Текст книги "Совиные врата (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Труп Олофссона все еще лежал в главном помещении, перед разбитой рацией. Кряхтя от натуги, она протащила мертвеца через всю комнату к кладовке. На двери висел написанный от руки желтый плакат: «Гений управляет хаосом!» В нынешней ситуации это звучало как дурная шутка.

Она запихнула тело в кладовку и закрыла дверь. Хотя кровь Олофссона давно засохла, Неле все равно вытерла руки о штаны. Теперь о случившемся напоминало лишь темно-красное пятно на полу.

Завтра, когда рассветет и буря утихнет, она похоронит тело в снегу. Эта мысль вновь напомнила Неле о том нечто, что бродило снаружи вокруг станции. Что бы это ни было, Олофссон предупреждал ее об опасности, а значит, пора было проверить, надежно ли заперты все двери и окна комплекса.

В крайнем случае ей придется здесь забаррикадироваться – на несколько дней, а если понадобится, то и на недели.

Она обошла станцию, проверяя все двери, люки и окна. Заодно искала оружие или еще одну рацию. Ничего! Единственную уничтожил Олофссон.

Снаружи сумерки уже сгущались в бездонную тьму. Ветер выл без передышки и время от времени швырял в стекла плотные снежные вихри. Больше не было видно ничего.

Наконец она добралась до технического помещения, где билось сердце станции. Здесь стояли дизель-генератор и аварийный агрегат, обеспечивавшие станцию восемьюдесятью киловаттами электроэнергии.

Хотя выхлопные газы отводились наружу через систему труб, в воздухе висел маслянистый запах – как на заправке. Рядом стояли бочки с топливом. Неле постучала по ним ногой. Полные. Значит, электричества должно было хватить.

Под приборами и схемами, где была показана планировка станции, она нашла несколько выключателей наружного освещения. Неле щелкнула тумблерами, и вокруг станции один за другим зажглись фонари.

Теперь сквозь окна, в тускло-желтом свете, она видела, как мечется снег. Существо снаружи и так знало, что она здесь, внутри. Зато теперь Неле хотя бы заметит его, если оно станет красться мимо окон и, возможно, искать как проникнуть в помещение.

Пока Неле осматривала станцию и разбиралась в технике, она не заметила, как внутри похолодало. Настенный дисплей показывал чуть меньше четырнадцати градусов. По сравнению с наружным морозом здесь все еще было почти тепло, но ночью температура быстро поползет вниз.

Неле закрыла большинство внутренних дверей станции, отгородив для себя участок с кухней, умывальной и жилыми каютами команды – пространство, где могли бы разместиться шесть человек. Здесь она включила пропановый обогреватель, рассчитывая нагнать хотя бы восемнадцать градусов. Поскольку входная дверь какое-то время оставалась открытой, тепло успело выветриться.

Обессилев, она оглядела помещение. «Писать в снег запрещено», – гласила табличка рядом с туалетом. Как и на других станциях, верхний слой снега вокруг «Сибириона» использовали для получения питьевой воды.

Когда Неле прибыла сюда, она видела кран. Им снег поднимали на крышу, в воронку. Оттуда он попадал в бак объемом три кубометра, который подогревался отработанным теплом генератора. Все это представляло собой замкнутый цикл, соединенный морозостойкими водопроводными и электрическими линиями.

К счастью, прежде чем пять дней назад отправиться в Тромсё, она неделями изучала станции во льдах и прочитала в интернете все, что смогла найти о польской метеостанции Баранув и похожих объектах. Правда, именно вокруг «Сибириона» ходило больше всего мифов и легенд, в которые она, по правде говоря, вовсе не собиралась верить… до сих пор.

И тебе ничего не останется, кроме как какое-то время продержаться здесь. Великолепно!

На кухне она нашла допотопную буржуйку – универсальную печь, которая, по-видимому, служила команде запасным вариантом на случай, если генератор вдруг прикажет долго жить. Пользоваться ею Неле, впрочем, поостереглась бы: слишком велик риск отравиться угарным газом, если тяга окажется плохой или она забудет проветрить помещение и уснет.

Куда важнее были банки с продуктами на полках. Кроме того, в одном из шкафчиков обнаружилась кофеварка на спирту. Неле сварила себе большую порцию свежего кофе, щедро добавила сахара и перелила напиток в термос. Мой паек на эту ночь.

Запах обжаренных зерен, чудесный вкус и тепло, разлившееся в желудке, внесли крупицу нормальности в безумие последних часов. На миг чашка кофе даже смогла создать иллюзию, будто все в полном порядке.

Крепко обхватив термос, чтобы согреть руки, Неле вошла в кабинет доктора Ронена. Небольшая коморка без окон, чуть просторнее кают остальных членов команды. На письменном столе громоздились научные книги по физике, геометрии, математике, исследованиям излучения, генетике и множеству других областей.

Там же лежала синяя папка с кольцеобразным логотипом «Сибириона». В ней хранились текущие документы, рукописные заметки и начатый доктором Роненом годовой отчет компании. Неле пробежала листы глазами.

Из них следовало, что Ронен и Эквист входили в основной персонал станции, тогда как остальных членов команды меняли каждые полгода. В этом полугодии в Моржовой бухте работали, в частности, Нюландер, Скёрдал, Дрёя и Олофссон. На каждого она нашла краткую анкету с датой рождения, образованием, специализацией и черно-белой фотографией, похожей на копию из загранпаспорта.

Постой-ка!

За исключением Олофссона и мертвого Эквиста, которого она так и не видела, тела всех остальных – включая ее пилота – Неле обнаружила в помещениях верхней станции. Всех… кроме Нюландера.

Только теперь, глядя на анкету инженера-робототехника и его фотографию, она поняла, что нигде не натыкалась на труп Нюландера. У нее были только слова Олофссона: все, кроме них двоих, погибли. Но правда ли это? Что, если Нюландер еще жив?

Ты совсем сходишь с ума! Подумай логически. Он бы давно попытался спуститься на базовую станцию.

Она принялась рыться дальше и нашла в папке множество статистических выкладок и длинные колонки цифр, в которых ничего не понимала. Только примерно с середины начинался отчет, перечислявший достижения за прошлый год. Доктор Ронен приступил к описанию последних пополнений музейной коллекции.

Да, верно. Музей!

Она подняла голову. Именно там, как утверждали, находился тот самый спуск в подвал, ведущий под лед, – одна из легенд, с которыми Неле столкнулась во время своих поисков. Где еще могли бы храниться дневники Александра Бергера, как не там?

Она быстро сунула папку в рюкзак и, прихватив термос, отправилась искать вход в музей.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 25

Поскольку все остальное она уже обследовала, музей мог находиться только за каютами команды. И действительно, к нему вел узкий соединительный коридор рядом с генератором. Дверь была заперта, но ключ торчал в замке.

Станция оказалась устроена очень запутанно – должно быть, за годы ее не раз расширяли. Музей был одним из таких пристроенных помещений. В сущности, слово «музей» звучало слишком громко. Это был не выставочный зал, а скорее временное хранилище – без окон, чуть больше двойного гаража.

Он наверняка не предназначался для публики и, вероятно, служил главным образом для того, чтобы документировать историю шахты и показывать что-нибудь инвесторам, если те навещали станцию.

В этом мрачном помещении с непрямым освещением на постаментах теснились многочисленные стеклянные витрины и колпаки. У каждого экспоната была собственная лампа, но Неле оставила их выключенными. Из коридора падало достаточно света, чтобы ориентироваться.

Таблички на постаментах располагались в хронологическом порядке, начиная с 1911 года.

В одной из первых витрин лежала пожелтевшая черно-белая фотография Александра Бергера и Яна Хансена. Они были сняты в снегу – в капюшонах, рядом с санями и собаками. Неле уже видела другие фотографии Бергера, более ранние, где он был моложе, и они довольно точно совпадали с тем, как он сам описывал себя в дневнике.

Неле поставила термос. Сердце у нее тут же забилось быстрее. Во второй витрине лежали три старые, хрупкие книги в кожаных переплетах. Это они! Все три были разной толщины. Первая – примерно такого же размера, как ее книга, вторая почти вдвое толще, третья значительно тоньше.

Снять стеклянный верх витрины не получалось. Неле дернула его, но по нижнему внешнему краю оказались закреплены металлические пластинки, а в их отверстиях висел навесной замок. Она прижалась лицом к стеклу.

На книгах были надписи: 1912, 1914 и 1952. С ума сойти, это они!

Пальцы у Неле дрожали. Наверняка где-то здесь был ключ от этих витрин. Возможно, она сумела бы открыть замки согнутой проволокой, если бы достаточно долго ковырялась в них, но снаружи лежали сломанный снегоход, давшее течь исследовательское судно и обломки взорвавшегося вертолета. На фоне всего этого разбитая витрина уже ничего не меняла.

Она принесла с кухни чугунную сковороду, прикрыла лицо рукой и несколько раз ударила по стеклу. Ручка завибрировала в ладони. На третьем ударе витрина треснула.

Неле осторожно убрала осколки и кончиками пальцев достала книги. Когда она открыла первую в тусклом полумраке, то сразу узнала неповторимый почерк Александра Бергера.

Как и его первый дневник, этот тоже был написан по-немецки, что для нее не представляло проблемы. Кроме родного финского, она знала английский, норвежский и немецкий. Записи Бергера начинались весной 1912 года. Сердце у Неле колотилось где-то в горле.

Значит, все правда – как я и думала. Ты сдержал обещание и действительно вернулся сюда.

После того как Олофссон, последний член команды, покончил с собой, больше не осталось никого, кто мог бы объяснить ей, что обнаружили здесь Бергер, Хансен и Марит – и с чем пришлось иметь дело следующим поколениям. Но в этих книгах все должно было быть написано.

И в них же она найдет ответы на свои вопросы: что случилось с нынешней командой… связано ли это с тем существом, что бродит снаружи, и если да – можно ли его уничтожить и как именно.

Она вернулась на кухню, села рядом с пропановым обогревателем, завернувшись в одеяло, и начала читать вторую книгу, где Бергер описывал, как год спустя они приступили к исследованию шахты.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЧАСТЬ 4

ГЛАВА 26

Шахта. Весна 1912 года

Пальцы у меня окончательно закоченели. Я закрыл старый дневник и сунул его в карман. На сегодня прочитанного довольно. Последняя запись была сделана много месяцев назад, но сегодня, девятого марта, я наконец нашёл время дать волю мыслям и завести новую тетрадь.

Я стоял на ледяном плато: воротник оленьей куртки поднят, на голове шапка, на ногах крепкие сапоги, руки засунуты в карманы брюк, – и смотрел поверх отвесной скалы вниз, в Моржовую бухту. На мгновение я прикрыл глаза. Солнце грело лицо.

Какое чудесное место.

Даже здесь, наверху, до меня долетал запах солёной воды, а ветерок ласково касался кожи.

С криком над фьордом Хорнсунн пронеслась чайка и, скользнув вдоль скал, ушла к морю. Мы трое – Ян Хансен, Марит Рагнарсдоттир и я – уже знали, что от плато до моря свыше четырёхсот семидесяти метров по высоте. За минувший месяц мы расширили серпантин, ведущий с побережья наверх, до удобной тропы и разбили лагерь на Чёртовой равнине – так Хансен по-прежнему называл это место.

Этот клочок земли стал нам вторым домом. Здесь мы лишь чудом разминулись со смертью, и спасение, посланное капитаном Андерсоном, я по сей день называю вторым рождением. Особо набожным я так и не сделался – в отличие от капитана, – но всё пережитое переплавило меня в иного человека.

Когда в сентябре, по возвращении в Вену, я снова встретился с актрисой Кати Блум, перед ней стоял уже не вчерашний зелёный юнец: я сделался серьёзнее, задумчивее, к тому же отпустил бородку и усы, отчего казался старше. Недели во льдах и на борту судна, без сомнения, изменили меня. С тех пор каждый новый день я принимал как подарок.

Осень и зиму я провёл с Кати, и теперь снова настала пора расставания – на сей раз более долгого, ведь отныне я намеревался безвыездно оставаться на Шпицбергене. Решение далось нелегко, но эту жертву приходилось принести – иначе на острове мне было не сдвинуть с места ничего. И я навсегда повернулся спиной к врачебной практике отца, чтобы начать здесь иную жизнь, полную новых испытаний.

Очень скоро я понял, сколько сил это требует: дел с каждым днём прибавлялось. И, хоть я обещал писать домой регулярно и подробно, мои письма к письма Кати становились всё короче.

С тех пор как мы поставили станцию на плато, капитан Андерсон, следуя своим маршрутом из Тромсё через Восточную Гренландию и Исландию, каждые две недели заходил и в этот глухой угол. Уже послезавтра «Скагеррак» снова бросит якорь в бухте и доставит свежий провиант и вести из Вены.

Я едва мог дождаться, когда вдохну аромат надушенной бумаги Кати и прочту её строки о венском театре, кофейнях и салонах. В Вене я стал героем – так она писала: Александр Бергер, открывший таинственную шахту во льдах Арктики и снаряжающий новую экспедицию для её исследования.

Кати знала, что и на этот раз в моей группе будет женщина. Во время наших приготовлений она даже увидела Марит на снимке рядом со мной в одной из венских ежедневных газет и, несмотря на размытость кадра, успела разглядеть, как та хороша собой, – пресса окрестила её белокурым исландским ангелом. К счастью, Кати была не из тех, кто легко поддаётся ревности, – а кроме того, Хансен своим басом заверил её, что не спустит с меня глаз ни на минуту.

Писала Кати и о том, что не проходит дня, чтобы обо мне не судачили в клубах или за званым ужином. К величайшему неудовольствию моего отца, в чьих глазах я окончательно скатился до бродяги и бездельника. Но он этим не ограничивался: делал всё возможное, чтобы сорвать наше предприятие, – однако напрасно обломает зубы. Хансен, Марит и я нашли в лице Технического факультета в Вене состоятельного покровителя, который нас не подведёт.

Чайку я к тому времени уже потерял из виду. Отвернувшись от обрыва, я двинулся обратно в лагерь, где меня поджидала уйма работы.

Плотники – ватага суровых исландцев, отобранных и нанятых Марит, – ютились в больших зелёных палатках в защищённой от ветра ложбине на плато. Этих людей привёз нам капитан Андерсон. Платы они просили совсем немного, зато работали добросовестно и сноровисто, словно весь свой век только тем и занимались, что ставили крепкие, выдерживающие любую непогоду срубы. К этому дню они уже подняли с берега бо́льшую часть пиломатериалов и прочих припасов на собачьих упряжках.

Площадку для главного дома выровняли ещё месяц назад, и потому строительство шло стремительно. Передо мной станция лежала маленьким поселением. Из домиков доносился дробный стук молотков. Только что начали настилать первый пол; уже сегодня поверх него должен был лечь слой войлока, затем второй настил досок и, наконец, линолеум.

Исландцы свозили на тачках вулканический песок и обсыпа́ли им домики со всех сторон, чтобы не пробивался сквозняк и не уходило тепло. Хотя Хансен поначалу противился, я настоял на том, чтобы крышу и каждую боковую стену мы зашили досками в три слоя и проложили морской травой.

Невероятно, до чего же мало я ещё несколько недель назад знал о здешней жизни и сколько мне, вчерашнему врачу, ещё предстоит освоить.

Тем сильнее я гордился сделанным: станция выглядела внушительно – и поднималась день ото дня.

Шахтный зал – так называл его Хансен – сердце станции, располагался точно посредине здания. Вместе со всеми примыкавшими помещениями станция занимала в общей сложности более ста десяти квадратных метров. Одну комнату ещё предстояло достроить, к тому же ни двери, ни узкие оконца пока не были навешены, и стук исландских молотков далеко разносился над равниной.

Полгода назад Хансен ещё хранил скепсис, но эта картина давно переменилась. Теперь он не мог дождаться, когда снова полезет в шахту. Возня со строительством в его глазах была пустой тратой времени и денег. Разумеется, эта глубокая, бездонная пасть завораживала и нас с Марит не меньше, чем его, – но мы хотели сперва заложить прочную основу для исследований и лишь потом ступить в великую тьму.

Однако, как водится, Хансен непременно должен был оказаться первым.

Чем ближе я подходил к станции, тем громче доносилось из шахты гулкое, металлическое постукивание.

Хансен, этот безумец, работает без передышки. Не терпится ему спуститься ещё глубже. Придётся серьёзно с ним поговорить.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 27

Следующие два дня я почти не видел Хансена. На третье утро, когда я, ёрзая на коленях, укладывал последний лист линолеума, грянул выстрел. Эхо ещё несколько секунд гуляло по бухте.

Сигнал капитана Андерсона! «Скагеррак» наконец-то – с обычным своим опозданием – добрался до фьорда. Этот выстрел напомнил мне о ружейном залпе, что полгода назад спас мне жизнь.

Ян Хансен, обескровленный лихорадкой и ознобом, лежал тогда без движения рядом со мной, завёрнутый в брезент. Из последних сил мы с Марит проползли через палатку, схватили дробовик и взвели курок. Сил не хватало даже выбраться наружу или поднять ствол – и я, не раздумывая, выстрелил прямо сквозь брезентовую стену, надышался пороховым дымом и тут же провалился в беспамятство.

Очнулся я уже на носилках, на которых матросы поднимали меня в шлюпку. Я часто возвращался мыслями к тому мгновению – слишком часто, и всякий раз надеялся, что воспоминание наконец поблекнет.

На сей раз сигнал капитана Андерсона приняли наши плотники: ответили дружным залпом. Пока ружья ещё гремели, я выскочил из станции наружу – Марит и исландцы уже ждали меня. На ней были широкие штаны, рукава рубахи закатаны, волосы заплетены в длинную косу.

Мы вместе поспешили с плато к берегу. Фьорд частично сковало льдом, и несколько матросов с ружьями ушли по нему охотиться на гагар. Часом позже капитан Андерсон, его люди, исландцы и я уже хлебали крепкий бульон из дичи и с жадностью уплетали утиное мясо.

Лишь после трапезы и доброй сигары взялись разгружать стройматериалы и ящики с провиантом. Тюленьего мяса, собачьих галет и сухарей нам должно было хватить на острове ещё на две недели. В удобствах мы тоже не нуждались: сверх того доставили заказанные банки с кукурузой, масло, сухое молоко, шоколад, керосин, копчёную сельдь и уйму свинины. Вместе с дверями, окнами и прочим грузом всё это весило без малого две тонны.

Марит получила целый ворох инструкций и чертежей для постройки хижин. Бывшая картограф превратилась теперь в начальницу строительства станции. В этом, а ещё в обмерах шахты, она нашла для себя два новых испытания.

Но появилось у неё и новое увлечение. На досуге она мастерила корабли в бутылках – крошечные парусники, что выстроились на полке в её каюте. Должно быть, дело было в крови: один из её братьев был лодочным мастером, – и здесь, в долгие глухие ночи, у неё нашлось время для возни с моделями.

Под конец доктор Трэвис вручил мне пачку писем и посылку с книгами, о которых я его просил. Хорошо было снова увидеть старого британца, пусть и мельком. Едва матросы закончили выгрузку, капитан Андерсон в тот же вечер снялся с якоря – он, как всегда, отставал от расписания. Я с тоской смотрел вслед судну, которое всё уменьшалось, пока не скрылось за изгибом фьорда.

Пока матросы с упряжными собаками перевозили снаряжение и провиант из лагеря в бухте на плато, я спрятал бумаги во внутренний карман куртки. Среди них было одно особенное письмо – его я хотел вскрыть не раньше, чем окажусь в палатке. На ветру бумагу попросту разорвало бы. К тому же я остерегался выдать исландцам, что силы для работы черпаю в строках фройляйн Блум.

В глазах своих людей я был молодым, но непреклонным учёным и искателем приключений, единственным – наряду с Яном Хансеном и их соотечественницей Марит Рагнарсдоттир, – кто пережил Шпицбергенскую экспедицию. Им и в голову не приходило, что я чувствую, разворачивая розоватую бумагу верже, вдыхая аромат духов Кати Блум и видя её размашистый почерк. Это оставалось моей тайной – то, что ждало меня дома по возвращении, я не желал делить ни с кем.

Когда я добрался до плато, мужчины как раз заполняли склад. Несколько дней назад, копая в сугробе за домом, они наткнулись на крепкий ледяной свод и устроили в трёхметровом тоннеле кладовую. У северной стены ещё громоздились десятки тюков и ящиков, которые пока некуда было убрать: погреб следовало сперва расширить.

Я с удовлетворением оглядел постройку. Станция росла день ото дня и уже простирала свои отростки во все стороны. Ещё вчера поднялись стены последнего домика – теперь была готова и столярная мастерская. Наружные стены обмазали смолой и снабдили железными кольцами на случай бурана: я по собственной шкуре знал, что Чёртова равнина носит своё имя по праву.

Тот, кто думал, что здесь можно укрыться от стихии, был либо глупцом, либо горячей головой. Трое моих товарищей сложили в этой экспедиции головы. Пока я вёл проект, а Марит – стройку, никто больше не погибнет; за это я готов был дать руку на отсечение.

До сих пор всё шло гладко, и только стук, доносившийся из шахты, отзывался во мне сосущей тревогой под ложечкой. Хансен никак не мог оставить в покое скоб-трап. Когда удары наконец стихли, их сменили звуки банджо. Должно быть, его как раз поднимали наверх на страховочной верёвке.

Через несколько минут в дверном проёме показался рослый северянин, которого все по-прежнему звали «китобоем из Ростока». На нём были латаные грязные штаны на лямках и поверх – застиранная вязаная безрукавка. Через плечо висело банджо – на нём осталось всего три струны, и выглядело оно таким же побитым, как и хозяин.

После экспедиции волосы Хансена отросли и стали жёсткими, как щётка, и так же топорщились пучки жёлтых бакенбардов, придававших ему лихой вид. Должно быть, потому-то люди и уважали его больше всех. Хотя я числился техническим и научным руководителем, у Хансена была та хватка, которая зажигает мужчин. Этого мне как раз и недоставало. Не в последнюю очередь поэтому я и нуждался в его поддержке – но первые трещины уже намечались.

Китобой ковылял мне навстречу на двух костылях. Ниже левого колена ноги у него не было. Через три дня после нашего спасения доктору Трэвису пришлось ампутировать её на борту «Скагеррака» из-за тяжёлого обморожения. Хансен ни разу не попрекнул меня этим. Напротив – то и дело повторял, что обязан мне жизнью: ведь это я вырвал его на Чёртовой равнине из лап смерти.

Любого другого такая участь навсегда отвадила бы от острова – но не Хансена. Раз уж даже Марит осталась здесь, он ни за что не желал сдаваться.

– Провиант и остальной стройматериал прибыли, – сказал я.

– Слыхал. – Хансен шагнул на солнце и заслонил рукой глаза. Они всё ещё были привычны к свечному свету и темноте шахты.

Он стоял, щурясь, и казался отчего-то безучастным. На поясе с инструментом у него болтались последние железные скобы – те самые, что он собирался ещё закрепить. Поначалу он отнёсся к исследованию шахты скептически, но теперь идея спуска в её глубины завладела им как наваждение, словно бездна притягивала его к себе магнитом.

Эта перемена в Хансене сперва ускользнула от меня. Марит заметила её куда раньше, но теперь и я уже не мог закрывать на это глаза. Так дальше продолжаться не могло – следовало искать выход.

– Через две недели мы должны закончить главный корпус, – начал я. – Не хватает ещё полов и крыш, не вставлены окна и двери. Только тогда мы сможем перебраться из палаток под крышу. Ход от дровяного склада к мастерской не прокопан. Псарня тесна. И кладовую надо расширять.

Я выдержал паузу. Хансен по-прежнему смотрел мимо меня – куда-то в сторону скалы.

– Так ведь Марит тебе отменная подмога.

– Да, разумеется, но всё это нужно сделать прежде, чем мы возьмёмся за шахту, – настаивал я.

– Не для такой работы я скроен. – Он сунул один костыль под мышку и стянул с головы шерстяную шапку, чтобы помять её в руке, – он всегда так делал, когда чувствовал себя не в своей тарелке.

Я прикусил язык. Как же мне втолковать рослому, упрямому китобою, насколько срочны эти работы?

– Ян, я не против того, чтобы ты целыми днями торчал внизу и возился со своим скоб-трапом, но…

– Нашим скоб-трапом! – поправил он.

– Хорошо, с нашим. Но ты не имеешь права забирать у нас с Марит людей и гонять их в шахту. Не сейчас! Время спускаться ещё придёт. Прежде должна стоять станция, ты понимаешь? Станция должна стоять!

– Так ведь и стоит!

– Нет! – вырвалось у меня. – Слишком многого ещё не хватает. И нам нельзя мешкать – у нас всего две недели. Оскар Линдеман дал знать, что прибудет на следующем судне. Что я ему покажу? Несколько коробок без крыш да недоделанные хижины?

– Да-да, знаю – твой меценат.

– Наш меценат! – выкрикнул я.

Исландцы прервали разгрузку и обернулись на нас. В ту же секунду я пожалел, что нервы меня подвели. Я перевёл дух и продолжил уже спокойнее:

– Линдеман захочет осмотреть здесь каждый угол. Если всё будет стоять, если ему понравится увиденное и мы заслужим его доверие – со скоб-трапом будет покончено. Тогда мы получим деньги на крепкие лебёдки и подъёмные люльки.

– А если нет?

– Должно получиться! Ради бога, спускайся в шахту хоть на простой верёвке, если иначе не желаешь, – это твоя жизнь, – но оставь мне людей! Только эти две недели. После приезда Линдемана мы вместе начнём спуск.

– Незамедлительно?

– Слово даю.

Хансен кивнул. Не прибавив ни слова, он отвернулся и заковылял на костылях обратно в дом – чтобы вновь кануть в темноту шахты.

Я постарался выкинуть этот разговор из головы и пошёл к исландцам – помогать с разгрузкой.

Примечания переводчика:

Скоб-трап – вертикальная лестница из железных скоб, вмурованных в стену шахты или борт судна.

Бумага верже (фр. vergé – «полосатая») – дорогая писчая бумага ручной выделки с характерным рисунком из тонких полосок на просвет; признак изысканной корреспонденции.

Гагары (нем. Taucherenten, букв. «утки-ныряльщики») – морские птицы; в немецком оригинале использовано собирательное название ныряющих уток.

Подъёмные люльки (нем. Gondeln) – подвесные кабины для спуска людей в шахту на тросах лебёдок.

Банджо – струнный щипковый инструмент, популярный среди моряков и китобоев XIX века.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 28

Две недели спустя мы уже разобрали большую часть палаток и на рассвете перебрались в хижины. Всё утро меня не покидало смутное волнение: нам предстоял важный визит.

Ровно в полдень корабль капитана Андерсона бросил якорь в бухте. Пока люди выгружали из трюма на сани свежий провиант и научные материалы, сам Андерсон вместе с ожидаемым гостем поднялся на плато.

Оскар Линдеманн был человеком внушительной стати – на добрую голову выше меня – и вполне оправдывал свою репутацию. Недооценивать его не стоило.

В свои без малого шестьдесят он оставался старейшим инженером Технического факультета Вены. Линдеманн носил очки, серые усы закручивал на концах, а волосы пригладил помадой. До чего же неуместно при таком холоде.

И одет он был совершенно не по погоде: двубортный костюм, котелок, тонкие кожаные перчатки и щегольские лакированные ботинки, к которым после подъёма всё ещё липли снег и комья грязи. И всё же этим своим видом он представлял университет, без слов давая мне понять, как именно следует держаться в его присутствии.

В конце концов, ректорат высшей школы не только взял на себя мои долги перед издательским домом после неудачной экспедиции, но и оплатил строительство станции на нынешнем этапе. Многочисленными письмами и личной беседой мне удалось пробудить интерес ректора к этой загадочной шахте. Я сулил революционные научные открытия.

Теперь предстояло предъявить первые успехи и доказать, что общественные средства университета не растрачены впустую. Иначе новых гульденов нам больше не видать.

Я хотел пожать Линдеманну руку, но он не снял перчаток и уклонился от приветствия. Я уже собирался что-то сказать, однако осёкся: за Линдеманном, капитаном Андерсоном, доктором Трэвисом и несколькими матросами мелькнула дамская шляпка. Сердце у меня бешено заколотилось.

В волнении я шагнул в сторону – и увидел её. Она стояла чуть позади, неприметно, не произнося ни слова. Хотя Кати Блум была укутана в толстую меховую шубу, её тонкие черты и весёлые глаза излучали столько блеска и изящества, что посреди этой снежной пустыни она казалась чудесным видением.

Я хотел броситься к ней, заключить её в объятия, но Марит ткнула меня локтем в бок.

– Твой большой выход, Алекс, – прошептала она.

Я покосился на Кати, попытался заговорить, но Линдеманн опередил меня.

– Внушительный лагерь, – проворчал инженер, направляясь ко входу.

– Простите, но то, что вы здесь видите, уже давно не лагерь, – поправила его Марит; в голосе её прозвучала сдержанная гордость. – Теперь мы называем это станцией… станцией, которой на этой широте нет равных.

– Надеюсь ради вас, что это действительно так.

Наши с Кати взгляды на мгновение встретились, и следующие слова я мысленно обращал уже к ней.

– Пойдёмте внутрь, пока мы не замёрзли, – предложил я. – Там я покажу вам все помещения.

Пока один из исландских рабочих заваривал свежий кофе, мы с Марит провели гостей по станции. Швейная и столярная мастерские стояли совсем рядом с главным зданием и соединялись с ним поручнем, чтобы дорогу можно было найти даже в самый сильный буран.

После осмотра мы вошли в главный дом, к тому времени уже законченный. В центре располагался шахтный зал, а вокруг него, словно лучи, расходились остальные помещения: кухня и уборная, умывальная, спальная и общая комнаты.

Снежный тоннель связывал кухню с кладовой, где мы хранили провизию. Непосредственно к главному зданию примыкало отопительно-техническое помещение с генератором для электроснабжения. Оттуда второй тоннель вёл к отдельному складу древесины, угля, масла и дизельного топлива.

Всё это было наше царство.

За зданиями стояли две псарни для хаски, а поодаль зелёные палатки плотников всё ещё сопротивлялись ветру, хотя с сегодняшнего утра лагерь нам уже не требовался.

Эта станция, как бы удобно мы её для себя ни устроили, была не местом для женщины положения Кати Блум. И всё же она стойко следовала за нами и осматривала каждую комнату. По взглядам, которые она то и дело бросала на меня, я понимал: она гордится мной – и вместе с тем настороженно относится к Марит.

Только по лицу Линдеманна я не мог прочесть ровным счётом ничего. Редко кто умел так закрываться от собеседника. Его каменное выражение не выдавало ни одобрения, ни неудовольствия.