Текст книги "На лезвии мира (СИ)"

Автор книги: Андрей Савинков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Интерлюдия 2−2
Миссия «Солидарность»

5 февраля 1990 года; орбита Земли

FIGARO: Правительство уступает в вопросе ядерной безопасности

После крупнейших за последние годы акций протеста – под предводительством зелёных, левых и многочисленных антиядерных движений – правительство объявило о досрочном закрытии четырёх действующих во Франции реакторов типа UNGG, однотипных испанскому блоку, ставшему символом недавней аварии. Решение выглядит резким, но не неожиданным: реакторы этого поколения и раньше планомерно выводились из эксплуатации. Всего во Франции было построено девять UNGG; пять из них остановлены ещё до 1985 года. Ранее Париж допускал продление ресурса оставшихся агрегатов лишь до 1995-го – сугубо из-за затянувшегося мирового энергетического кризиса и высоких цен на электроэнергию, несмотря на слабые экономические показатели самих установок.

Нынешний шаг – одномоментный вывод из эксплуатации четырёх блоков суммарной мощностью около 2 ГВт – совпал с начинающейся по всей стране кампанией повышения безопасности на остальных станциях. Дополнительные проверки, предупредительные ремонты и регуляторные «паузы» неминуемо сократят доступную мощность в часы пикового спроса. По оценкам опрошенных нами трейдеров и промышленников, при таком сочетании факторов оптовая цена электроэнергии может вырасти на 20–35% в ближайшие месяцы, а для части энергоёмких предприятий – и сильнее, с риском временной консервации мощностей или переноса заказов за рубеж. Правительство обещает форсировать импорт, запуск газовых турбин и меры по экономии, но бизнес предупреждает: «ценовая волатильность» станет новой нормой как минимум на зиму–весну.

Политический фон накален. Антиядерные настроения, и без того достигшие пика после инцидентов в Саудовской Аравии и Ливии, теперь, кажется, улетели в космос. Следом за Италией, где по решению референдума начат поэтапный отказ от атомной энергетики, ближе всех к аналогичному курсу выглядят Испания (домашняя травма, сильное давление регионов), Бельгия (коалиционная логика и старение парка), Нидерланды (малый парк и чувствительность к общественному мнению) и, с оговорками, Германия – там вероятен долгий мораторий на новые проекты и жёсткие условия продления. Франция, сохраняя роль опоры системы, фактически переходит в режим «без новых реакторов» и ускоренной модернизации оставшихся мощностей.

Сказать, что следующие три недели были тяжелыми, – не сказать ничего. Голдин вообще предсказывал, что русские обосрутся. Что невозможно подготовить запуск ракеты в столь сжатые сроки, если только она уже не стоит на стартовом столе. При этом американцы тоже в авральном режиме готовили запуск «Дискавери», и там как раз озвученный изначально срок в 28 дней сначала превратился в тридцать, потом в тридцать три…

И, конечно же, ситуация очень быстро стала достоянием прессы. Кажется, все мировые СМИ взбесились, желая прорваться на Байконур – режимный объект вообще-то, куда посторонних пускали редко и, прямо скажем, со скрипом – взять интервью у команды советских космонавтов-спасателей…

Там тоже всё было сложно. «Энергия» хоть изначально прорабатывалась в том числе и под использование в пилотируемом варианте, – очень теоретически в качестве основы для будущих пилотируемых миссий на луну – до этого с экипажем на борту ни разу не запускалась. А без экипажа отправлять «болванку» на такую миссию, где стопроцентно придется что-то решать на месте и доделывать «руками», – просто глупо. А еще имелись проблемы двигателем РД-0120, который вообще-то был совсем не предназначен для повторного запуска в космосе, пришлось буквально на коленке дорабатывать систему зажигания используя опять же наработки для возможной будущей лунной миссии. В общем, задница в мыле была просто у всех причастных.

5 февраля в 9.43 утра по местному времени стоящая на стартовом столе ракета наконец окуталась дымом, загудела, содрогнулась и, отбросив стыковочные соединения в стороны, медленно и как бы вальяжно начала подниматься в небо.

Сказать, что за трансляцией запуска следил весь мир, – будет даже некоторым преуменьшением. Журналисты отлично сделали свое дело, отработали информационный повод на максимум, и теперь миллионы – а скорее миллиарды – людей с замиранием сердца смотрели за стартом советской ракеты, которая летела в космос, чтобы спасать американских коллег. «Миссия Солидарность» – именно так окрестила всё происходящее пишущая братия, и название это так быстро разлетелось, что стало фактически официальным в историографии всех стран.

Дукакис тоже стоял в этот момент у телевизора в своем кабинете и смотрел на экран, где огромная ракета медленно уходила в серое казахское небо, словно факел, зажжённый в кой это веки не для войны, а ради спасения человеческих жизней.

– Господи, – прошептал он. – Пусть хоть раз всё закончится не трагедией.

Еще через пару минут ракета превратилась в точку и совершенно исчезла на фоне дневного неба. Камеры на саму ракету тут еще никто устанавливать не додумался, поэтому дальше в эфир уходили только радиопереговоры, которые, конечно же, посторонним слушать было не положено.

– Байконур, «Ольха» на орбите. Полёт штатный. Орбиту подтверждаю: триста двадцать на триста сорок, наклонение шестьдесят градусов, готовимся к коррекции плоскости, – передал Чернышев.

На другом конце Земли, в Хьюстоне, Голдин сжал кулаки. Русские сделали невозможное – вывели корабль в окно, которое американцы считали безнадёжным. Теперь главное – успеть догнать «Колумбию».

Для этого требовалось три последовательных импульса двигателей. Первый – для выравнивания апогея, второй – для сближения, третий – для точного наведения на «цель». Манёвры шли ночью, по сигналам, проходящим через ретранслятор «Луч».

Эти маневры тоже прошли штатно. Через двое суток – и два десятка витков вокруг голубого шарика – после старта, когда траектории почти совпали, экипаж «Энергии» впервые увидел «Колумбию». Маленькое серебристое тело, светившееся в космическом мраке, приближалось с минимальной скоростью. Американский экипаж все эти дни жил в аду, иначе данное состояние назвать было просто невозможно. Даже если отбросить постоянное ожидание смерти, для того чтобы растянуть возможности шаттла по жизнеобеспечению экипажа, им пришлось установить далекие от оптимальных параметры системы. Концентрация кислорода была понижена, часть экипажа постоянно закидывалась снотворным для уменьшения потребления живительного газа, часть систем жизнеобеспечения просто отключили, из-за чего внутри «Колумбии» было холодно и влажно. Всё это позволило выиграть лишних несколько дней, чтобы даже в случае провала миссии русских иметь возможность хотя бы попытаться сесть самостоятельно. Да, сделанный подручными средствами ремонт крыла был далек от оптимального, но даже 50 на 50 – лучше, чем смиренное принятие смерти посреди бескрайнего космоса.

– Вижу цель. Расстояние девять километров. Маневрирую, – произнес Джанибеков, вводя поправки в компьютер корабля. Миссию по спасению возглавил один из самых опытных советских космонавтов, который ко всему прочему еще имел уникальный опыт подобных работ. Именно экипаж под командой Джанибекова в 1985 году спасал станцию «Салют-7», которую потом в начале 1989 года отбуксировали к «Миру» и присоединили как резервный складской и научный модуль.

– Подтверждаем визуальный контакт, – ответил Хьюстон. Ситуация сложилась уникальная, примеров подобного сотрудничества в авиационно-космической сфере еще не было, остро стоял языковой вопрос, пришлось привлекать переводчиков, которые «сидели на линии» и в режиме реального времени транслировали смыслы в обе стороны.

– Мы вас видим, ребята. Сияющее на солнце пятно – это вы. – Джанибеков ни черта не понял, что ему сказал американский коллега, но вот облегчение в голосе человека чувствовалось настолько явно, что даже языковой барьер совершенно не мешал его ощутить.

^{(Джанибеков В. А.)}

– Рад, что сияем, – хмыкнул космонавт, дождавшись перевода. – Сейчас подойду поближе, не дергайтесь.

Последние сто метров сближения заняли почти час. Орбитальные скорости различались на десятки сантиметров в секунду – малейшая ошибка, и обе машины могли превратиться в облако обломков. Пилоты работали почти вручную: времени на то, чтобы подружить автоматику двух разных систем, просто не было, поэтому стыковка шла «по глазам».

– Тридцать метров… двадцать… десять… касание, – Крикалев следил за датчиками. – Есть захват, герметизация пошла.

В Центре управления на Байконуре взорвался зал. Люди обнимались, кто-то заплакал. Поразительно, казалось бы, уже людей вообще нельзя ничем удивить и расстрогать, а тут еще и американцы, с которыми год назад советские военные дрались не на жизнь, а на смерть в небе над растерзанной гражданским конфликтом Словенией. И всё равно. Чувство, что в космосе все если не братья, то как минимум «свои», несмотря на всё происходящее там внизу, на земле, было совершенно взаимным. Есть «свои» люди, которые рискуют жизнями, летая на огромных бочках с топливом в небеса, и есть все остальные. А своих, как известно, бросать нельзя.

– Добро пожаловать на борт, – после всех проверок первой из уже полумертвого шаттла на борт «Энергии» перебралась Марша Айвинс. Единственная девушка в американском экипаже была тем человеком, который постоянно находился в боевой готовности и отдыхал меньше всех. Никакого сексизма, просто женский организм тратит на жизнедеятельность меньше воздуха, а там даже такие граммы кислорода учитывались. Ну и теперь она, будучи самой легкой, проложила дорогу остальным.

– Спасибо, вы себе даже не представляете, как мы рады вас видеть.

– Надеюсь, никогда мне этого и не доведется, – включил всю возможную галантность Джанибеков, демонстрируя американке отсек, где ей предстоит просидеть ближайшие двое суток. Как минимум.

Тут нужно понимать, что стандартные корабли «Союз» предполагают только три места для космонавтов на борту и никаких «откидных» кресел там не предусмотрено. Советским инженерам пришлось совершить невозможное и на базе транспортного отсека «Энергии» и макета КК «Заря» – ну ладно, не макета, а варианта подготовленного для сбросовых испытаний, так что фактически это уже был готовый корабль, просто непроверенный на практике – всего за двадцать дней создать пространство, в котором семь человек будут способны переждать двое суток, пока корабль меняет орбиту и летит к «Миру». Никаких удобств, никаких роскошеств. Предполагалось, что американцы даже из скафандров своих вылезать не будут на всякий случай. Туалет? Слишком большая роскошь – только подача кислорода, поглощение углекислоты и поддержание приемлемой температуры. Адские условия, если честно, но, как говорится, выбирать в данном случае не приходилось.

Переход экипажа с американского борта на советский произошел в штатном режиме. Пришлось, конечно, понервничать, у большей части американского экипажа опыта выхода в открытый космос не было, но в целом…

– Расстыковка. Даю импульс на отход, – маневровые двигатели выплюнули в пространство струи газа, и «Энергия» медленно начала отчаливать от американского космического самолета. – Десять сантиметров. Двадцать…

Еще спустя два часа прошла команда на включение «маршевых» двигателей, и кружащийся на орбите Земли аппарат начал выполнение самого сложного трюка: трансфера с орбиты 31 на орбиту 51, на которой вращалась станция «Мир».

– Всё, товарищи, теперь отдыхать, ближайшие тридцать восемь часов от нас ничего не зависит, – советский экипаж хоть и летел в более комфортных условиях, но до уровня прогулочной яхты тут тоже было далеко. Изначально никто не планировал обитание в тесном модуле в течение четырех суток, к началу 1990-х на то, чтобы состыковаться с «Миром», у советских кораблей обычно уходило всего несколько витков – часов пять-семь – и именно на это время и были заточены все системы. – Что там у американцев?

– Температура у них растет, система охлаждения не справляется, – с едва заметной тревогой отозвался бортинженер Волков.

– Включи вентиляторы на полную.

– Уже. Не особо помогает. 27 градусов.

– Ничего, зато не замерзнут… – Хмыкнул Джанибеков, скрывая за немудреной шуткой очевидную обеспокоенность. Времени на нормальную проверку всех систем жизнеобеспечения там внизу просто не было, так что было бы даже странно, если бы ничего не пошло «не так». Впрочем, и здесь повезло – температура в транспортном отсеке в итоге стабилизировалась на отметке в 31 градус. Жарко, некомфортно, но опять же – не смертельно.

Сказать, что там на земле в течение следующих двух суток никто не спал, – не сказать ничего. По всем каналам на обоих берегах Атлантики ежечасно давали сводки о состоянии дел на орбите. Подобного единения, наверное, человечество не знало очень давно. Пару раз космонавты выходили на связь сами и давали короткие комментарии, что, мол, всё хорошо, летим.

К исходу 9 февраля «Энергия» наконец завершила маневр и вышла со станцией «Мир» на «параллельные курсы».

– Вижу станцию. Расстояние пять километров. Начинаю сближение, – Джанибеков вновь взял управление на себя, пальцы в перчатках легли на рычаги и принялись короткими отточенными движениями вносить коррективы в траекторию полета. Автоматика «Энергии», несмотря на четыре года полетов ракеты, была сырой, никто на подобные маневры не закладывался, поэтому основной упор приходилось делать на опыт и чутье опытного космонавта из плоти и крови.

Тем не менее стыковка прошла как по нотам: лёгкий толчок, захват, герметизация. Люк открылся, с той стороны «гостей» уже встречали. На «Мире» в этот момент было пятеро «постояльцев»: четыре советских космонавта и китаец, запущенный по программе «Интеркосмоса». Космонавтов приветствовали радостными криками, однако все торжественные мероприятия были отложены. Сначала нужно было вытащить американцев из «консервной» банки, прямого перехода там сделать просто не успели, поэтому им пришлось снова перелетать на станцию через открытый космос. Учитывая все обстоятельства, кое-кого пришлось просто буксировать вручную, сил у людей уже просто не было.

И только после того как астронавты оказались внутри станции – сразу четырнадцать человек в космосе, рекорд, такого еще ни разу не было, – все дружно выдохнули. Да, еще предстояло много работы, и приводить людей в порядок нужно было как физически, так и психологически, и спускать тоже отдельными партиями по три человека – та еще морока. Достаточно сказать, что последний американец из состава экипажа «Колумбии» покинул «Мир» только уже в 1991 году, проведя в космосе больше года вместо изначально запланированных двадцати дней, – но всё это уже были чисто технические задачи. Главное – они сделали невозможное и спасли тех людей, которых мысленно уже успели похоронить.

– В общем, с нами всё в поря-ядке, – картинка трансляции с околоземной орбиты качеством не отличалась, изображение то и дело дергалось и немного подвисало, но в целом это вообще не портило общее впечатление от исторического события. Астронавты немного привели себя в порядок, отдохнули, отоспались, отъелись, посетили столь вожделенный «нормальный» космический туалет и на следующий день после окончания спасательной миссии наконец оказались готовы предстать перед всем миром. – Ждем возможности наконец вернуться домой. Видимо, это растянется тоже надолго, но в целом на «Мире» отличные условия, тут придется потесниться, но все же это гораздо лучше чем сидеть двадцать дней в шаттле.

Тем более что двое советских и один американский космонавт уже на следующий день собирались отчалить на имеющемся спускаемом аппарате.

– Спасибо нашим советским друзьям за спасение. Спасибо всем, кто участвовал в подготовке миссии, мы до конца верили, что нас не оставят умирать в космосе…

Цукерберг клацнул пультом и выключил ящик. Подхватил бокал виски и отсалютовал самому себе в отражение стекла телевизора. Сложившаяся ситуация была использована на все сто процентов, и теперь рейтинг одобрения сотрудничества с СССР в США достиг, вероятно, максимальной отметки со времен Второй мировой. И не важно, что полет сверхтяжелой «Энергии» Вашингтон обязался оплатить до последнего рубля, по предварительной калькуляции вся миссия спасения встала Америке в 450 миллионов долларов. Что, кстати, никого на Капитолийских холмах особо не смутило, ведь запуск шаттла в эти годы стоил не сильно дешевле – 350–400 миллионов. Не удивительно, что советы, едва выйдя на рынок коммерческих пусков, тут же начали выдавливать конкурентов: один полет «Союза» стоил в 20 – а если брать «Прогресс», то и в 30 – раз меньше. Конечно, при пересчете на килограмм разница была не столь существенная, но как часто коммерческим заказчикам нужно выводить на орбиту что-то размером с дом? Не часто.

– Посмотрим, как наши конгрессмены теперь после всего этого попробуют провалить закон об отмене поправки Джексона-Вэника. Тем более в год промежуточных выборов… – Марк самодовольно усмехнулся и уже представил, куда вложит обещанный лично ему миллиард долларов за проталкивание данной инициативы. Русский агент не был идейным коммунистом до мозга костей, зато очень любил личную выгоду. Работа с коммунистами была, конечно, опасной, но всего за какие-то пять лет он получил такую власть, о которой никогда и не мечтал. Ну и деньги, конечно: небольшая комиссия со всех проходящих через него финансовых потоков. Там кусочек, тут кусочек. Плюс отдельные премии за выполнение конкретных задач, и вот как раз за отмену дискриминирующего закона Цукербергу обещали ОЧЕНЬ солидную премию.

Целый год он – вместе с президентом, но Дукакис в этом деле участвовал вынужденно – думал, как протащить нормативно-правовой акт через парламент и… Короче говоря, тот случай, когда если бы авария на «Колумбии» не случилась, её бы стоило выдумать.

Глава 2
Немного о семье

09 февраля 1990 года; Москва, СССР

ЗА РУЛЕМ: Автомобиль – не роскошь, а ответственность перед обществом

В последние годы, легковой автомобиль все прочнее входит в повседневную жизнь советских семей. Заводы страны наращивают выпуск современной техники, и уже к 1992 году народное хозяйство планирует выйти на показатель 2 миллионов легковых автомобилей в год. В дальнейшем эта важная отрасль будет только расширяться, удовлетворяя потребности трудящихся и укрепляя мобильность экономики.

Однако вместе тем все заметнее проявляются и новые бытовые вопросы. В городских дворах многоквартирных домов все чаще возникают споры: принадлежащие отдельным жильцам автомобили занимают общее пространство, затрудняют проход пешеходов, создают шум в неурочное время и ухудшают санитарное состояние дворов. Товарищеские собрания и домовые комитеты фиксируют рост подобных обращений, что требует системного и продуманного решения.

Советское правительство, исходя из принципов планового развития городской среды и недопущения хаотичной автомобилизации по образцу крупных капиталистических мегаполисов, подготовило ряд новаций. Главной мерой станет введение с 1 января 1994 года требования о наличии постоянного стояночного места при покупке автомобиля жителями многоквартирных домов в городских населённых пунктах. Будущий автолюбитель должен будет подтвердить наличие специально оборудованного места хранения: в подземном или надземном паркинге новых микрорайонов, в гаражном кооперативе либо на иной официально предназначенной для этого территории.

При этом для жителей частных домов, а также сельского населения подобные требования вводиться не будут. Предполагается, что размещение автомобилей на собственных участках не создаёт общественных неудобств. Более того, меры позволят облегчить приобретение транспорта сельскими тружениками, которые зачастую нуждаются в личном автомобиле значительно больше городских жителей.

Следует подчеркнуть: данная норма не распространяется на автомобили, приобретённые до 1 января 1994 года. Нынешние автовладельцы не столкнутся с ограничениями, а проблема так называемых «бездомных машин» будет решаться естественным образом – по мере износа техники и её постепенного выбытия из эксплуатации.

Вместе с тем в текущем году стартовал масштабный эксперимент по выделению на наиболее загруженных городских магистралях правой полосы для движения общественного транспорта. Несмотря на недовольство отдельных водителей, партия и правительство последовательно отстаивают принцип: благо общества выше удобства отдельного автомобилиста. Ускорение движения автобусов, троллейбусов и трамваев служит интересам миллионов трудящихся и соответствует генеральной линии на приоритетное развитие общественного транспорта.

– Привет, заходите, раздевайтесь.

– Привет, деда! – Внучка с разбегу запрыгнула мне на руки.

– Ксения, разуйся сначала, испачкаешь же.

– Ничего, постираем, – отмахнулся я. – Как дела, егоза? Как настроение?

– Самое лучшее. А что ты мне подаришь на день рождения? – Поводом для сбора семьи прошедший день рождения Ксении, который был 21 января, но из-за всей этой катавасии с шаттлом у меня просто не нашлось времени чтобы приехать самому, пришлось ограничиться только звонком по телефону. И вот теперь внучка напомнила мне, что за мной «должок».

– Ксения! Нельзя же так? – Вновь всплеснула руками дочь и принялась раздевать младшую дочь, Насте скоро должно было исполниться три. Младшая внучка смотрела на меня подозрительно и всё время пыталась спрятаться за маму. В отличие от почти семилетней Ксении, которая в следующем сентябре должна была пойти в школу и уже понимала, что дед – это источник уникальных ништяков, младшей вот этот странный дядя, которого она видела от силы несколько раз в жизни и, вероятно, вообще плохо понимала, никаких положительных эмоций не навевал.

– Сейчас сядем за стол и ты получишь свой подарок, – поставил внучку на пол. – Но сначала разуваться и мыть руки!

Ирина только покачала головой и поджала губы. Она мне смерть матери три года назад так и не простила, впрочем, тут сложно её винить – это для меня Раиса была человеком сомнительной морали, ответственной за многое плохое в стране и вообще настоящим якорем на ногах. Для Ирины Раиса была… матерью, этим всё сказано.

За прошедшие три года после похорон бывшей жены мы виделись от силы раз десять. Я приезжал на дни рождения, привозил подарки, иногда они приезжали ко мне. Я тоже не особо горел желанием поддерживать тёплые отношения с чужими, фактически, мне людьми. Да, внучки были прикольные, как все дети в таком возрасте, но не более того. Общение скорее свелось к протоколу, необходимому семейному минимуму, за которым лежала некая черта неприличности.

– Добрый вечер, – пожал руку зятю. Тот кивнул и тоже поздоровался, но как бы немного скованно. Я его прекрасно понимал, быть зятем генсека непросто, тем более когда между нами с дочерью пробежала чёрная кошка.

– Здравствуйте, меня Иванна зовут, – из глубины квартиры вышла новая хозяйка. – Очень приятно познакомиться.

– Добрый день, – Ирина бросила на «мачеху» взгляд, в котором вообще не было теплоты. Неудивительно, учитывая, что они, считай, ровесницы, представляю, что дочь теперь об отце думает. Не успела, мол, земля на могиле матери остыть, как новую завёл. Молодую, тем более.

Атмосфера в коридоре мгновенно потяжелела, поэтому пришлось брать дело в свои руки и приглашать всех за стол.

– Что нового? Рассказывайте, – стол, конечно, накрывали не мы с Иванной. Заказали доставку кремлёвской кухни, благо для генсека такой уровень сервиса был вполне доступен. А вот доставка из ресторана – нет, охрана бы не пропустила.

– Вернулся перед праздниками из Австрии. С конференции по трансплантологии, – Анатолий, явно пытаясь как-то «заговорить» неловкость, принялся рассказывать о своей работе. А мне и на самом деле было интересно.

– И что? Как там у капиталистов? Мы не сильно отстаём?

– Нет, не сильно. Часть препаратов, значительную правда по нашей линии, до сих пор закупаем за границей, а во всём остальном на уровне. У нас операции по пересадкам сердца уже потоком идут – практики огромное количество, – зять подумал и добавил: – Хотя, конечно, там основные разговоры были даже не о медицине, а о подписании нового договора между странами. Чтобы, как у нас в соцблоке, свободно можно было через границы ездить…

Маастрихтский договор в этом мире был подписан раньше. Почти на два года – в самом начале 1990-го. А вот география его подписантов изрядно «съёжилась»: Германия была представлена только своей западной половиной, и, конечно, в ЕС отказались входить нейтралы. Греция и Ирландия, а с ними Австрия, Швеция и Финляндия, которые в иной истории тоже активно евроинтегрировались, тут под давлением Москвы вступать в альянс, на глазах превращающийся из экономического в политический и военный, отказались. Из нейтралов, которые не входят в НАТО, к ЕС присоединился только Мадрид. Ну да, ещё Францию, конечно, стоит упомянуть, но она всё же не совсем из НАТО вышла при Де Голле, а только из военной его части, так что полностью нейтральной Париж тоже никто не пытался рассматривать.

Впрочем, само подписание договора ещё было только началом процесса. Теперь ратифицировать соглашения должны были страны на национальном уровне, и вот тут уже намечались проблемы.

В Италии у власти продолжали находиться правые, которые вообще-то оставались евроскептиками и изоляционистами и подписали договор только потому, что это было условием вхождения в коалицию центристов из бывших христианских демократов. При этом Джанфранко Фини – лидер партии Итальянское социальное движение и нынешний премьер Италии – сам перманентно агитировал против евроинтеграции и призывал население провалить назначенный на апрель 1991 года референдум. Впрочем, учитывая рейтинги нынешнего кабинета, имелся вполне осязаемый шанс, что в Риме к тому моменту будет уже новый премьер-министр и новый кабинет.

В Испании подписание договора и вхождение в ЕС привело тупо к падению правительства. Из него в очередной раз вышли коммунисты, некоторое время кабинет держался без устойчивой поддержки в парламенте, но уже в начале февраля 1991 года социалистическому премьеру Маркезу был выдвинут вотум недоверия, и теперь, судя по всему, десятилетняя каденция левых в Мадриде подошла к концу. Впрочем, Испания демонстрировала такую электоральную раздробленность, что предугадать исход выборов не брался даже самый самоуверенный аналитик.

Не все просто с ратификацией было и во Франции, и в Дании, так что тут Санта-Барбара обещала затянуться еще на годы.

– Такой да не такой у них договор, – я покачал головой. – Европейцы тут нас, конечно, опережают. Но ничего, мы тоже работаем. Скоро можно будет и на поезде свободно ездить, и на машине. А потом вообще границы уберём.

– Как это? – Удивилась дочь.

– А вот так. Только на внешнем контуре досмотр, а между социалистическими странами – катайся сколько хочешь, – я вздохнул и добавил: – Но, конечно, это ещё не скоро. Лет, может быть, через пять.

Поговорили ещё о разном. О машинах, о том, что «Ниву» новую, предсерийную, ещё по сути выставили на ВДНХ и теперь все московские мальчишки ездили на неё облизываться. О случившейся после Нового года космической эпопее, о том, что американский президент должен был прилететь к нам с визитом через пару дней.

Вообще-то его визит изначально был запланирован на осень, но там Штаты накрыло ураганом «Хьюго», который изрядно потрепал островные владения США и потом прошелся по восточному побережью, принеся с собой масштабные разрушения. Пока грек разбирался с этим, уже и год подошёл к концу, а потом в начале месяца приключилась ракетная эпопея со спасением покоцанного шаттла, и вот на волне этого позитивного инфоповода американский президент наконец собирался долететь до Советского Союза.

– Будет вручать награды американские нашим космонавтам. За спасение их шаттла. Правда, пока «удалённо», по видеотрансляции, сами-то космонавты ещё на орбите болтаются, ждут своей очереди на спуск и вероятно это ожидание может затянуться. Американцев-то в первую очередь придется на землю доставлять, они к длительному пребыванию на орбите не готовились, мало ли что случиться может, лучше не рисковать.

– Интересно… – Конечно, вот такие «инсайды», пусть в СССР такого слова и не знали, из мира большой политики живущим совершенно обычной жизнью родственникам генсека были очень интересны, все сидели и слушали буквально открыв рты, хоть я ничего такого секретного, чего не напечатали бы завтра-послезавтра в «Правде», и не говорил в общем-то. Но ведь сама причастность интригует.

Позадавал вопросы по поводу состояния советской медицины людям, которые непосредсвенно занимаются ею «на земле». Сказать, что полоблем у нас не имелось – было бы большой ложью, но и катастрофической назвать состояние дел в этой отрасли тоже нельзя конечно же. Опять же сказалось улучшение финансирования: если в 1970 в СССР тратилось 6% бюджета на здравоохранение, а к 1985 году этот показатель съежился до 4,5%, то уже на 1990 год финансирование медицины в том числе и за счет сокращения расходов на армию выросли до 6,3%.

Ирина – она уже несколько лет работала в кардеологическом центре, – пожаловалась на нехватку младшего медицинского персонала. Эта проблема тоже была известна, количество младшего и среднего медицинского персонала по нормам должно было быть на уровне 3,5 человека на одного врача, в реальности оно никогда особо выше 2,5 не поднималось. В среднем, то есть в Москве ситуация был получше, в регионах – еще хуже.

– А что девочки по программе Альтернативной службы к вам не попадают? – Привлечение молодых девушек по АГС было одним из способом решить данную проблему.

– К нам нет. Их в поликлиники в основном распихивают, где подай-принеси, у нас все же даже санитарки должны определенный уровень иметь…

А вообще проблема кадрового голода в СССР признавалась на всех уровнях и во всех сферах. Тут стоит вспомнить уже упоминавшийся госкомитет по трудовым ресурсам, и его программу по ликвидации «скрытой безработицы». Скрытая безработица – это когда органицации имели раздутые штаты, часть кадров просто ничего полезного не делала, отбывая номер или вообще не появляясь на работе и только числясь.

За полтора года созданный осенью 1988 года комитет сумел «обнаружить» около ста тысяч – чуть меньше – «лишних» рабочих рук. Повсеместно на предприятиях внедрялась цифровая карточная система на проходных для учета рабочего времени проводимого непосредственно «у станка». Даже если этот станок – письменный стол. История о том, что советские работники очень любили отпроситься у начальника чтобы решать свои личные проблемы в рабочее время, она широко и можно даже сказать повсеместно известна. Теперь слинять по своим делам становилось сложнее, а если система видела, что предприятие справляется со своими задачами при том, что работники где-то гуляют, то его штат могли и подрезать.