290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Государево царство » Текст книги (страница 13)
Государево царство
  • Текст добавлен: 26 ноября 2019, 01:00

Текст книги "Государево царство"


Автор книги: Андрей Зарин


Соавторы: Алексей Разин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

– Ну?

– Ну, немец-то скрал его да к другим немцам свёл. Мальчик теперь у них там, на Кукуе.

– Обасурманили мальчика?

– Зачем? Я к тому, что, может, это – княжий сын и есть!

– И то! Ах ты, Господи! Слышь, Семён Андреевич, расспроси ты своего немчина, как да что, и пошлём к князю нарочного.

– Беспременно! Ради этого я и прибежал к тебе. А только одно: зачем скоморохов ты отпустил и дьяк им мирволил? Нет, вот что скажи мне!

– Да откуда ты знаешь это?

– Откуда? Мой мальчишка видел, как скоморохи уходили. Сели они у нас под садом, один и бает: «Спасибо дьяку, мигнул. Ляпнули бы что о Москве, повесили бы на дыбе»; другой ответил: «Надо полагать, Злоба какую ни на есть важную отписку посылал с нами». Ишь, куды завернул. Подумать надо, боярин! Может, здесь и измена есть какая. Лях не дремлет!

Терехов задумался.

– А что! Пожалуй, кто-либо и мутит. Ну а как же с князем-то? А? – вспомнил он.

– Послать нарочного непременно надо. Хочешь, мы этого немчина снарядим и без отписки всякой.

– А и ладно задумал, Сеня! Накажи ему, да и посылай. Только послание напишем, потому князь горячий и неравно немчина с первого слова на дыбу потянет!

– И то, – согласился Андреев.

– А дьяка этого я велю в шею со двора. Неравно правда что недоброе, так беды не оберёшься.

– Так пойду я, снаряжу немчина!

– Иди, иди, Сеня! Бог нам его привёл, – и Терехов набожно перекрестился. – Ежели сразу на след напали, прямо чудо Божие!

– Воистину! – ответил Андреев. – Ну я пойду, а ты готовь грамотку.

– Ладно, Сеня!

Андреев ушёл, а Терехов пришёл в свою дальнюю горницу, достал перо и бумагу и, кряхтя, стал составлять послание своему другу.

В тот же день вечером капитан Эхе, снабжённый и казной, и грамотой, ехал из Рязани на своём сильном коне в коломенскую вотчину Теряева, думая не столько о княжьем сыне, сколько о свидании с Каролиною, сестрой цирюльника.

VIII
Радостная весть

 того самого дня, как пропал маленький князь, усадьба Теряева-Распояхина оглашалась стоном и плачем. С трудом поправилась больная княгиня Анна Ивановна; встала она с кровати бледная, тощая, смерть смертью, и долгими часами сидела в своей молельне, тупо, в отчаянии смотря в одну точку. Словно гробовая плита легла на её сердце, и только приезды мужа на время оживляли её. Она становилась тогда, как безумная: бросалась в ноги князя, ловила его руки и выкрикивала проклятья на свою голову, моля мужа о прощеньи.

– Анюта, встань! Негоже так, – пытался уговаривать её князь, подымая с пола, – грех да беда на кого не живут. И я провинился бы так же, как и ты. Тайного врага не убережёшься. Да и Бог не без милости. Подожди, найдётся наш Мишук!.. Дай мне сроку!

Но княгиня продолжала терзаться невыносимой мукой. На беду её муж не мог бросить столицу, правя царскую службу, а в последнее время будучи приближен к патриарху.

Он вызвал в усадьбу Ермилиху и сказал ей:

– Лечи княгиню! Занедужилась она дюже!

Ермилиха поклонилась в пояс.

– Не вели казнить, вели слово молвить, царь-батюшка! – заговорила она тонким, льстивым голосом. – С глазу княгинюшке недужится; не иначе, как с глазу! Уж я ли её не пользовала: и травою, и кореньем, и наговором. Одно теперь осталось, князь-батюшка!

– Что?

– По монастырям везти, о здоровье молебны служить, потому всякий глаз от лукавого.

Князь молча прошёлся по горнице.

– А про… сына узнали? – спросил он с запинкою.

– А по молодом князюшке панихиды служить надо. Коли жив, сейчас к дому повернётся.

Князь угрюмо кивнул.

Богомолье действительно – лучшее средство. Он приказал жене собираться, снарядил возок и послал её в Троицу, к Николе на Угреш, в ближний Юрьевский монастырь.

Остригла княгиня в знак печали свои роскошные волосы и поехала молиться святыням.

Не помогли панихиды, и не вернулся пропавший сын, но сама княгиня оправилась и стала покойнее, только сенные девки шёпотом рассказывали, что порой, случалось, вскрикнет она ночью так-то страшно пронзительно и вскочит с постели, словно обуянная.

Всё угрюмее день ото дня становился князь. По дружбе к нему, дня не проходило, чтобы в застенке разбойного приказа приказный дьяк не пытал одного-двух скоморохов, но ничего не говорили пытаемые о княжеском сыне.

Терехов-Багреев тоже ничего не отвечал.

Как в злую тюрьму приезжал князь в свою усадьбу и часто, не видясь даже с женою, сидел в своей горнице, выслушивая доклады своих гонцов, которых слал во все стороны.

И вот однажды вошёл к нему его верный Антон и сказал:

– Немчин какой-то с Рязани приехал. От боярина Петра Васильевича грамотка!

– Где? Давай! – Князь дрожащей рукою сорвал шнурок и, развёртывая свиток, сказал Антону: – Гонца в избу сведи. Напой, накорми.

Антон ушёл, а князь стал читать каракули боярина, своего друга:

«И слышь, немчину этому про твоего сына ведомо. С того и посылаю до тебя. А княгинюшке твоей от нас поклон земн…»

Князь не дочитал послания и, выскочив из горницы, закричал не своим голосом:

– Эй!

На зов прибежал отрок.

– Беги со всех ног в избу! Вели Антону немчина сюда привести! Живо!

Давно никто не видел такого оживления в лице и движениях князя. Он не мог сидеть и бегал по горнице. Заслышав шаги, он сам отпахнул дверь и, увидев Эхе, с порога закричал ему:

– Что знаешь о сыне?

Эхе смутился и, положив левую руку на поясной нож, почесал правой за ухом.

– О каком сыне?

– О моём, о моём!

Эхе покачал головою.

– Про мальчика я говорил, это – правда; но не знаю, ваш это сын или не ваш! – ответил он.

– Про какого мальчика? Ох, да говори же!

– Дозвольте мне попить. В горле больно. Жарко!

Князь захлопал в ладоши:

– Мёду ковш!

Мёд появился тотчас. Эхе жадно выпил добрую половину и, вытерев рукавом усы, медленно начал свой рассказ.

Князь жадно слушал его.

– Антон, зови слуг! – приказал он наконец и, взяв Эхе за рукав, потащил его к крыльцу, куда Антон согнал дворню.

– Был рыжий скоморох с теми? – спросил князь у слуг.

– Был, князь-батюшка, поводырём был! – ответило несколько голосов.

– А с ним щуплый такой, белый?

– Был, был! И мальчонка ещё. Да много их, чтоб им пропасти не было! – раздались снова голоса.

Лицо Теряева просветлело.

– Коней, Антон! – закричал он. – И ты, немчин, со мною! Едем к твоему приятелю. Ну, живо!

И через десять минут они мчались по дороге в Москву.

Эхе и Антон не могли на своих конях поспевать за кровным аргамаком князя, и он скакал далеко впереди их; но, когда они сделали роздых на полпути в съезжей избе, князь, не гнушаясь, посадил с собою за стол Эхе и Антона и снова стал расспрашивать немца.

– Расскажи мне, каков он собою?

Эхе опять стал описывать мальчика, а также сарай, в котором нашёл его, рассказывал о своих мытарствах с ним и наконец сообщил про доброго немца-цирюльника и его сестру.

– Не приметил ли ты складня на мальчике… цепка из золота, кольчужками? – спросил Теряев.

– Нет! – покачал головою немец, – голая шея, ничего не было…

– Не он! – упавшим голосом сказал князь. – У Мишеньки складень, наше благословение!

– Эх, князь, – вмешался Антон, – да нешто этот вор Федька оставит у княжича нашего золото?

– И то! – оживился князь. – Верно! Он, он, мой Михайло! Но уж этому Федьке, вору и разбойнику, – лицо князя потемнело и он стукнул кулаком по столу, – будет солоно! Завтра же его в разбойный приказ уведут и там…

Он не окончил, но Эхе, взглянув на него, без слов понял, что ожидает содержателя рапаты, и вздрогнул.

Князь забылся, его увлёк поток мыслей и чувств, и он продолжал говорить вслух:

– Но кому нужен был мой Михалка? Может, скоморохи-то просто крадут и ждут выкупа. Нет, не слышал я про такие дела, а крадут они для нищенства да для скоморошьего дела так больше от посадских да торговых людей. Ну, да уж доберусь до правды огнём и водою, дыбой, плетью – всем, что в застенке есть, а пока, вдруг очнувшись, резко сказал он, – поедим да соснём малость! – и, сразу оборвав речь, он придвинул к себе миску с варёной курицей и ендову с вином.

Была глубокая полночь, когда они вновь сели на коней и помчались к Москве. Они ехали молча. Князь, почти уверенный, что его сын найден, думал о том, кому понадобилось это странное преступление, и горел местью и ненавистью к неизвестному врагу. Антон, как верный слуга, зная опасности ночного путешествия по большой дороге, на которой шалили и скоморохи, и беглые тягловые, и забулдыжный посадский, зорко осматривался в ночной полумгле и прислушивался к тишине; а Эхе, видавший в своих походах кровь и резню, разбой и преступления, с размягчённым сердцем мечтал о минуте, когда он увидит прекрасную Каролину и скажет ей… Нет, он лично ей не скажет, а только посмотрит на неё нежно-нежно и вздохнёт от больного сердца. Вот так! При этом Эхе вздыхал с такой силою, что Антон с изумлением взглядывал на него, придерживая на миг свою лошадь.

– Прямо в слободу, немчин! – отрывисто сказал Теряев, когда они въехали в московские ворота.

– Тут! – ответил Эхе, ударяя коленами лошадь.

Было уже утро, и Москва проснулась. Со скрипом тащились на базар телеги, нагруженные сеном, курами, рыбою, убоиной и всякой овощью; в рядах открывались лари; к убогой церкви торопился поп, стуча костылём по твёрдой земле, и во все стороны шли люди, торопясь купить, продать или поспеть в назначенное место.

Наши всадники пересекли весь город и со стороны Москва-реки въехали в Немецкую слободу.

– Узнаешь дом-то? – спросил князь.

Эхе только усмехнулся. Ему ли не узнать! С закрытыми глазами он не прошёл бы мимо него.

– Тппру!..

Но что это?.. Ставни закрыты, из трубы не вьётся приветливо дым, в то время как все вокруг живут уже дневной жизнью!..

Эхе быстро спрыгнул с коня и стал стучать в калитку. Молчание. Он стал бить по очереди в закрытые ставни. То же молчание.

– Ну, что ж это? На смех? – закричал князь.

Эхе растерянно, убитым взглядом посмотрел на него.

В это время их успела окружить толпа, привлечённая стуком и криками.

– Эй вы, басурмане! – крикнул толпе князь. – Это ли – дом немчина-брадобрея?

– Так точно, боярин, – ответил один из немцев, толстый булочник, снимая пред князем колпак.

– Где же он, собака?

– В приказе! – закричали со всех сторон. – Приходил народ, били его и вон! Бедный Штрассе!

Эхе, молчавший всё время и словно обезумевший, вдруг встрепенулся и обратился к толпе на немецком языке. Все бросили князя, окружили Эхе и, заговорив сразу, подняли оглушительный крик.

Аргамак Теряева пугливо шарахнулся в сторону, но князь резко осадил его – он сгорал от нетерпения и досады. Теперь, когда он уже собирался обнять сына, опять что-то стало на его пути.

– Ну, что там? – закричал князь Эхе, когда толпа на мгновение смолкла.

– Его взяли в разбойный приказ на пытку, на смерть!

– А сын? – не думая о бедном цирюльнике, спросил князь.

– А его спасла Каролина. Они убежали и спрятались…

– Где?..

– Надо сперва достать господина Штрассе. Они в тайнике.

Князь махнул в воздухе плетью.

– Разве не знают тайника эти люди? Скажи, я всё для него сделаю, я выручу его. Покажи мне сына!

Эхе торопливо заговорил с немцами.

– Я, я! – послышалось со всех сторон, и несколько человек, отделившись от толпы, приветливо закивали князю.

– Они покажут нам, – сказал Эхе, – только надо спасти господина Штрассе. Они говорят, клянись!

– Я, я! – закричали немцы.

Князь быстро снял шелом.

– Клянусь, хотя не знаю и вины его, спасти этого брадобрея, если не поздно!

– Я поведу, – сказал булочник, – ещё не поздно. Я видел его.

– Идём! – сказал Эхе.

Булочник пошёл вперёд, рядом с капитаном, который вёл в поводу своего коня, князь с Антоном ехали сзади.

Булочник провёл их в переулок, ввёл в свой дом, перешёл чистый дворик и остановился подле бани.

IX
Случай с немцем и княжье слово

олько в то время, полное суеверия и невежества, мог произойти подобный случай, и был бы похож он на анекдот, если бы Олеарий не засвидетельствовал его в своих записках.

После разграбления рапаты Федьки Беспалого ошалевшие пьяницы гуляли ещё с добрую неделю, всё увеличивая тот угар, который закружил им беспутные головы.

Выгнанный приказный, Онуфрий Буковинов, облыжно[41]41
  Ложно.


[Закрыть]
именовавший себя дьяком, пристал к двум посадским и с ними крутился по Москве, напиваясь, сквернословя, играя в зернь и распевая срамные песни, за что посадские усердно поили его. На шестой день, бродя из одной тайной корчмы в другую, шли они, сцепясь руками, вдоль Москва-реки, и дьяк сказал им коснеющим языком:

– Согрешил окаянный! Согрешил! Нет мне спасения, напился я, словно свинья непотребная. Да!

– Ишь разобрало! – засмеялся один из посадских. – Пил, пил, а теперь на-ко!

– А что сам поутру говорил, – сказал другой с укором, – не пьяницы мы, если спать ложимся и немного шумим.

– Брехал! – с отчаяньем ответил дьяк и вдруг принял позу оратора, остановился, вытянул руку и покачиваясь заговорил: – И кроткий, упившись, согрешает, даже если спать ляжет! Кроткий пьяница, аки болван, аки мертвец валяется, многажды осквернившись и обмочившись, смердит. И тако кроткий пьяница в святый праздник лежит, не могий двигнуться, аки мёртв, расслабив своё тело, мокр, налився, аки мех до горла! Свинья непотребная иде мимо…

Тут он потерял равновесие и с плачем повалился на землю.

Посадские с хохотом стали поднимать дьяка, а он бормотал:

– Аки болван, аки мертвец… вот!

– Вставай, пёс скомороший! – кричали посадские. – Ишь, вечер близко!.. Когда ещё до Ермилихи доберёмся!.. А, ну тя!

Но едва они бросили дьяка, как тот поднялся и торопливо поплёлся за ними. Поднявшийся ветер ещё сильнее качал его, и хлопнулся бы он на землю, если бы не успел зацепиться за рукав посадского.

Тут они пошли и сами не помнят, как завернули в Немецкую слободу.

И вдруг дьяк потянул к себе посадских, задрожал, как осиновый лист, и, совсем трезвым голосом зашептал, щёлкая зубами от страха:

– Гляньте, милостивцы, к немчину в оконце! С нами крестная сила!

Посадские глянули, и хмель разом выскочил из их голов.

– Наше место свято! – пролепетали они, осторожно приближаясь к окошку.

А там, не подозревая опасности, немец Эдуард Штрассе играл на скрипке, вздыхая по Амалии, дочери булочника, и думая, что, как вылечит он булочника от мозолей, так и Амалия его станет.

– Видишь, мертвец-то! – прошептал дьяк, трясясь от страха и выглядывая из-за плеч посадских.

– С нами крестная сила! – ответили крестясь посадские.

А скелет от ветра, что дул в щели домика и дверь, тихо шевелил своими длинными руками; оплывшая светильня мигала, и от её колеблющегося света голова скелета, казалось, покачивалась в такт музыке. И вдруг рванул ветер, распахнул дверь. Скелет щёлкнул руками, светильня вспыхнула и погасла, музыка смолкла.

– Наше место свято! – не своим голосом завопил дьяк и бросился бежать, а за ним, едва переводя дух, пустились оба посадские.

Уж и пили они в ту ночь! И все даром поили дьяка, развеся уши слушая его повесть.

– Идём мы, и вдруг этого немчина оконце! Мы и заглянь! А там – с нами сила Господня! – немчин-то на лютне играет таково жалостливо, а мертвец стоит пред ним, главой помахивает, в ладоши плескает и ногами шевелит, а потом как захохочет!.. И огонь погас!

– С нами крестная сила! – крестились пьяницы.

А на другой день эта диковинная весть дошла до самого царя. Кликнул он боярина Нащокина, что в разбойном приказе сидел, и сейчас велел правду допытать. А у боярина Нащокина один путь до истины добираться: дыбы да длинники. Послал он в слободу стрельцов, что при нём стражей были, и привели те к нему немчина.

Держа на коленях своего найденного сына, сияя радостью, слушал князь эту тяжёлую историю из уст красивой Каролины. Она стояла пред ним на коленях, с распущенными до пола волосами, тянула к нему свои руки и кричала со слезами:

– О, спасите моего брата за сына вашего!

– Помоги им, тятя, – со слезами говорил Миша, прижимаясь к отцу, – они добрые! Они жалели меня! Всё к мамке отвести хотели!..

– Никакой награды не надо, спаси его! – воскликнул и Эхе, опускаясь перед князем на колени.

– Ин быть по-вашему, коли это не колдовство! – сказал князь вставая. – Не забывали Теряевы чужой ласки да помощи, и мой Михайло не забудет её! Ну, Антон, на коня!

Он вышел, неся на руках сына, и, вскочив на коня, поскакал на двор Шереметева.

На его счастье Фёдор Иванович ещё не выехал из дома.

– Радуйся, боярин! – закричал князь, подымая своего сына. – Вызволил!

– Радуйся, князь! Господь с тобою!

– И с тобою!

Они поцеловались.

– Чай, изморился князёк-то! – ласково сказал Шереметев.

– И нет! Он у немчинов жил; они его добро кормили. Разве вот оскоромили… ну, да младенец!

– У немчинов! Неужели они детей крадут?

– Не то, слышь, какая притча-то! – и князь рассказал, как был скраден Миша, а затем спасён Эхе.

– Того Федьку беспременно буду просить в приказ взять, потому тут корни чьи-то, – сказал в заключение Теряев.

– Не без этого, – согласился с ним Шереметев.

– Так и смекаю, а до того ещё зарок дал. Помоги советом, – и князь рассказал про немца и его горе.

Шереметев покачал головою и произнёс:

– Трудное дело, князь! – сказал он. – Тут ведь без тебя за пять дней у нас всего понаделалось.

– Да ведь я слово дал.

– Слово дал, держись! Только не иначе, как самому царю-батюшке челом бить надо.

– Ну, и ударю! Разве мало у меня заслуг пред царём? – сказал князь вставая. – Допрежь всего к боярину Нащокину поеду, чтобы он с дыбой повременил, а там и к царю.

– Ну, ин быть по-твоему! – ответил Шереметев. – А мальчонку в вотчину пошлёшь?

– Хотел бы мать порадовать, да боюсь одного пускать опять на бабий дозор. Нет, пусть со мною погостит!

– И то ладно! Ну, я со двора!

– Да и я тоже!

Князь ласково простился с сыном и, поручив его Антону, поехал исполнять своё княжье слово, данное честным немчинам.

В грязном углу Китай-города, на Варварском кресте, под горою, обнесённые высоким тыном, стояли тюрьма и подле неё разбойный приказ со всеми нужными пристройками: караульной избой, жилищем заплечных мастеров и страшным застенком. В народе звали это страшное место почему-то Зачатьевским монастырём. Сюда-то и приехал князь прежде всего.

Соскочив с коня у ворот, он отдал повод часовому стрельцу и хотел войти в низкую калитку, как вдруг его заставил оглянуться страшный стон. Теряев поглядел направо от себя и вздрогнул. Из земли торчала женская голова с лицом, искажённым ужасом, и испускала нечеловеческие стоны; в пяти-шести шагах от неё торчала такая же голова, принадлежавшая уже трупу.

– Нишкни! – равнодушно прикрикнул на голову стрелец.

Князь отвернулся и быстро вошёл в калитку. Он знал, что это казнится жена-отравительница, знал, что иной казни и нет для такой злодейки, и в то же время не мог побороть охватившее его сострадание.

Большой грязный двор с лужами не то грязи, не то крови, с тяжким смрадом гнилых ям, где томились узники, горелого мяса и разлагающейся крови, производил тяжёлое впечатление страха и мерзости. Кругом валялись орудия казней и пыток и, к довершению всего, из дыр, закрытых решётками, слышался лязг цепей, а из огромного сарая – стоны и крики пытаемых. У князя замутилось в глазах.

В это время через двор к тюрьме пошёл заплечный мастер, молодой парень с добрым лицом, покрытым рябинами. Он был в пестрядинных штанах, босоног, с сыромятным ремешком вокруг головы.

– Эй, – крикнул ему князь, – проведи к боярину Якову Васильевичу!

– Он в застенке! – ответил, остановившись, парень.

– Зови сюда! – закричал ему князь. – Скажи, князь Теряев кличет! Ну, чего же ты! Али шкуры своей не жалеешь!

– Кликнуть можно, – отозвался парень и лениво вернулся в страшный сарай.

Князь остался среди двора. Распахнулась низкая тюремная дверь, и оттуда вывели старика, по рукам и ногам опутанного цепями. Что-то страшное было в его лице. Князь вгляделся и увидел, что рот у него был разорван и оба уха отрезаны. Он отвернулся.

– Князь Терентий Петрович! – услышал он голос и обернулся.

Пред ним стоял боярин Колтовский, в одном кафтане и скуфейке, и ласково улыбался.

– Здравствуй, боярин! – поздоровался с ним князь и прибавил: – Страшное у тебя дело!

– Приобыкши, – ответил боярин.

Он был высок ростом и худ, как щепа, длинная чёрная борода делала его ещё выше и тоньше; острый нос, тонкие губы и маленькие глаза под густыми бровями придавали его лицу зловещее выражение.

– По делу к тебе, боярин! Сослужи, а я ужо отслужу, как раб твой, – сказал князь кланяясь.

– Ну, ну, – перебил его Колтовский, – я для приятеля всегда рад. Да что мы тут? Пойдём! Да нет, не в застенок, а в избу! – усмехнулся он, заметив, как вздрогнул князь и покосился на застенок.

Они вошли в избу. Пройдя сенцы, Колтовский ввёл Теряева в просторную горницу. В углу висели образа до самого низа. У стены пред высоким креслом стоял длинный стол с письменными принадлежностями. В горнице помимо этого стояли скамьи, табуретки, кресла и по стенам висели укладки, а угол занимал огромный рундук.

– Медком али вином потчевать повелишь? – спросил боярин, войдя в горницу. – У меня тут в укладке есть. Опять курник жёнка изготовила, с собой ухватил.

– Не пойдёт в глотку, боярин! Спасибо на посуле! – ответил князь.

Боярин усмехнулся.

– А я приобыкши! – ответил он и раскрыл одну из укладок.

Князь увидел в ней чарки и кубки и целый ряд кувшинов, ендов и сулей.

Боярин взял с полки одну из сулеек, потом, нагнувшись и засунув руку в глубину укладки, вытащил муравленый горшок, взял две стопки, ложку и вернулся к столу.

– Мы здесь, князь, – говорил он, ставя всё на стол, – по-домашнему, только без хозяйки. Случается, с утра уйдёшь да весь день с ночью, да ещё день без выхода тут. Как татарин – и не помолишься. Да вот и сегодня работы ахти сколько! Выпей, князь! Не хочешь? Ну, твоё здоровьице! – боярин выпил стопку, крякнул и, запустив ложку в горшок, стал жадно есть курник. – А ты, князь, пока рассказывай, что за дело, – сказал он.

– Дело-то? А прежде всего моё, – начал князь и рассказал про похищение своего сына и про Федьку Беспалого. – И прошу, боярин, тебя о том, чтобы ты Федьку этого в приказ взял и опросил, для чего и по чьему наущению он такое сделал?

– Что ж, это можно, – ответил боярин. – Выдь-ка, князюшка, на двор да похлопай в ладоши!

Князь тотчас вышел и хлопнул. От сторожевой избы отделился стрелец и спешно подошёл к нему.

– К боярину, – сказал князь, идя в горницу.

Боярин тем временем выпил ещё стопку, и острый его нос закраснелся.

– Ты, Ерёмка? – сказал он стрельцу. – Возьми-ка ты с собою Балалайку да Ноздрю и идите вы на Москву-реку, супротив Козья болота, у моста. Так, князь? Ну, так туда. И опросите, там ли Федька Беспалый; он рапату держит. Слышь, жгли его не так давно.

– Знаю его, боярин, – отозвался стрелец.

– Бражничал, собака!

– Бывало!

– Ну, так бы и говорил сразу! Так бери этого Федьку и волоки сюда, а добро его стереги, оставь для того хоть Ноздрю. Потом дьяка пошлём в царскую казну взять. Иди-ка!

Стрелец поклонился и вышел.

– Вот и сделали. На допрос-то придёшь? Звать, что ли?

– Беспременно. О том просить хотел.

– Ну, быть по-твоему! А ещё о чём дело?

Боярин выпил ещё стопку и налёг на курник.

– А ещё о немчине Штрассе, – сказал князь.

Боярин откинулся и перекрестился.

– С нами крестная сила! Что тебе до него?

– Пытал ты его?

– Нет, так, плетью бил только. Такой щуплый. Сбирался я на дыбу его вздеть, да другие дела тут объявились, так пока в яме держу!

– Ну, и молю тебя, боярин, не трожь его дня два ещё. Я о нём царю челом бить хочу, потому он – за моего сына заступник, а в вине не причинен, – и князь рассказал про дело немчина.

Боярин от вина посоловел и подобрел.

– Ну, ну, пока что не трону его. Тут государево дело, так и не до него теперь.

– Ну, спасибо, боярин, на ласке. Теперь за мной черёд.

– Что ты! Да Бог с тобою! Давай поцелуемся лучше! – и боярин обнял князя, а потом, пошатываясь, пошёл проводить его.

– Что за дело? – спросил князь дорогою, услышав пронзительный вопль из сарая.

– Государево! – сказал Колтовский. – Слышь, псарь Миколка Харламов след вынул и ворожейке Матрёшке Курносовой наговора ради отнёс, а то видел псарь Андрей Перезвон да Кривошлык, про то сказали! Теперь правды ищу. Хе-хе-хе! Длинниками всю подлинную узнаю, колышки под ногти пущу, всю подноготную выведу. Хе-хе!

– Брр! – вздрогнул князь.

– Приобыкнуть надо, – хлопая по плечу, сказал боярин, – ну, здрав буди!

– Как Федьку приведут, пошли за мной на Шереметев двор!

– Беспременно! – и боярин, пошатываясь, пошёл в застенок, а князь вышел и сел на коня.

Живая голова, увидев свежего человека, вскрикнула голосом смерти и ужаса. Конь шарахнулся, насторожив уши.

Князь сжал его коленками и поскакал к патриаршему дому. Он решил хлопотать сперва у патриарха.

Въехав на Кремлёвскую площадь, он сошёл с коня и взял его в повод. Проходя мимо царских палат, он обнажил голову.

Вскоре князь по докладу был введён в покои патриарха Филарета и, к его искренней радости, его ходатайство за бедного немца увенчалось быстрым успехом. Патриарх ласково встретил Теряева, порадовался за него, узнав, что его сын, Михаил, найден, и на его просьбу сказал:

– Для народа это делают, а ныне Салтыковы тешатся. Что до меня, то я и часа бы немчина не держал. Проси царя, я ему от себя тоже скажу! А сам от Москвы не отлучайся. Занадобишься вскоростях!

Царь Михаил устало выслушал князя и сразу согласился отпустить немца Штрассе. Он даже не расслышал хорошо просьбы князя, погруженный в сладостные и тревожные мысли о зазнобе своего сердца, Анастасии Ивановне Хлоповой.

С отпускной грамотой Теряев проехал к Нащокину.

– Сейчас и отпущу его, – сказал боярин, – только не след ему в Москве оставаться. От народа беречься надо!

– А что Федька?

Боярин развёл руками.

– Убежал! Как огорело его гнездо скоморошье, так он и улетел куда-то. Никто даже следа не знает.

Князь злобно стиснул кулаки и сверкнул глазами.

– Попадётся ещё! А сейчас просьба у меня к тебе, боярин, одна великая. Коли попадёт скоморох проклятый к тебе, попытай насчёт сына моего. Может, и добредём до правды.

– Это можно, князь! Всякого лишним делом подвешу.

– Всех бы перевешал! – злобно произнёс князь.

Не из таких он был натур, чтобы прощать обиды, мысль, что его страданья остались не отмщёнными, отравляла ему радость.

– Всё сделал, теперь и домой ненадолго, – сказал он, обратившись к Шереметевым.

– Ну, вот и радость! Только оборачивайся живее. Слышь, патриарх никого иного, кроме тебя, не хочет в Нижний посылать.

– Зачем?

– К Хлоповым! По невесту, может!

Князь невольно улыбнулся, чувствуя великое в том для себя отличие.

– Ладно. В день обернусь, – ответил он, – а пока так задумал: возьму к себе я этого немчина, воина-то, и того другого; там во дворе у меня лишний сруб найдётся, я немчину-то ужо накажу за сыном смотреть.

– А что же, по-хорошему надумал! – согласился боярин.

Князь хлопнул в ладоши и приказал отроку позвать Антона.

Когда Антон явился, он приказал ему:

– Скачи в слободу и накажи нашему немчину, чтобы он беспременно со мною нынче на вотчину ехал, а про того немчина скажи, что он вызволен, и ему тоже прочь из Москвы ехать надо, так, дескать, я его тоже к себе на вотчину зову. Слышь, – обратился он к Шереметеву, – мой-то Михалка полюбил их очень! Так не забудь, скажи толково! – прибавил князь Антону.

Верный стремянный поклонился и вышел.

Эхе сидел возле грустно молчавшей Каролины и только тяжко вздыхал.

– О, будь я при вас, я отбил бы вашего братца! – сказал он, вздохнув глубоко.

Каролина покачала головой.

– Нет, их много было. Если бы мы не спрятались, они и нас взяли бы! С ними нельзя драться.

– А всё оттого, что окон не закрыли, – вмешался с азартом булочник, – сколько раз я говорил вашему брату, а он всё со смехом. Молодой человек!

– Эдди, Эдди! – раздирающим голосом воскликнула Каролина, – что со мною будет, как тебя замучают эти звери!

– Тсс! – испуганно зашипел булочник.

– Не плачьте, Каролина, – робко произнёс Эхе, – я не буду оставлять вас, если вы не прогоните меня. Я буду работать, увезу вас в Стокгольм! Согласитесь!

Каролина взглянула на мужественное лицо воина и невольно улыбнулась его преданности.

Эхе радостно закивал головою.

– Я жизнь отдам за вас!

Каролина протянула ему руку и благодарно пожала её.

В этот миг вдруг открылась дверь, и на пороге её показался измученный человек в грязном, изорванном платье, с бледным лицом и растрёпанными волосами.

– Эдди! – не своим голосом закричала Каролина и бросилась к своему брату.

– Герр Штрассе! – закричал Эхе.

– Штрассе! Штрассе вернулся! – разнеслось по слободе, и скоро домик булочника был переполнен народом.

Все хотели видеть злосчастного цирюльника, слышать его рассказ, выразить сочувствие. Но виновник торжества, полуживой от пережитых волнений, лежал на постели булочника в полубеспамятстве, и подле него находились только Каролина и Эхе да в углу комнаты плакала от радости прекрасная дочь булочника.

– Бульону ему, и здоров будет, – суетился булочник, входя в горницу, – вина стаканчик. Так, Эдуард, крепись!

Но Эдуард уже мог, улыбаясь, кивать головою и слабым голосом благодарил всех за участие.

Вдруг среди них появился Антон. Он приветливо поклонился всем и передал волю князя Теряева.

Каролина первая опомнилась.

– Передайте, что мы исполним волю князя, – сказала она.

– А ты со мной! – обратился Антон к Эхе.

– Я теперь для князя всё сделаю! – энергично ответил Эхе и стал со всеми прощаться.

Каролина, краснея, протянула ему руку.

– Мы увидимся с вами! – сказала она.

Эхе просиял и раз пятнадцать кивнул головою; потом он вдруг порывисто нагнулся, поцеловал Каролину и быстро выбежал из горницы.

Так же втроём скакали Эхе и князь с Антоном, только в седле у князя сидел ещё его сын, который, несмотря на бег коня, всю дорогу говорил без умолку. Все ужасы, пережитые им, как бы не коснулись его, и он рассказывал про мальчиков, которых видел в тёмном сарае, про скоморохов и, наконец, про добрых немцев с простотою ребёнка, передающего свои несложные впечатления.

– Мамка-то тебе как обрадуется! – говорил князь время от времени.

– А она плакала?

– Всё время!

– И мне скучно было! – вздохнул маленький Миша.

– Теперь не будет, Михайлушка! – ласково говорил ему князь, и его суровое лицо смягчилось нежной улыбкой.

Но вот князь стал приближаться к своей усадьбе.

– Едут! – заорал во всё горло Акимка, чуть не кубарем скатываясь со сторожевой башенки.

– Едут! – подхватила Наталья, вбегая в горенку княгини.

Княгиня быстро встала из-за пяльцев, но силы тут же оставили её, и она побледнев опустилась на пол.

Наталья быстро схватила в руки рукомойник и, набрав воды в рот, обрызгала ею княгиню.

– Матушка, – завопила она, – до того ли теперь? Радоваться надо! Эй, девки, берите княгинюшку, вздымайте за рученьки!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю