Скандал. Убийство Красавца Бобби.
Над Явой спускался тихий вечер. Далеко на западе в лучах заходящего солнца алел безбрежный океан…
С покрытых вековыми лесами темных склонов Геде, Салака и Семеру[15]15
Геде, Салак и Семеру – вершины вулканов на острове Яве, имеющие соответственно 2960 метров, 3470 метров и 3676 метров высоты.
[Закрыть] в долины спускается прохлада. Из тропического леса доносится рычание вышедшего на охоту тигра. Как вихрь, проносятся антилопы и вдруг, остановившись на всем скаку, тревожно нюхают воздух. Бантенги испуганно жмутся в темные углы своих сплетенных из бамбуковых стеблей загонов. Кампонгские[16]16
Кампонг – яванская деревня.
[Закрыть] матери уводят домой своих ребятишек, до этого времени беззаботно игравших в уличной пыли, шлепавших босыми ногами и невинно показывавших проходящим свои голые животы.
Весело потрескивает огонь в очагах. Женщины заняты приготовлением ужина. Они поют протяжные песни, медленно помешивают в больших глиняных горшках деревянными ложками кашу из тапиоки и в виде исключения – кусок говядины.
Мужчины вернулись с полевых работ. Они уселись перед своими хижинами, подобрав под себя ноги, и спокойно разговаривают. Кто-то играет на маленькой трехструнной гитаре. Другой ему вторит нежным мелодичным голосом…
Вдали, на грани полумрака, таинственно возвышается гора Тенгер со своей священной вершиной Бромо[17]17
Бромо – вершина на Яве, высота 2397 метров.
[Закрыть], имя которой яванцы произносят с суеверным страхом.
С океана тянет далеко проникающей вглубь острова прохладой вечернего бриза. Ветер слабо колышет пальмовые листья и раскачивает стебли бамбука и травы аланг-аланг. Слышно назойливое гудение миллионов комаров.
Салангани[18]18
Салангани – вид ласточек, вьющих свои гнезда в скалах на яванском побережье. Гнезда их сделаны из морских водорослей и считаются у китайцев большим деликатесом.
[Закрыть] делают последние круги над морем, прежде чем вернуться в свои гнезда в высоких прибрежных скалах.
Пестрые виллы голландских колонистов озарены заходящим солнцем и оглашаются веселым шумом и песнями. Каждый по своему вкусу и наклонностям готовится провести сегодняшний вечер.
В просторной вилле Людвига ван Потена, стоящей, как белый гриб, среди деревьев большого парка, ярко освещены окна двух комнат. В одной из них сразу же после обеда началась азартная игра в карты. Вот уже два года, как хозяин дома женился на своей кузине Аните ван Снуттен, но все-таки игра в карты осталась его главной страстью.
До вступления в брак он был постоянным посетителем губернаторской резиденции. Женившись, он стал собирать близких приятелей у себя дома и до поздней ночи просиживал с ними за карточным столом. Под влиянием выпитого в большом количестве виски, делались огромные ставки, которые нередко представляли целые состояния. Плантации и почти даровая рабочая сила туземцев обеспечивали плантаторам высокие прибыли. Сегодняшний проигрыш легко покрывался прибылью следующего дня.
Против ван Потена обыкновенно играл секретарь прусского консульства Франц Губерт. Карточная игра была для него дополнительной статьей дохода, чем-то вроде второй профессии. Он широко пользовался своим богатым опытом, приобретенным еще в студенческие годы, и успешно применял его против богатого торговца. Красавец Бобби не брезговал прибегать и к разного рода уловкам, чтобы выудить у ван Потена побольше денег. Торговец легко входил в азарт, впадал в амбицию, увеличивал ставки и почти всегда проигрывал. Карты Франца Губерта почти всегда выигрывали, хотя и имели лишь небольшой перевес. Он умел играть и не боялся риска. А чтобы выигрывать в карты, надо уметь рисковать.
Ван Потен не был совсем наивным человеком и последнее время стал задумываться над своими постоянными проигрышами, но у него не было доказательств, подтверждающих возникшие сомнения. Это его бесило. Он все чаще и чаще приглашал секретаря на карточную игру и все больше и больше увеличивал ставки.
В этот вечер шла крупная игра. В накуренной комнате большая керосиновая лампа ярко освещала карточный стол и сидящих за ним молчаливых и сосредоточенных игроков. Они быстрыми движениями сдавали или собирали карты и краткими словами и жестами назначали ставки. Лица у них были напряжены, глаза светились лихорадочным блеском. Таким образом четыре партнера – Потен, Губерт, доктор Ган и голландец английского происхождения Питер Дэвидсон – расходовали избытки энергии, накопившейся от долгого сна и хорошей пищи. По окончании игры они расходились по домам, принимали успокоительные средства, выкуривали перед сном последнюю сигару и ложились в пуховые постели, чтобы набраться сил для следующей встречи.
Теперь в игре наступила очередь Губерта.
Он молча роздал карты.
И в этот момент…
В этот момент ван Потен, выкурив свои сигары, протянул руку, чтобы взять сигару из большого портсигара кованого серебра, который всегда лежал открытым перед Губертом. Он сделал это бессознательно, но ему показалось, что что-то мелькнуло на крышке портсигара. Держа в руке взятую сигару, он снова протянул руку проверить, не показалось ли ему это. При этом он постарался в точности воспроизвести свое первоначальное движение, и… на полированной поверхности портсигара увидел отражение карт, которые он держал в другой руке, а положения этой руки он не менял. Он посмотрел на свои карты, потом на портсигар, метнул быстрый взгляд в сторону своего партнера… и понял наконец причину постоянных своих проигрышей.
Плантатор вскочил со стула и швырнул карты в лицо Красавца Бобби.
– Мошенник! Подлец! – взревел он. И звонкая пощечина раздалась в воцарившейся тишине комнаты.
– Вы!.. Вы!.. – только успел выговорить Губерт, вскочив в свою очередь и ухватись рукой за щеку. Он опрокинул стол, карты и золотые монеты рассыпались по полу. Быстро выбросив правую руку вперед, он нанес страшный удар кулаком по подбородку противника. Удар пришелся в нижнюю челюсть слева.
Ван Потен не ожидал нападения и не успел к нему приготовиться. Он стоял, выпучив глаза и наклонившись немного вперед. Этим-то и воспользовался его противник. Оглушенный ударом, он застонал, качнулся вперед и, как подкошенный, повалился на пол. Изо рта у него пошла кровь, которая тонкой алой струйкой стекала по шее на белую рубашку и на пол. Лицо Красавца Бобби стало землистым и искривилось в страшной гримасе. Шрам на левой щеке налился кровью. Рассеченное ухо подрагивало.
Наступила паника. Столкновение было совершенно неожиданным. Раздались крики. Растерявшиеся доктор Ган и Питер Дэвидсон стояли перед опрокинутым столом и не знали, что предпринять. В комнату вбежала Анита и, увидев распростертое на полу тело мужа, с криком бросилась к нему. Кто-то из прислуги принес таз с водой и начал смывать кровь с лица пострадавшего. Немного погодя слуги молча перенесли своего господина в соседнюю комнату, где его уложили в кровать. После холодных компрессов ван Потен зашевелился, приоткрыл глаза и застонал от боли. Растирая рукой пострадавшее место на лице своего супруга, Анита стонала на меньше его.
Секретарь прусского консульства немного постоял, оправил на себе костюм, подождал, пока вынесут хозяина дома и, пользуясь общей суматохой, направился к выходу. Ожидавший его слуга передал ему повод оседланного коня. Оба они удалились крупной рысью.
Луна стояла высоко над Салаком.
Пальмы отбрасывали длинные тени на дорогу, на которой раздавался гулкий топот лошадиных копыт…
Ван Потен передал тяжелый кожаный кошелек старшему из сидевших перед ним двух малайцев и сказал:
– Остальные триста гульденов вы получите когда покончите с этим делом. Здесь задаток двести гульденов. Чем скорее все будет кончено, тем скорее получите деньги. И не забывайте – все должно остаться в полной тайне! Если что-либо раскроется, пострадаете только вы, так как денег не получите! Понятно?
Плантатор пригладил свои густые бакенбарды и разлил виски по стаканам. Все трое выпили, громко причмокивая губами.
– Минхерр, ваше желание будет исполнено. Нашей работой вы останетесь довольны. Нам это не впервой… – многозначительно сказал малаец. Он понимающе взвесил кошелек на руке, как бы желая проверить, сколько денег ему дали, и сунул его в карман своих поношенных парусиновых штанов. На затянутом под верхней одеждой кожаном поясе блеснули короткий малайский нож и рукоятка револьвера.
Встреча происходила в маленькой комнатке отдаленного трактира „Желтая пантера“ несколько дней спустя после того, как ван Потен оправился от нанесенного ему Красавцем Бобби удара. Два малайца внимательно слушали, что им говорил белый господин. Один из них был крепкий мужчина лет пятидесяти, низкого роста с плоским узким лбом. Из-под его нависшего века выглядывал единственный глаз. Над пустой глазницей другого веко было наполовину вырезано. Этот человек был известен под кличкой Одноглазый. Товарищ его был молод, строен и высок. Он, по-видимому, подчинялся Одноглазому, так как не принимал участия в разговоре, а только внимательно слушал. Его узкие глазки хитро бегали и с живостью следили за каждым движением ван Потена. Он не упускал ни малейшей подробности разговора.
Дверь комнаты была изнутри плотно закрыта, чтобы разговор случайно не дошел до ушей любопытных, недостатка в которых в Батавии никогда не ощущалось.
Ван Потен продолжал:
– Вы легко его узнаете. Левое ухо у него рассечено надвое, а на левой щеке шрам. Таким образом вы не ошибетесь. Ясно, не так ли?
– Совершенно ясно, минхерр! Ошибки не будет! Будьте спокойны!
– Тогда давайте кончать! Вы свободны!
Все встали. Малайцы подобострастно поклонились ван Потену, их лица расплылись в льстивой улыбке. По их взглядам было видно, что они не упустят возможности заполучить оставшиеся триста гульденов.
Босыми ногами они зашлепали по полу, направляясь к низкой двери. Ван Потен наклонился, посмотрел наружу через маленькую щель и только тогда отпер дверь. Малайцы поклонились ему еще раз и один за другим вышли из комнаты.
– Он за это дорого поплатится!.. – пробормотал плантатор, медленно растирая рукой большую опухоль на левой стороне челюсти.
В комнату вошел кривоногий трактирщик и, не нарушая воцарившейся тишины, поставил на стол новую бутылку виски.
Месяц спустя „высшее общество“ острова было взволновано редким событием, подробно обсуждавшимся и долгое время бывшим в центре всеобщего внимания. Некоторые высказывались о нем открыто и громко выражали свое негодование, но большинство шепталось по углам и избегало называть имена. Дамы по секрету сообщали друг другу разные новости, но узнать ничего не могли. Все знали и ничего не знали. Делались разные предположения, но они всегда сопровождались такими словами, как: „говорят“… „я слышал…“ и т. д. Никто не решался высказать свое собственное мнение.
Наконец, очевидно с целью покончить со всеми этими слухами и разговорами, газета „Яванские новости“ опубликовала на первой странице крупным шрифтом следующее сообщение, выражавшее точку зрения властей на это событие:
ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО. СНОВА ДЕЙСТВУЮТ БАНДЫ ДИПО НЕГАРЫ
На этих днях европейские жители острова были потрясены трагической вестью. Жестоко и подло был убит один из видных и уважаемых граждан Батавии, гость и друг нашей страны, господин Франц Губерт, секретарь Королевского прусского консульства в Батавии.
Убийство было совершено при следующих обстоятельствах: господин Франц Губерт в обществе нескольких друзей и дам отправился на охоту на носорогов в окрестностях вулкана Салака. Рано утром группа охотников вышла из местечка Манук и направилась к западному склону Салака. Секретарь консульства с двумя дамами шел позади группы. Перейдя через речку Помаранг, сделали привал, чтобы позавтракать на поляне близ небольшой рощи. Ничто не предвещало печального конца.
Перед концом завтрака господин Губерт и обе дамы отправились к близкому источнику, чтобы принести свежей воды остальным спутникам. И здесь, у источника, разыгралась одна из самых страшных драм на острове.
В тот момент, когда господин Губерт наклонился над источником, чтобы наполнить сосуд водой, из соседнего куста раздался ружейный выстрел. Секретарь консульства покачнулся и упал. Дамы так испугались, что громко закричали и в смертельном испуге упали в обморок. Встревоженные выстрелом, тем более, что ружье господина Губерта оставалось на месте, охотники поспешили к источнику. Там, обливаясь кровью, лежал их недавний друг. Он был сражен пулей в спину, но сама по себе эта рана не была смертельной, на груди у него зияла другая, глубокая рана, нанесенная ножом прямо в сердце. Убийца, или вернее убийцы, так как их было двое, убежали в сторону леса. Началось преследование, и один из них был убит. Он оказался пожилым малайцем, невысокого роста, с одним глазом. Другому удалось скрыться, но органы местной полиции напали уже на его след. У убитого бандита за поясом был найден окровавленный короткий малайский нож, которым он, видимо, и нанес удар секретарю консульства. Кроме того, убийца был вооружен револьвером системы „Кольт“. Ружье же, из которого был дан выстрел, на месте преступления обнаружено не было. Оно, вероятнее всего, осталось у скрывшегося убийцы. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что убитый бандит имел при себе чрезвычайно крупную сумму денег, происхождение которых не установлено.
