Текст книги "Разведка и контрразведка"
Автор книги: Андрей Шаваев
Соавторы: Станислав Лекарев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 49 страниц)
Мы уже отмечали, что учителем Артузова по инженерной линии был В.Е. Грум-Гржимайло. Наставники Артузова-чекиста – большевики-революционеры Дзержинский, Кедров и... генерал-майор свиты его величества по гвардейской пехоте, в 1913 – 1915 годах товарищ министра внутренних дел царской России Владимир Федорович Джунковский.
Джунковский в числе других видных деятелей царской политической полиции будет привлечен к работе в ВЧК-ОГПУ после того, как в 1922 году по инициативе Дзержинского было оформлено соответствующее разрешение ЦК РКП(б) привлекать для работы в органах безопасности бывших сотрудников охранного отделения департамента полиции «как специалистов по разработке антисоветских акций». При принятии данного решения партийная верхушка руководствовалась двумя основными мотивирующими факторами: 1) в условиях мирного времени прежние методы работы ЧК, в основе своей заключавшиеся в массовых карательно-репрессивных мерах по отношению к населению себя изжили. Да и политические противники большевиков были, наученные горьким опытом попыток легальной политической борьбы, либо в эмиграции, либо достаточно хорошо законспирированы; 2) царская политическая полиция имела общепризнанные превосходные традиции эффективной и результативной работы именно по эмиграции: легендарный Петр Рачковский – «полицейский Маккиавели», его ученики – Ратаев, Гартинг, Красильников в конце XIX – начале XX веков создали и поддерживали уникальную заграничную агентурную сеть, позволявшую освещать практически всю зарубежную деятельность оппозиционных монархии партий и движений, оказывать на нее необходимое воздействие и влияние, поддерживать взаимодействие с английской, французской, германской, итальянской и швейцарской полицией.
Овладение опытом спецслужбы означает, прежде всего, перенос методов работы. А излюбленным методом царской политической полиции была провокация. Сущность провокации – искусственное создание доказательств совершения преступной деятельности. Этот метод царской охранкой использовался активно и повсеместно, независимо от того, где проводилась оперативная разработка – в России или за границей. Провокация стала почерком политической полиции России.
Оформленный упомянутым секретным постановлением ЦК РКП(б) реверанс в сторону непревзойденной школы царской политической полиции свидетельствовал не только об определенной эволюции в принципиальной позиции большевистского руководства после завоевания власти; об эволюции в отношении к полиции вообще как составной части политической системы государства.
Окончательно срывалось покрывало, видимость законности в борьбе с оппозицией, открывались шлюзы – чекистам давали понять: для достижения целей подавления инакомыслящих дозволено использовать все средства.
Позднее, в 30-х годах, дополнительно к провокации разрешили и пытки; разрешили специальным решением ЦК ВКП(б).
Именно Джунковский, привлеченный к работе по разработке российской эмиграции и явился одним из закулисных идеологов, вдохновителей и организаторов одной из грандиозных провокаций XX века – операции «Трест». Операции, во многом сформировавшей специфический оперативный почерк работы ОГПУ-НКВД, заключающийся в повсеместном использовании метода провокации. Метода, в полном объеме заимствованного из арсенала департамента полиции МВД царской России и существенно усовершенствованного ОГПУ СССР. Метода, безусловно, аморального.
Все совпало в нужное время и в нужном месте. Аморализм части российской интеллигенции наложился на аморализм востребованных новым режимом методов царской охранки. В основу поведенческой мотивации руководства ЧК-ОГПУ легла воинствующая русофобия. К этому добавился радикальный непрофессионализм и крайне низкий образовательный уровень (если о таком можно вообще говорить) большинства чекистов-руководителей. Да и откуда ему было взяться – профессионализму? Оперативного работника-агентуриста пестуют годами, подлинными руководителями оперативных подразделений разведки и контрразведки становятся, отработав в спецслужбе не один десяток лет. Так же, как нельзя в одночасье стать истинно сформировавшимся, подготовленным военачальником, не пройдя последовательно все ступени армейской служебной лестницы (взвод, рота, батальон, полк, дивизия, корпус, армия), невозможно выбиться в руководители спецслужб, не отработав «в поле».
Не один Артузов был аморален и поверхностен на начальном этапе карьеры в своем виде деятельности. Не менее аморален был и знаменитый пролетарский маршал Михаил Тухачевский, выходец из той же интеллигентной среды, что и Артузов. Только Артузов беспощадно срезал интеллектуальный слой России: офицерство, ученых, писателей, священников, не продавшуюся русскую интеллигенцию, а Тухачевский диковинным в то время химическим оружием беспощадно уничтожал вековую основу земли Русской – пухнувших и умирающих от голода, доведенных большевизмом до отчаянья российских тамбовских крестьян. Оба, Тухачевский и Артузов, не стесняясь, носили ордена, полученные за геноцид против российского народа.
Любопытное совпадение. В подавлении тамбовского восстания по распоряжению Ленина самое активное участие принимает дядя Артузова – Михаил Кедров. При подавлении восстания ведомые Тухачевским и Кедровым каратели убили более 100 тыс. крестьян, значительную часть которых составляли женщины, дети и старики.
Система свела Артузова и Тухачевского, по меньшей мере, дважды. В первый раз Тухачевский активно используется в курируемых Артузовым контрразведывательных операциях – «Тресте» и ряде «Синдикатов», известных под номерами «2», «4» и т.д.
Во второй раз Артузов в 1937 году сознательно, спасая свою шкуру, иначе сказать нельзя, заталкивает Тухачевского в уже заготовленную для него Сталиным и Ежовым ловушку, но об этом позже.
Разумеется, нельзя огульно причислять всех руководителей ОГПУ 20 – 30-х годов к личностям полностью аморальным, хотя жизнь большевистской верхушки тех лет повсеместно пронизывали цинизм, предательство, жестокость, зависть, стяжательство. Люди, принадлежавшие к этому кругу, отвергали общепринятые моральные устои; ложь, лицемерие, двойные стандарты жизни стали нормой отношений. Господствовала идеология пренебрежения к человеческой жизни, вседозволенности. Они поставили себя не только над нравственностью, моралью, но и над законом и обществом, причислив себя к избранным.
Тем не менее, среди руководства ОГПУ находились люди, отдававшие себе отчет, во что могут вылиться массовые провокации, чем грозит обществу бесконтрольное всевластие тайной политической полиции, манкирование законностью. В 1930 году по делу оперативной разработки «Весна» ОГПУ было арестовано и осуждено более 3 тыс. генералов и офицеров бывшей царской армии, обвинявшихся «в принадлежности к антисоветским организациям и проведении враждебной деятельности против СССР». Среди них были известные военные теоретики и ученые А. Снесарев, А. Верховский, Н. Какурин, П. Сытин, А. Свечин, К. Мехоношин, Д. Шуваев, Н. Сологуб и др. Основными доказательствами по делу были показания самих арестованных. О том, как они добывались, лучше всего свидетельствует письмо наркому обороны К. Ворошилову видного военного ученого А.И. Верховского, на свою беду женатого на сестре последнего председателя Временного правительства А.И. Керенского. Вот что пишет Александр Иванович Верховский, заслуженный генерал русской армии, добровольно перешедший на службу в Красную Армию в феврале 1919 года, впоследствии ставший членом Особого совещания по обороне при главнокомандующем Вооруженными Силами республики, профессором Военной академии РККА, начальником штаба Северо-Кавказского военного округа, автором многочисленных научно-исследовательских работ, учебников, монографий. Для наиболее адекватной передачи духа, обстановки 30-х годов, в которых творил Артузов, без купюр представляем читателю крик души боевого генерала, не раз смотревшего смерти в лицо на поле боя, награжденного за храбрость императором именным оружием.
«Товарищ народный комиссар!
Я хочу доложить Вам то, что случилось со мной, потому, что судебная ошибка, имевшая место в моем деле, может повториться, принося, как я понимаю, ущерб авторитету Советской власти.
Я повторяю в этом докладе то, что мной письменно сообщалось начальнику Особого отдела ОГПУ и прокурору СССР в 1933 году.
2 февраля 1931 г. во время служебной командировки в купе поезда на меня сзади набросились четверо граждан в штатском. Предполагая нападение бандитов, я стал кричать, звать на помощь. Только когда мне предъявили ордер об аресте. Меня высадили из поезда в Воронеже, и здесь два следователя – Николаев и Перлин – в течение трех недель по очереди вели допрос с короткими перерывами на еду и сон. Они довели меня до того, что я давал показания в состоянии крайнего переутомления, плохо понимая окружающее.
Допрос был построен так. Мне было сказано, что моя вина перед Советской властью обнажена со всей неопровержимостью. Если же я буду запираться, буду расстрелян, а моя семья – разгромлена. Если же я сознаюсь, то могу ждать снисхождения. На мое заявление, что мне не в чем сознаваться, мне наводящими вопросами дали канву того, что я должен, по мнению следователей показать:
1. Я будто бы пришел в Красную Армию в 1919 году как враг, подготавливающий взрыв ее изнутри. Для этого я группировал все время около себя контрреволюционное офицерство.
2. Кафедра тактики Военной академии якобы была моим штабом, в котором я разработал план восстания в Москве на случай войны в дни мобилизации.
3. Это давалось мне в связи с якобы существующей у нас трудовой Красной Армией.
4. Для политического обеспечения я связался в бытность мою в Генуе в составе нашей экспедиции в 1922 году с английским генеральным штабом.
5. В бытность мою начальником штаба Северо-Кавказского военного округа (СКВО) будто я подготавливал восстание на Северном Кавказе.
6. Все это я делал одновременно, вредительствуя, где только было можно. Я считал, что все это обычный прием следователя и просил его перейти к настоящему разбору обвинения, а для этого предъявить мне обвинение и заслушать мои объяснения. В этом мне было отказано. Тогда я отказался давать показания по этим вопросам. В ответ на это следователь Николаев приказал с меня сорвать знаки военного отличия и сказал, что мое присуждение к расстрелу решено. Я был вызван к уполномоченному представителю ОГПУ лично, тот подтвердил бесспорность моей вины, сообщил мне от имени коллегии ОГПУ, что если я стану на колени перед партией, строящей социализм, и «сознаюсь», то меня ждет 3 – 4 года тюрьмы в наилучших условиях. Если же я буду «запираться», то меня расстреляют, как Мека и Пальчинского.
После моего отказа меня перевели в Москву и установили следующий режим: одиночная камера, без прогулок, без всякого общения с родными, без чтения и каких-либо занятий, мыл уборную и параши под окрики надзирателей, заставлявших меня по нескольку раз переделывать дело.
Вызовы к Николаеву, издевавшемуся надо мной, ругавшемуся площадными словами и требовавшему дачи показаний. Он обещал «согнуть меня в бараний рог и заставить на коленях умолять о пощаде, если я буду упорствовать». Если же я дам показания, то режим будет немедленно изменен. Так длилось 11 месяцев. Лишь одно облегчение было сделано – через 5 месяцев дали читать.
Кроме Николаева меня вызвали следующие руководители ОГПУ: Иванов, Евдокимов, Дейч и, наконец, председатель коллегии т. Менжинский.
На мое заявление т. Иванову, что такое ведение следствия незаконно, он мне заявил: "Мы сами законы писали, сами и исполняем!". На мою просьбу ко всем этим лицам предъявить обвинение и дать мне возможность защищаться ответа не последовало. Даже не проводили очные ставки с теми, кто меня оговорил; мне все они отвечали, что моя вина в их глазах очевидна и мне остается одно: либо давать показания, либо готовиться к расстрелу.
В камере три раза посещали меня представители прокуратуры, которым я делал заявления о том, то следствие ведется так, что правду выяснить оно не может. Одна прокуратура не находила нужным даже выслушать меня. По всему ходу следствия становилось совершенно ясно, что никто не интересуется совершенно правдой и что меня хотят насильно заставить дать ложные показания. Если к этому прибавить сознание полной беззащитности и внушаемого следствием убеждения, что партия требует от меня дачи этих ложных показаний во имя каких-то неведомых целей, то станет ясно, что заставило целый ряд лиц, которых следствие связало в одно со мной дело, дать ложные показания и оговорить меня.
В ходе следствия я пошел по линии компромисса, чтобы, как я думал, спасти от разгрома семью, но я не мог пойти на то, чтобы объявить себя врагом советской власти и партии, в то время, когда я после длительного периода наблюдений и большой работы над собой, незадолго до ареста подал заявление о приеме меня в партию.
После 11 месяцев следствия во внутреннем изоляторе ОГПУ меня перевели в Ярославль в изолятор особого назначения. Я был посажен в одиночку, лишен всякого общения с семьей и даже с другими заключенными. Тюремный режим был нарочно продуман так, чтобы обратить его в моральную пытку. Запрещалось все, вплоть до возможности подойти к окну, кормить птиц и даже петь хотя бы вполголоса. В тюрьме были случаи сумасшествия, повешения и т.п.
Время от времени приезжал следователь, давая понять, что все изменится, "если у меня будет что-нибудь новое".
За два года моим родным удалось добиться только двух свиданий. В феврале 1933 года я объявил первую голодовку. Через 5 дней приехавший следователь сообщил, что выдвинутые мной требования о пересмотре дела, предъявлении мне обвинения и даче возможности защищаться, так как это предусмотрено нашим УПК (Уголовно-процессуальным кодексом), будут исполнены.
Прошло 8 месяцев без всяких последствий. Я объявил новую голодовку. На 16-й день в тюрьму приехал т. Катаньян, которому я вручил подробное заявление. В результате я был переведен на общее содержание: прогулки, стал получать регулярно свидания с родными, и получил право на переписку. Освобожден я был без пересмотра дела еще через 10 месяцев после этого».
Даже сейчас, по прошествии семи десятилетий, от прочитанного письма веет ужасом.
Некоторые высокопоставленные сотрудники ОГПУ, в том числе начальник Иностранного отдела ОГПУ, член коллегии и заместитель председателя ОГПУ Станислав Адамович Мессинг, начальник Секретно-оперативного управления, член коллегии ОГПУ Ефим Георгиевич Евдокимов, начальник особого отдела ОГПУ Ян Каликстович Ольский (Куликовский), полномочный представитель ОГПУ по Московской области Лев Николаевич Бельский, считали дела на военных специалистов «дутыми», искусственно созданными и выражали недоверие к показаниям арестованных.
Опытные руководители явно расслабились, запамятовали, что своего мнения в ОГПУ не может иметь никто, даже первые руководители. ОГПУ выполняет решения партии, а в партии есть только одно мнение – Сталина.
Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 6 августа 1931 г. Евдокимов, Ольский, Бельский и Мессинг освобождаются от занимаемых должностей. Впоследствии, в 1938 – 1940 годах все они будут расстреляны. Тогда же, в августе 1931 года Сталиным было подписано директивное письмо, адресованное секретарям ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов партии, в которых говорилось:
«Поручить секретарям национальных ЦК, крайкомов и обкомов дать разъяснение узкому активу работников ОГПУ о причинах последних перемен в руководящем составе ОГПУ на следующих основаниях:
а) т.т. Мессинг и Бельский отстранены от работы в ОГПУ, тов. Ольский снят с работы в Особом отделе, а т. Евдокимов снят с должности начальника секретно-оперативного управления... на том основании, что...
б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно не соответствующие действительности разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является «дутым» делом;
в) они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ... ЦК отмечает разговоры и шушуканья о «внутренней слабости органов ОГПУ» и «неправильности» линии их практической работы как слухи, идущие без сомнения из враждебного лагеря и подхваченные по глупости некоторыми горе-коммунистами».
Беспрецедентная ситуация, аналог которой в истории СССР будет иметь место спустя 60 лет, после августовской провокации 1991 года: одновременно 4 высших руководителя органов государственной безопасности, ключевых подразделений ОГПУ снимаются с занимаемых должностей. Что было тогда, в 1931-м? Микропутч среди наиболее влиятельной верхушки ОГПУ? Четыре элитных руководителя спецслужбы не желают выглядеть причастными к грандиозной провокации. Поступок архимужественнейший. Ведь этим людям гораздо лучше других известны правила игры возле сталинского кремлевского Олимпа, а главное – последствия для тех, кто посмеет нарушить эти правила.
Ольский – один из ближайших соратников Артузова, Мессинг – его прямой начальник. А где же сам Артузов с его декларируемой на лекциях в пограничной школе ОГПУ принципиальностью, законностью, моралью, профессиональной честью? Артузов, пишущий в конспектах своих лекций: «Чекист служит правому делу. Ему по душе атмосфера подлинности и достоверности. Чекист, прежде всего, должен быть верным идеалам партии. Он работает, действует во имя осуществления задач партии, задач пролетарской революции. Он ее щит и меч. Чекист неотделим от партии, работает под ее контролем, растет на могучем древе партийной мудрости».
А Артузов получает повышение. Он становится начальником Иностранного отдела ОГПУ, заменив на посту руководителя внешней разведки не желающего быть соучастником террора Станислава Мессинга, который изгоняется из ОГПУ на второстепенную хозяйственную работу. Артузов достигает вершины своей карьеры, в очередной раз сделав выбор между честью, совестью, моралью, порядочностью и бесчестием, готовностью шагать по трупам, карьеризмом. Иностранный отдел, или как его сокращенно называли ИНО, занимал совершенно особое место в организационно-штатной структуре ОГПУ. Примечательно, что его численность в 1934 году составлял всего 81 (!) сотрудник. Для сравнения: Особый отдел – контрразведка и борьба с вражескими действиями в армии и на флоте – 255 человек по штату, Экономический отдел – 225, Транспортный отдел – 153.
Разведка была маленькая, но люди в ней работали большие.
Можно ли считать Артузова полноправным наследником искусства провокации, которым владели «звезды» царской охранки?
В отличие от доктрины царской политической полиции, исповедовавшей сбережение секретного сотрудника, доктрины, нарушенной практически лишь однажды товарищем министра внутренних дел В. Джунковским, «сдавшим» в 1912 году особо ценного агента полиции – члена ЦК партии большевиков, депутата Государственной Думы, любимца Ленина Малиновского; в ВЧК-ОГПУ агентуру не жалели. Не жалел агентуру и Артузов, очевидно, сказывалась школа учителя по оперативной линии Джунковского.
Джунковского, несмотря на его пресмыкательство перед новыми хозяевами из ВКП(б)-ОГПУ, тоже не минула судьба испить до конца горькую чашу человека, презирающего моральные нормы, предающего во имя собственного выживания... После провала «Треста» ему позволили в течение нескольких лет отсидеться в Крыму, а затем в 1938 году, на год позже Артузова, расстреляли.
В 1936 году Артузова снимают с должности заместителя начальника военной разведки РККА, куда он был переведен в 1934 году. На короткий срок он становится начальником Особого бюро ГУГБ НКВД. В воспоминаниях сослуживцев он много времени проводит в оперативном архиве НКВД. По официально растиражированной версии, якобы, пишет историю ВЧК-ОГПУ. Заблуждались сослуживцы. Артузов писал совсем другое. Аналитик разведки и контрразведки, стратег, знающий детали закулисной борьбы сталинского политического театра, он предвидит великую чистку. В январе 1937 года на имя наркома внутренних дел СССР Н. Ежова, только что получившего специальное звание генерального комиссара государственной безопасности, что приравнивалось к воинскому званию маршала Советского Союза, поступило письмо Артузова, в котором он, оперируя имевшимися в архиве НКВД сведениями закордонных агентов о «вредительской деятельности Тухачевского», высказывал свое мнение о существовании в Красной Армии троцкистской организации.
Не просто так копался в архивах Артур Христианович, не историю ВЧК и пограничной охраны писать собрался, а добирал фактуру. Освежал в памяти, подкреплял документами своих агентов-липачей донос на Тухачевского.
Известно, что Тухачевский активно использовался в контрразведывательных операциях ОГПУ, непосредственное руководство которыми осуществлял ни кто иной, как сам Артузов. Информация о якобы «причастности» Тухачевского к подпольной военно-монархической организации в СССР предварительно сознательно, скрупулезно, детально готовилась в ОГПУ. Легендирование участия Тухачевского и ряда других советских военачальников в «оппозиционной» деятельности санкционировано на самом высоком уровне. Некоторые из видных военных – Зайончковский, Троицкий были агентами ОГПУ. Кому как не Артузову не знать истинную цену «агентурных данных» о Тухачевском?
Кому как не Артузову – руководителю контрразведки СССР на протяжении нескольких лет не знать о том, что Тухачевский и ряд других высших военачальников Красной Армии – бывших царских офицеров, в том числе Б.М. Шапошников, С.С. Каменев, М.Д. Бонч-Бруевич, являются объектами групповой оперативной разработки Особого отдела НКВД «Генштабисты». Тухачевский активно разрабатывался органами госбезопасности еще с 1925 года, в его оперативной проверке принимали участие негласные сотрудники ОГПУ, участвовавшие в том числе и в операции «Трест».
Итак, ОГПУ одной рукой легендировало перед противником участие Тухачевского в антисоветской монархической организации, другой же рукой, используя тех же агентов, что и в доведении дезинформации до иностранных разведок, писало на него доносы в Особый отдел ОГПУ – военную контрразведку, Использование провокационных методов работы органов ОГПУ-НКВД при активнейшем участии Артузова привело к тому, что целенаправленно распространяемые агентами в рамках контрразведывательных операций компрометирующие сведения на Тухачевского становились достоянием третьих лиц и, возвращались в эти органы по другим, в том числе и разведывательным, каналам уже как агентурные данные. Добытые таким путем материалы, как правило, не проверялись, накапливались в архивах ОГПУ-НКВД.
Итак, Артузов предчувствовал неотвратимый удар сталинской гильотины. Что он делает? Пытается спасти товарищей по работе, бывших подчиненных, соратников, учеников: Сыроежкина, Пиляра, Федорова, Стырне, Пузицкого? Пытается вывести из-под возможного удара агентуру, задействованную в особо сложных операциях? Покаяться по поводу своих провокационных методов работы? Внести ясность в существо сфабрикованных на военных руководителей разработок? Рвет с режимом, как Кривицкий, Райсс, Фельдбин-Орлов, Раскольников, Агабеков?
Нет. Он сознательно топит Тухачевского перед Ежовым. Топит, прекрасно зная, что в архивных донесениях его агентов-провокаторов – ложь и дезинформация, что все эти агентурные материалы сознательно инспирированы, выдуманы в самом ОГПУ самим Артузовым и его подчиненными, что не только агентурным сообщениям, но и агентам верить ни в коем случае нельзя.
Расчет Артузова прост и коварен. Ежов – дилетант в оперативных играх, новичок в системе ОГПУ-НКВД, пришел из партийных органов, механизмами полиции в деталях не владеет. Выбивая «команду» Ягоды (позднее Ежов сам признает, что он «почистил 14 тыс. чекистов»), Ежов неизбежно выбивает и носителей истинной информации о подоплеке разработок десятилетней давности. Следовательно, на этом и нужно во имя выживания строить свою игру, ибо все нити операции известны только посвященным. А он – Артузов – один из немногих посвященных в провокации, именуемые для очистки совести и несведущих потомков контрразведывательными операциями советской контрразведки – «Трест» и «Синдикат».
Спустя два месяца после направления Ежову своего донесения, в марте 1937 года Артузов наносит еще один внезапный удар, на этот раз по своему преемнику на должности начальника Иностранного отдела НКВД комиссару госбезопасности второго ранга Абраму Ароновичу Слуцкому, в прошлом секретарю парткома центрального аппарата НКВД.
Вот как передает речь Артузова на собрании руководящих работников в клубе ОГПУ 18 марта 1937 г. Вальтер Кривицкий.
«Артузов знал, что поставлено на карту. Старый чекист заговорил с актерским пылом:
– Товарищи, в труднейшие дни для революции Ленин поставил Феликса Эдмундовича Дзержинского во главе ВЧК. В еще более сложное время Сталин поставил своего лучшего ученика Николая Ивановича Ежова во главе НКВД. Товарищи! Мы, большевики, научились быть безжалостными не только к врагам, но и к самим себе. Да, Ягода действительно хотел играть роль Фуше. Он действительно хотел противопоставить ОГПУ нашей партии. Из-за нашей слепоты мы невольно участвовали в этом разговоре.
Голос Артузова креп, становился все более уверенным:
– В 1930 году, товарищи, когда партия впервые почувствовала эту тенденцию и, желая положить ей конец, назначила в ОГПУ старого большевика Акулова, что сделали мы, чтобы помочь Акулову? Мы встретили его в штыки! Ягода всячески старался помешать его работе. А мы, товарищи, не только поддержали саботаж Ягоды, но пошли еще дальше. Я должен честно признаться, вся партийная организация ОГПУ была занята саботажем Акулова.
Артузов беспокойно искал взглядом хотя бы малейшего намека на одобрение на скуластом личике Ежова. Он чувствовал: наступил нужный момент для решающего удара, чтобы отвести подозрение от себя.
– Спрашивается, кто был в это время руководителем партийной организации ОГПУ?
Он набрал воздух в легкие и выдохнул:
– Слуцкий!
Бросив своего товарища на растерзание, Артузов с триумфом сошел с трибуны».
Иван Алексеевич Акулов, большевик с 1907 года, после августовского решения Политбюро ЦК РКП(б) о кадровой чистке высшего эшелона ОГПУ в 1931 году был назначен первым заместителем председателя ОГПУ, но пробыл в этой должности только до 1932 года, после чего стал Прокурором СССР. Его пребывание в ОГПУ, как, впрочем, и быстрое увольнение от должности явилось следствием подковерной борьбы партийной верхушки за влияние на ОГПУ, борьбы за монополию на тайную информацию о внутриполитических процессах в стране. Акулов также впоследствии не пережил пика сталинского террора и был расстрелян в 1938 году, почти одновременно с Ягодой.
После ареста Артузова, когда, как профессионалу, ему уже должно быть все предельно ясно, даже в тюремной камере он остается вернейшим сталинистом.
В записке Ежову он пишет: «Глубоко понял, как должен быть недоволен мною и возмущен Сталин. Он послал меня в разведуправление Генштаба исправлять работу. Особенно тяжело сознание, что я подвел его перед военными, ведь он надеялся, что я буду его глазом в РУ».
Прочь иллюзии! Артузов такой же верный сталинский сатрап, как и другие, кричавшие перед расстрелом «Да здравствует Сталин!».
Просто в определенный момент Сталин избавился от него, как от выработавшего свой ресурс и излишне обремененного знаниями нежелательного свидетеля.
Перед казнью Артузов будет молить о пощаде. Он напишет свою последнюю записку следователю НКВД не чернилами, а собственной кровью. Вспомнил он тогда, сколько чужой крови он пролил за свою жизнь?
Как профессионал-разведчик и контрразведчик Артузов состоялся. Его уникальность в том, что он последовательно занимал высшие руководящие должности в контрразведке, внешней разведке, а затем и в военной разведке СССР. Со временем он действительно овладел искусством разведки и контрразведки, основными их методами, прежде всего игровыми (применительно к понятию «оперативных игр»). Он ввел комбинационный стиль в работу с агентурным аппаратом. Он стоит у истоков формирования, создания нелегальной линии работы разведки.
О. Гордиевский и К. Эндрю в мировом бестселлере 80-х годов «КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева» утверждают, что секретные материалы внешней разведки КГБ СССР характеризуют Артузова как «генератора идей». Он разработал множество способов проникновения в иностранные миссии – от «медовой ловушки» до менее утонченных способ шантажа, впоследствии взятых на вооружение КГБ и рядом других спецслужб Им доведена до совершенства теория и практика операций по дезинформации противника.
Стремление к творческому встречается в среде сотрудников спецслужб не так уж часто. Широко распространено мнение, что разведка и контрразведка лишь ремесло, а ни в коей мере не искусство. Артузов уже в конце 20-х годов самостоятельно выходит на уровень анализа и обобщения практических знаний агентурно-оперативной работы, попыток сведения этих знаний и опыта в некую теоретико-методологическую систему. Он читает курс лекций в Высшей пограничной школе ОГПУ, призывает активно использовать фактор «сопредельности» со спецслужбами государств, окружающих СССР, подчеркивая, что общая государственная граница предоставляет совершенно уникальные возможности для долговременных разведывательных и контрразведывательных операций, предлагает «обыгрывать» в оперативном плане даже возможности пограничных застав.
Надо абсолютно вжиться в профессиональную деятельность, чтобы посвящать ей крупицы свободного времени на уже теоретико-методологическом уровне, тем более что высокое положение Артузова в ОГПУ этого отнюдь не требовало.
Артузов действительно был мастером организации агентурного проникновения в интересующие ОГПУ-НКВД структуры. Только в РОВСе и вокруг него было навербовано невидимое количество агентов, среди которых помимо известных Скоблина, Дьяконова, Плевицкой, Третьякова был даже сын генерал-лейтенанта Федора Абрамова, председателя РОВСа в сентябре 1937—марте 1938 года.
Справедливости ради заметим, что не один Артузов был уникумом в ОГПУ-НКВД, умудряясь одновременно работать и писать книги. Его подчиненный Вениамин Гражуль, один из участников похищения в Париже главы РОВС генерала Миллера, в 1944 году, будучи начальником Школы особого назначения (ШОН) (в настоящее время – Академия Службы внешней разведки), опубликовал прелюбопытнейшее исследование о внешнеполитической разведке России во времена Петра I и Екатерины II. Книга удостоилась публичной благосклонной рецензии патриарха отечественной исторической науки академика Е.В. Тарле (кстати, тоже не избежавшего в 30-х годах участи «быть объектом оперативной разработки» ОГПУ и чудом, только по прихоти Сталина, не превращенного в «лагерную пыль»).
