290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Государево царство » Текст книги (страница 19)
Государево царство
  • Текст добавлен: 26 ноября 2019, 01:00

Текст книги "Государево царство"


Автор книги: Андрей Зарин


Соавторы: Алексей Разин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

– Врёшь, баба! – заорал боярин, вскакивая, но тотчас опустился на лавку, тяжело переводя дух, причём его лицо покраснело как кумач, и он торопливо расстегнул ворот рубахи.

Маремьяниха укоризненно покачала головою.

– Ишь, что вымолвил! В жизнь я неправды не говорила, а он такое!.. Нет, не вру. В бреду Олюшка про то говорила. А ты не пужайся. Я ведь с добром к тебе… Ты вот что…

– Ну?

– Напредки отпиши, чтобы Алёшке сюда не ворочаться, а там окрутим Олюшку с князем, так у неё и дурь вон. Девичья дурь-то.

Боярин тяжело перевёл дух и кивнул головою.

– А промеж нею и Алёшкой ничего не было?

– Ни, ни! – уверенно сказала Маремьяниха.

Боярин оправился.

– Ан быть по-твоему, – сказал он.

– Так и сделай! – Маремьяниха поклонилась боярину и вышла.

Терехову было не до молитвы. И досада на дочь, и робкое сожаление наполнили его душу. На Алёшу гнева не было. Вспомнил боярин, как сам тайком виделся со своею женою, и понял его сердце.

«Всё же старухи послушаюсь, – подумал он, – завтра отпишу, чтобы со своим ополчением Алексей шёл прямо на Смоленск вперерез нашим. На дороге и сойдётся. Так и отпишу. А с Ольгой…»

Он вдруг встал, обул ноги, накинул лёгкий зипун и поднялся в терем.

Жена с удивлением взглянула на него.

– Покличь Ольгу, – сухо сказал Терехов, садясь на низкий рундук.

– В светёлке она… ложится.

– А ты приведи!

Боярыня встала и через минуту ввела в горницу Ольгу. Лицо девушки было белее полотна.

– Пришёл я на тебя, Ольга, взглянуть, – сказал боярин, – как ты в невестах себя чувствуешь. Что такая бледная? А?

– С истомы, батюшка, душно летом, – тихо ответила Ольга.

Боярышня потупилась.

– Мил, спрашиваю?

– Мил, – едва слышно ответила Ольга.

Лицо боярина просветлело. Её ответ сразу успокоил его.

– Ну, ну, я к своему покою это, – ласково сказал он и встал. – Покойной вам ночи!

Терехов ушёл успокоенный; боярыня улеглась, не понимая, чего муж всполошился, а Ольга вернулась в свою светёлку и, упав на лавку, громко и жалобно зарыдала.

Маремьяниха вбежала и стала корить её, торопливо вспрыскивая наговорённою водою с угольков.

Увы! Ничему не помогли слёзы и горе невольных жениха и невесты – день их свадьбы был назначен.

С самого раннего утра началась брачная церемония. Рано-рано пришла сваха рядить брачное ложе. Ей указали помещение, избранное для спальни молодых, и она торжественно пошла туда, неся в руках рябиновую ветвь. А следом за нею вереницею потянулись тысяцкий и ясельничий, а там дружки, свадебные дети боярские, свечники; каждый из них нёс какую-либо принадлежность брачного ложа или брачной комнаты.

Шереметева (она согласилась быть свахой) важно обошла кругом комнату, в каждый угол с молитвой воткнула по длинной стреле. Дружки быстро подавали ей соболя, и она накидывала шкуру на стрелу; другие тотчас подавали калачи, и сваха натыкала их на концы стрел.

Затем быстро стали застилать и завешивать горницу коврами, чтобы нигде голого места видно не было, а потом, в предшествии образов Спаса и Богоматери и большого креста, дружки внесли широкую кровать и поставили её в красный угол.

Сваха стала стелить постель: постлала сорок снопов, на них пышный ковёр, на ковёр три перины. После этого она покрыла перины шёлковою простынёю. А тем временем дружки установили кадки с пшеницей, овсом и ячменём.

Часа три возились они с этим, а в это время Ольгу и Михаила обряжали к свадьбе и наконец повели в горницу, где собрались гости и свидетели. Пред ними свечники несли двухпудовые свечи, другие несли обручальные кольца, каравайники на пышных носилках несли караваи хлебов. Не поскупился князь Теряев и устроил пышную свадьбу.

Первой вошла в горницу невеста и заняла своё место, а спустя немного вошёл и жених с поезжанами. Он был бледен как мертвец, и его глаза смотрели совсем не весело. Белее полотна было и лицо Ольги, только скрыта эта бледность была под слоем румян, а до венца и покрывалом. Когда уселись жених с невестой за стол, тотчас стали обносить гостей кушаньем.

– Дозволь невесту чесать и крутить, – сказала сваха Тереховой.

– Благослови Бог! – ответила боярыня дрогнувшим голосом, и сваха тотчас подошла к Ольге.

Между нею и женихом развернули тафту и, скрыв Ольгу от жениха, сняли с неё покровы и быстро стали расчёсывать густые её длинные косы. Сваха мочила гребешок в мёде и чесала им волосы; потом быстро скрутила их, надела волосник, кику, подзатыльник и накрыла снова невесту.

Затуманилась голова у Ольги. Не помнила она дальше, как отец с матерью благословили её и как на её пальце очутилось золотое кольцо, как трижды плеть ударила её по плечам и перешла из отцовых рук в жениховы. Только на воздухе очнулась она, по дороге в церковь, и поняла, что настал конец её девичьей воле. И на прощанье она не увидела даже Алёши, да и посейчас нет его у них в доме.

А вокруг уже поздравляли её. Ещё миг – и зёрна хлеба посыпались на её голову. И снова она в поезде едет назад на брачное пирование. Князь Теряев созвал на свадьбу всю знать московскую. Были у него на свадьбе и его друг Шереметев, и Шеин, и князь Черкасский, и воеводы, и бояре думные, и именитый Иван Никитич, царский дядя.

Гудели сурмы и бубны, пелись песни о тяжкой женской доле, и Ольга, сняв фату, залилась горькими слезами. Таков был обычай, и никто не думал, что молодая льёт непритворные слёзы.

Начался пир.

– Горько! – первым закричал Шеин.

– Горько, горько! – подхватили поезжане и свахи.

Ольга встала и поцеловалась с мужем. На своей щеке она почувствовала лёгкое прикосновение усов, и на миг ей сделалось обидно – словно муж нехотя целует её!

Долго пили и ели гости, пока дошли до третьей перемены. Тут встал дружка и, кланяясь родителям, сказал:

– Благословите молодых в опочивальню весть!

– Бог благословит!

Молодые поднялись. Длинною вереницей двинулось шествие к брачному сеннику. А гости продолжали пить, есть и веселиться.

Заливаясь слезами, Ольга сняла с немилого ей мужа сапоги. Не смотря на жену, томясь и тоскуя, ударил князь Ольгу плетью и после принял её в равнодушные объятия.

По крыше сенника застучал частый дождик, яркая молния прорезала темноту ночи, загрохотал гром.

«Бог не благословит нашего брака», – с горечью подумал Михаил.

Ольга в испуге прижалась к нему.

– С нами крестная сила!

– Не бойся! Это Бог гневается на ложную клятву, – сказал ей князь.

Она отпрянула от него в новом испуге: «Неужели он знает?»

Гости хмелели.

– Пожарский тоже! – громко кричал Шеин. – Великий воевода! Брал Москву два раза, а взял лишь на третий, когда поляки с голода померли! Вот я покажу, как войну вести!

– А кто Смоленск сдал? – задорно закричал князь Одоевский.

– Я! Да ведь мне помощи ниоткуда не было! Зато теперь и назад отберу!

– Не хвались, идучи на рать, – с усмешкой крикнул ему князь Черкасский.

– Я не бахвал. Не бойсь, тебя в помогу не позову, князь!

Спор стал горячим. Князь Теряев ухватил Черкасского за руку и стал уговаривать.

– Не люб он мне! – возразил Черкасский. – Бахвалится много!

– Мне вчера дорогу загородил, – злобно сказал Масальский.

– Выскочил, да и на – пред нами!

– Схизматик! – проворчал Одоевский.

Между тем Шеин на уговоры Шереметева кричал во весь голос:

– Да что они все на меня, ровно псы борзые, право! Завидки берут, вот и лаются!..

– Это ты про кого, пёс католицкий? – заревел Масальский.

– Да хоть про тебя!

– Про меня? – и Масальский, вскочив, ухватился за поясной нож.

– Други! – закричал Иван Никитич Романов. – Ведь мы на брачном пиру. Радоваться надо, а не озорничать да ссориться!..

Под утро разошлись гости. Князь Теряев угрюмо качал головою.

– Озорной народ!

– Пир омрачили ссорою, – с сокрушением сказал Терехов.

Князь усмехнулся.

– Ну, это нас с тобой не коснётся, а одно скажу: плохо будет Михаилу Борисовичу, коли ляхи его одолеют. Не простят ему бояре обиды и его гордости.

– Истинно! Горделив уж он очень и заносчив! – согласился Терехов.


VII
Поход

евятого августа 1632 года всё в Москве заволновалось. Бряцая оружием, скрипя колёсами пушечных лафетов, двигалось из Москвы несчётное войско; на площадях и базарах толпился народ всякого звания, а пред толпами дьяки, окружённые бирючами, громко читали царский манифест, в котором он, перечисляя все козни поляков, объявлял им войну.

– Бить их, схизматиков! – в исступлении выкрикнул старик в толпе. – Не будь мои кости старые…

– Ужо им боярин Михайло Борисович покажет! – сказал, усмехаясь, приказный.

Бабы остановили юродивого:

– Фомушка, что молчишь, голубь?

Фомушка, огромный лохматый детина с железными веригами на плечах и на шее, замотал головой и глухо проговорил:

– Кровь, кровь, кровь! Много крови будет!

– Господи, Владыко, горе нам! – заголосили бабы.

В то же время в дворцовой церкви шла торжественная обедня с молебствием о даровании победы. Патриарх стоял рядом со своим венчанным сыном на коленях и горячо молился, а сзади стояли Шеин, Прозоровский, Измайлов, которым было вверено царское войско, и все ближние бояре государевы. Тут же был и молодой князь Теряев со своим отцом и тестем.

Медленно и протяжно пел клир, торжественно проходила служба; государь молился со слезами на глазах, и всех молящихся соединяло с ним одно чувство.

Служба окончилась. Государь обратился ко всем идущим на войну и тихим голосом произнёс:

– Бог с вами и Пречистая Матерь, с Нею же победа и одоление! Идите стоять за государево дело и не посрамите нашего славного имени.

Все двинулись к целованию руки. Боярин Шеин стал на колени и бил государю челом сто раз, потом поцеловал руку государеву и бил снова пятьдесят раз. За ним подошли Прозоровский, Измайлов, а там тысяцкие и начальники отдельных отрядов.

Поцеловав руку государю, они потом подходили к патриарху и падали ему в ноги, а патриарх благословлял их, говоря: «За веру Христову и государя! Благослови тебя Бог и Пресвятая Троица!» – и после каждому говорил напутственное слово.

Увидев молодого князя, он улыбнулся ему и произнёс:

– Тяжко расставание с молодою женой, но вернёшься победителем, и слаще будет счастье твоё! Будь доблестен, как отец и дед твой!

Государь вышел на Красное крыльцо. Военачальники садились на коней. Тут же оказались теперь и Дамм, и Лесли, и Сандерсон. Народ толпился кругом и дивился на красоту коней и вооружение. Блестя серебром и золотом, отчищенной медью и полированным железом, гремя конской сбруей и оружием, группа начальников, с плотным, коренастым Шеиным во главе, была очень эффектна.

Войска выходили из Москвы, подымая облако пыли. Гром литавр и бубнов далеко разносился по воздуху.

Филарет поднял руки и благословил начальников. Они медленно повернули коней и поскакали следом за войском.

Михаил Фёдорович медленно вернулся в покои в сопровождении бояр.

– Каково будет для нас счастье? – задумчиво проговорил он.

– Победить должны, – уверенно ответил Стрешнев.

– Истинно! – Филарет взглянул на него и кивнул головой. – Боярин Михаил Борисович – знатный военачальник, хоть многие на него и клеплют.

Князь Черкасский потупился и переглянулся с Шереметевым, но хитрый царедворец словно не заметил его взгляда.

– Люди все славные, – подхватил Стрешнев, – и войска много!

– Пошли, Господи, одоление супостата! – молитвенно произнёс Михаил. – Много бед нам от поляков чинится.

– Аминь! – заключил Филарет.

А тем временем по дороге к Можайску огромным сказочным змеем тянулось русское войско – конные отряды, тяжёлая артиллерия, стрельцы и иноземная пехота. Позади этого войска ехали пышною группою Шеин, Прозоровский, Измайлов, Лесли, Дамм и Сандерсон.

– У Можайска разделимся, – сказал Шеин, – мы все пойдём на Смоленск прямо, а ты, князь Семён Васильевич, иди кружным путём другие города воевать и тоже к Смоленску ладь!

– Хорошо, – ответил Прозоровский.

– А оттуда далее пойдём, до Варшавы.

Измайлов усмехнулся.

– Там видно будет, боярин. Поначалу нам бы до Смоленска добрести только.

– Молчи! Говори подумавши, – грубо оборвал его Шеин, – теперь, чай, вы не со своим Пожарским али Черкасским идёте, а со мною! У меня во как всё удумано! – И Шеин хвастливо вытянул руку и сжал её в кулак. Во главе войска, среди отрядов конницы ехал и отряд Теряева в сто двадцать человек, во главе которого стояли Эхе и молодой князь. Оба они ехали задумчиво, молча. Эхе думал о Каролине, с которою недавно обвенчался у пастора, и переживал тяжёлые минуты разлуки с нею. Она не плакала, провожая его, не голосила, как молодая жена князя Теряева и его мать, но её печаль была, наверное, сильнее и глубже. Как крепко она обняла его и поцеловала! «Не говорю: прощай, – твёрдо сказала она, – а до свидания! Ты не смеешь умереть, потому что…» – и тут она тихо-тихо сказала Эхе такое, отчего у него всколыхнулось сердце и кровь прилила к лицу. А теперь, когда он вспоминал всё это, ему становилось тоскливо и грустно. Не дай Бог, убьют. Тогда что?.. Он косился на Михаила и вздыхал, слыша и его вздохи.

Но Михаил вздыхал не по своей молодой жене, которая, провожая его, голосила на весь двор, не любя его ни капли; грустил он по Людмиле, с которой ему предстояло последнее свидание.

– Иоганн, – сказал он.

– Что, князь?

– Я подле нашей вотчины отойду, а завтра догоню тебя.

Эхе молча кивнул головой.

Князь тихо отъехал в сторону, но едва редкий перелесок скрыл его, что было мочи погнал своего коня, направляясь к старой мельнице.

В тот же день из Рязани выступил Семён Андреевич Андреев, стрелецкий голова, во главе рязанского ополчения, а с ним и Алёша Безродный со своим отрядом. Грустен и уныл был юноша, думая про Ольгу и томясь тяжкой неизвестностью. Он уже собрался было в Москву, как вдруг получил от боярина наказ идти с Андреевым не из Москвы, а прямо с места. Волей-неволей остался он в Рязани и не знал, вышла ли Ольга уже замуж или всё ещё в девицах.

Князь Михаил быстро мчался к своей милой. Та же дорога перелеском, потом вдоль берега речушки, та же рассосанная плотина; всё то же, что видел князь месяц тому назад, но какая разница была в чувствах!.. Тогда он ехал по этой дороге полный счастья и радости, думая только о том, как встретится с Людмилой и какие речи поведёт с ней, а теперь какая-то неясная тоска сжимала его сердце и туманила очи. Злое предчувствие неминучей беды сосало его сердце.

Сам того не заметив, князь подъехал к воротам мельницы и даже вздрогнул от неожиданности. Быстро спешившись, он привязал коня к крыльцу у столба и тихо вошёл в калитку. Огромный цепной пёс рванулся на него с рёвом. Князь недовольно оглянулся. Где слуги? Где Мирон?.. Правда, ведь его люба словно в неволе лютой.

– Миша! – вдруг раздался радостный возглас, и Людмила, спрыгнув с трёх ступеней крыльца, бросилась к нему на шею, обвила его руками и замерла на его груди.

– Голубка моя!..

Князь забыл свои думы, свои недовольства. Он только чувствовал любимую женщину у своей груди и, прижимая её, осыпал горячими поцелуями.

– Приехал! Не обманул! А я ждала тебя, ждала… Пресвятая Богородица сжалилась надо мною!..

– Голубка моя!.. – повторил князь.

Людмила освободилась из его объятий.

– Пойдём же ко мне! Нынче я уж покормлю тебя. Помню прошлое! – весело сказала она и вдруг побледнела. – Что это ты такой? – дрогнувшим голосом спросила она.

Только сейчас она разглядела костюм князя. Его голову покрывала не обычная шапка с выпушкой, а шлем со стрелой между бровей и острым наконечником. На плечах поверх кафтана висела кольчуга, у пояса болтался меч, а в руке на коротком ремне висел блестящий чекан.

Князь смущённо улыбнулся.

– Голубушка моя, да ведь я с похода! Наши дорогой идут, а я заехал на тебя взглянуть. В ночь нагоню…

– В ночь? – побледневшими губами проговорила Людмила.

– Ну, в утро, – поправился князь и про себя подумал: «Далеко не отойдут за ночь!».

Веселье оставило Людмилу. Она провела князя в горницу, усадила за стол, уставленный флягами, бутылками и разными блюдами, села подле него и замерла, припав головою к его плечу.

Князь тоже чувствовал, как к его горлу подступали слёзы, но крепился.

– Рыбка моя, – шутливо сказал он, – да как же есть мне, коли ты и угощать не хочешь меня и сидишь такая грустная?

– А откуда веселье мне, если ты на войну идёшь и не знаю, когда воротишься?

– Не долго походу быть, яхонт мой! Месяц, два… и я уж всегда у тебя буду. Неделя – и я у тебя. Вот как! А пока погляди, что я для тебя припас!

Князь вспомнил, что в тороках[58]58
  Торока – ремни у задней луки седла для пристёжки, приторочки чего-либо.


[Закрыть]
увязал для Людмилы ларец с подарками, и, быстро встав, вышел за ворота.

Слуги уже прознали про приезд князя и все вышли на двор. У дверей стоял Мирон. Князь хотел побранить всех за нерадение, но сердце, полное любви, не распалилось гневом, и он только пригрозил всем.

– Проведи коня да засыпь ему корма, – сказал он Мирону, вынимая из тороков ларец. – На заре уеду.

Мирон подобострастно поклонился ему.

Князь вернулся в горницу и раскрыл пред Людмилою ларец.

– Всё для тебя, моя ясная! – сказал он, выкладывая драгоценности.

В ларце было много ценного: хитрой византийской работы подвески и запястья, богатое монисто, унизанное жемчугом, кольцо и серьги с самоцветными камнями и нитки жемчуга для работы. Но Людмила равнодушно смотрела на вещи.

– Зачем мне? Пред кем рядиться я буду? – сказала она. – Едешь ты и с тобою счастье моё. Я молиться пойду…

Князь смутился.

– Что же, с Богом!.. Только идти не надо – я тебе поезд снаряжу. Молись, а там вернёшься и меня поджидать станешь. Приеду я – нарядись. Ну, поцелуй меня! – И он привлёк Людмилу к себе и поцелуями снимал слёзы с её глаз.

Её грусть на время прошла. Она улыбнулась и стала угощать его.

– Кушай, князь, во здравие, – сказала она, кланяясь ему в пояс, – для твоей милости старалась. Не погнушайся!

– Горько! – засмеялся князь, наливая чарку вином.

– Ну, уж и привередливый гость у меня! – ответила Людмила и звонко поцеловала князя.

А там наступила ночь. В темноте, в тишине Людмилу то охватывала безумная страсть, то поражал страх. Она целовала князя, а потом – вдруг холодела и шептала:

– Что, если тебя убьют? Умру я…

– Я сам семерых убью, – шутил в ответ князь.

– Ах, оставь!.. Поклянись лучше беречь себя!..

– От стрелы или пули нешто убережёшься…

– А у тебя наговорённые шелом и панцирь?

Князь уже не верил наговорам, но подумал и ответил:

– Наговорённые!.. Мне в Швеции наговорил колдун один.

– То-то, а то у нас Ермилиха может.

– Нет, у того наговор крепче, – сказал князь, желая успокоить Людмилу.

И та успокоилась.

– Милый, только одно прошу, – заговорила она, – вот тебе ладанка, – она быстро в темноте накинула ему гайтан, – сама шила. Наговорённая. Тут мощей частица и, – она понизила голос, – колдовство это, а ты прости! Волосы я свои тут зашила. Ермилиха присоветовала. Не сбрось её! Носи.

– Богом клянусь! – ответил тронутый князь.

– И ещё, – она прислонилась к самому его уху и зашептала: – Коли ребёночек будет, я и для него такую же сделала.

Князь обнял её и порывисто прижал к себе.

Чуть забрезжило утро, когда проснулся князь и взглянул на Людмилу. Измученная слезами и ласками, она теперь крепко спала, раскинувшись на постели. Князь долго с любовью глядел на неё, и ему жаль стало будить её.

«Плакать будет, убиваться, – подумал он, – долгие проводы, лишние слёзы. Господь с тобою, голубка!»

Он тихо поцеловал Людмилу, она во сне улыбнулась и ответила ему поцелуем.

Князь осторожно встал, оделся и начал молиться Богу.

– Господи, не допусти какой беды над её головой!.. Не покарай её за грех мой и моё окаянство! Огради, защити и помилуй её, Мати Пресвятая Богородица!..

После этого князь поднялся с колен, ещё раз поцеловал Людмилу и, смахнув с глаз слёзы, осторожно спустился вниз. Там он надел кольчугу, опоясался, надел шелом, взял чекан и вышел во двор, прямо к Ермилихе.

Та уже не спала.

– Сокол-свет! Что так рано? – воскликнула она.

– Молчи! Вели Мирону коня сготовить и слушай!

– Ну, ну, кормилец наш!

– В поход я еду, так её, – он указал на дом, – беречь, как свои очи! За всё заплачу, довольна будешь, а коли упустишь, то не прогневайся! Созови слуг!

Он вышел во двор.

Ермилиха уже созвала дворовых девушек, и тут же стоял Мирон с конём в поводу.

– Беречь свою государыню, – строго наказал князь, – как косы свои беречь. Вернусь и, ежели что приключится, не пожалею!.. Ты, Мирон, из леса выведешь меня! – сказал он Мирону и вышел за ворота.

Все тихо проводили его туда.

Князь сел на коня. Мирон шёл подле его стремени, и князь сказал ему:

– Хоть знаю, вор ты, но в слове твёрд! С тебя и взыск будет. Вот казна тебе, – он дал ему мешок, – государыня хочет молиться ехать; снаряди обоз ей, людей найми. А коли беда, упаси Господь, стряхнётся, Богом молю, сыщи меня и весть подай!.. Клянись!

Мирон торжественно поднял руку и кивнул князю.

– Спасибо тебе! – сказал князь. – Вернусь – награжу!

Князь ударил коня и выехал из леса.

Вдали пред ним облаком стояла по дороге пыль. Он погнал коня и поскакал, словно спасаясь от врага бегством.

Но никакой конь не умчит от кручины, и когда князь поравнялся наконец с Эхе, он был темнее ночи.

– Князь, что с тобою? – участливо спросил его немец.

– Оставь! – ответил князь и, отмахнувшись от него, отъехал в сторону.

Представлялась ему Людмила, как проснулась она и его не нашла, как горько заплакала…

«Лучше разбудить её было бы!» – терзался он, а потом подумал, что тогда он и вовсе не расстался бы с нею.

Кругом стоял неумолчный гам. Бряцало оружие, громыхали подводы, кричали люди, ржали кони, мычали быки, но князь ничего не видел и не слышал, думая о своей любви, о Людмиле, о горькой разлуке, совершенно забывая, что у него в терему, в Москве, оставлена молодая, красивая жена.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю