Текст книги "Совиные врата (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Шахта по всей длине освещена кислотостойкими лампами. Кабели проложены скрыто, мощность генераторов для работы пяти человек в гондоле удвоена.

Для более эффективного использования трехсменной работы – с нуля до восьми часов / с восьми до шестнадцати часов / с шестнадцати до нуля часов – на восемьдесят пятом километре была сооружена станция «Ойлентор I»: рабочие взрывами выбили в массивной скале платформу площадью десять квадратных метров.

Строительные работы стоили жизни одиннадцати человек, однако «Ойлентор I» введена в эксплуатацию по графику.

Пункт II – Нерешенные вопросы

Радиосвязь между станцией и самой глубокой точкой до сих пор не удалось наладить даже с помощью более мощных установок. Фрау доктор Виктория Фосс предлагает привлечь специалиста доктора Шрёдера и его техническую группу из Гёттингенского университета.

Гораздо более серьезную проблему представляет состояние здоровья строителей, переживших возведение «Ойлентора I». Начиная с семьдесят пятого километра мужчины буквально сходят с ума. Из прилагаемых статистических таблиц можно увидеть чудовищный расход человеческого материала.

С девяносто девятого километра мы спускали в гондолах только подопытных животных. Наша медицинская группа на месте под руководством доктора Райхшалля подтверждает, что кролики и морские свинки сгорают изнутри при температуре до ста двух градусов. Глубина заставляет их кровь кипеть.

В ходе одного эксперимента мы охладили подопытных животных до минус трех градусов и тем не менее зафиксировали жизненные показатели. После оттаивания до нормальной температуры они расходуют на поддержание существования неизмеримое количество энергии.

Измерительные приборы установили, что они вытягивают электричество из окружающей среды. Лампы накаливания мигают, провода перегреваются, генераторы выходят из строя. Хотя с точки зрения физики это невозможно, создается впечатление, будто на определенной длине волны они извлекают из пространства холод, чтобы охлаждать себя. Пластик вокруг них плавится.

Через несколько часов животные становятся агрессивнее, их тела разлагаются, словно пораженные стремительно распространяющейся раковой опухолью, рассеивающей по организму мертвые клетки. После многодневной борьбы за выживание они умирают от внутреннего гнилостного распада. Кролик, проведший сутки на сто первом километре, вскоре после этого оказался переполнен трупными токсинами.

Пункт III – Приложение: доказательства, фотографии, статистика

Фотографии приложения А показывают ход строительства станции «Ойлентор I». Фотографии приложения B – жизненные функции умерших строителей с почасовой динамикой. Приложение C – снимки подопытных животных до и после фазы охлаждения, а также внешние изменения с интервалом в один час. Серия опытов с животными временно прекращена.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц

1943 – секретный протокол № 187 – в рейхсканцелярию, служба Берхтесгаден, отдел психооккультных исследований, лично Герману Герингу.

Пункт I – Технический прогресс

В дополнение к станции на восемьдесят пятом километре были сооружены две новые станции: «Ойлентор II» на сто пятом километре и «Ойлентор III» на сто двадцать пятом километре, оснащенные жизненно необходимыми защитными костюмами, баллонами со сжатым воздухом и кабинами неотложной медицинской помощи. Оттуда нам до сих пор удавалось достичь глубины ста тридцати километров.

Спуск благодаря более мощной двойной генераторной системе происходит со скоростью шестнадцать километров в час, что позволяет добраться до самой глубокой точки чуть более чем за восемь часов.

Также удалось решить проблему радиосвязи. С помощью более мощной антенной системы, кабелей с двойной изоляцией и электрического высокочастотного силового аппарата, который доктор Шрёдер и его команда разработали на месте, можно поддерживать связь до глубины ста тридцати километров.

Однако передаче сильно мешает шум, а из-за пока не выясненного явления радиосигналы приходят с десятиминутной задержкой, что может быть связано с наложением мешающих теневых волн.

Пункт II – Нерешенные вопросы

Чтобы лучше и быстрее оценивать жизненные функции, мы отказались от опытов на животных и продолжили эксперименты с человеческим материалом.

Для этого сотни испытуемых из германского вермахта предоставили себя в распоряжение отечества и добровольно согласились спуститься на глубину ста тридцати километров.

Их отправляли вниз в гондоле без защитного костюма; установленная камера автоматически, с интервалом в тридцать секунд, делала фотографии на высокочувствительные пластинки. Испытуемые также были подключены к современным измерительным приборам. Ни один не пережил эксперимент. Однако нам удалось получить поразительные данные.

На глубине ста тридцати километров одежда людей разъедается, словно кислотой, кожа поражается, большая часть функций мозга уничтожается. Чем глубже гондола погружается в черную бездну, тем серьезнее повреждения. Подробности прошу смотреть в медицинских материалах доктора Райхшалля.

Начиная с глубины девяносто километров на стенах шахты все чаще проступают смутные человеческие лица. Их происхождение до сих пор не выяснено. Как отмечено в записях Александра Бергера, стилизованные отпечатки мерцают, словно рельефные изображения, выжженные в камне. Зрелище ужасающее.

Некоторые добровольцы германского вермахта утверждают, что узнали изображения своих погибших товарищей. Они отказываются продвигаться дальше в глубину. Мы закрыли эти силуэты брезентом.

Пункт III – Приложение: доказательства, фотографии, статистика

Фотографии приложений A—D фиксируют изменения, происходившие с испытуемыми, с интервалом в пять минут. После пяти часов работы батареи камер уже не выдерживали кислотной среды глубины.

Бесследное исчезновение всех испытуемых при последующем подъеме гондолы позволяет заключить, что мужчины либо столкнули друг друга в бездну, либо добровольно покончили с собой, бросившись вниз. Меры, принятые для предотвращения подобных случаев, пока не дали результата.

На фотографиях приложений E—G видно, что крепления испытуемых – как кожаные ремни, так и цепи – были разрушены. Анализ цепей, запечатленных на снимках приложений H—J, показал: металл расплавился под воздействием высокой температуры.

Фотографии приложений K—L демонстрируют лики на стенах шахты.

Пункт IV – Экскурс: арийское расовое учение

В соответствии с предложениями мюнхенского кардинала Мейенхофена, крупного идеолога арийского расового учения, мы подвергли всех немцев из второй серии испытуемых духовному «очищению», прежде чем они спустились в глубину. Однако желаемых положительных результатов пока получить не удалось.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц

1944 – секретный протокол № 213 – в рейхсканцелярию, служба Берхтесгаден, отдел психооккультных исследований, лично Герману Герингу.

Пункт I – Технический прогресс

С помощью новых, усовершенствованных защитных костюмов удалось возвести станцию «Ойлентор IV» на глубине ста сорока пяти километров. От нее мы продвинулись до отметки сто пятьдесят километров.

Пункт II – Нерешенные вопросы

Из-за уже подробно обсуждавшейся утечки сведений стало невозможно находить среди немецкого народа новых добровольцев для спуска без защитного костюма.

Во второй фазе, однако, для дальнейших экспериментов предоставили себя норвежские подневольные рабочие, которым мы пообещали свободу. Из них, впрочем, не выжил никто.

После этого, благодаря образцовому и решительному вмешательству руководителя СС Артура Либехеншеля, коменданта концентрационного лагеря Аушвиц I, в третьей фазе мы получили дополнительный человеческий материал.

На Шпицберген были откомандированы сто двадцать еврейских, польских и чешских женщин, тридцать душевнобольных, двадцать пять иезуитов, тридцать гомосексуалов, а также пятьдесят франкмасонов, марксистов и большевиков, добровольно выразивших готовность способствовать развитию исследований Германского рейха.

Как и прежде, мы закрываем лики на стенах шахты брезентом, однако чем глубже продвигаемся, тем больше их становится. Их происхождение по-прежнему остается загадкой.

Пункт III – Приложение: доказательства, фотографии, статистика

В приложении вы найдете сводку о местонахождении и физическом состоянии испытуемых на глубинах от сто двадцать пятого до сто пятидесятого километра, результаты экспериментов, а также подробное описание их гибели. Прошу обратить внимание на фотографии конечностей и внутренних органов испытуемых в приложениях K—M.

Ниже приводится обзор наиболее подробно задокументированных на данный момент рубежей:

Начиная со 125-го километра растворяется одежда.

Начиная со 130-го километра растворяются простые защитные плащи.

Начиная со 135-го километра меняются человеческие голоса. Горло наполняется черной водой, поднимающейся из желудка.

Начиная со 140-го километра выпадают волосы.

Начиная со 145-го километра растворяются ногти. Зрачки испаряются. Люди кричат так, словно их режут.

Начиная со 150-го километра конечности распадаются на части.

Пункт IV – Экскурс: арийское расовое учение

Кардинал Мейенхофен с помощью своей римско-католически обоснованной арийской теории намеревался доказать, что хороший, чистый арийский человеческий материал способен дольше и более стойко противостоять тяготам глубины, чем низкосортный еврейский человеческий материал.

Однако, даже если попытаться приукрасить имеющиеся данные, картина складывается прямо противоположная. Низкосортный экспериментальный материал оказывается значительно устойчивее арийской контрольной группы. Это побудило кардинала Мейенхофена выдвинуть совершенно новую гипотезу.

Непосредственно вдохновило его недавнее высказывание нашего уважаемого фюрера:

– Господа, что же за безбожный ад должен находиться там, внизу, если он пожирает этих несчастных свиней?

С недавних пор Мейенхофен убежден, что в конце шахты располагается область, подобная аду. Место, где зараженные скверной евреи, душевнобольные, заблудшие гомосексуалы, предавшиеся содомитскому греху, а также политические противники, не желающие признавать власть Третьего рейха, могут дольше оставаться невредимыми и влачить свое существование.

Доказательства кардинала Мейенхофена кажутся неопровержимыми. Зло притягивает зло.

Мы лихорадочно работаем над соответствующей доказательной базой, которая должна безупречно показать одно: если нам удастся найти неопровержимое подтверждение существования ада, значит, от обратного, должен существовать и Бог. Тем самым впервые в истории можно было бы доказать существование рая.

В связи с этим Ватикан уже объявил о готовности оказать нашим исследованиям финансовую поддержку, если Третий рейх согласится провозгласить шахту нечестивой реликвией.

Арийско-еврейское расхождение в вопросе устойчивости на данный момент является нашим самым веским аргументом в пользу этой теории.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц

1945 – секретный протокол № 241 – в рейхсканцелярию, служба Берхтесгаден, отдел психооккультных исследований, лично Герману Герингу.

Пункт I – Технический прогресс

Начиная с глубины ста шестидесяти километров дальнейшее продвижение людей в шахту стало невозможным – даже в лучших костюмах радиационной защиты. Подобно зоне фон Хансена на глубине семидесяти километров, здесь, по-видимому, начинается зона нового типа. Мы называем ее зоной Цатлов – Мёбиуса, по именам руководителей нашей научной группы: Кассандры, баронессы фон Цатлов, и доктора Франца Мёбиуса.

Пункт II – Нерешенные вопросы

Проблему задержки радиосвязи до сих пор решить не удалось. С каждым последующим километром передача запаздывает еще на пять минут. С глубины ста шестидесяти километров радиограмма доходит до станции уже за два часа сорок минут.

Передачу сопровождают атмосферные шумы, треск и наложение частот, что делает разговор почти невозможным.

Последним до нас дошел один-единственный заблудившийся радиосигнал со сто шестьдесят первого километра, однако из-за задержки и волновых наложений его уже невозможно было однозначно привязать ко времени.

Восстановленную нашими техниками запись прошу прослушать на прилагаемой магнитофонной катушке. Чешский текст в немецком переводе звучит так:

– …моя плоть растворяется… отваливается от локтя… что-то прожигает мое тело насквозь… я горю!

Пункт III – Приложение: доказательства, фотографии, статистика

Фотографии приложений A и B подтверждают разрушение костюмов радиационной защиты. Приложения C—F фиксируют симптомы испытуемых: кровотечение из ушей и носа, мочеиспускание, проступающие под кожей вены, изменения глазных яблок, опорожнение кишечника, потерю волос и ногтей, распад всей плоти.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц

Читая протоколы, Неле однажды пришлось согнуться в углу каморки: ее рвало до тех пор, пока из нее не стала выходить одна желчь. Из равновесия ее выбил не только вид зернистых черно-белых копий с истощенными испытуемыми, но прежде всего холодный, невыносимый язык, которым Дёниц составлял свои отчеты.

Но страшнее всего было то, что не один Дёниц – сотни, если не тысячи, а может быть, даже миллионы людей в то время думали точно так же, как он. Расовое безумие безжалостно обрекало людей на невыносимые страдания.

Местами Неле казалось, что Дёниц даже гордился всем тем, что устроил здесь, на севере, под террором свастики.

Неле вытерла рот, жадно вдохнула и лишь мельком взглянула на последний протокол, датированный маем 1945 года. За три дня до капитуляции гитлеровской Германии немцы взорвали станцию и завалили вход в шахту.

Подобно тому как перед приходом союзников немцы пытались быстро ликвидировать концентрационные лагеря, здесь они тоже постарались скрыть все следы.

И им это удалось.

Мир так никогда и не узнал об этих злодеяниях. Возможно, Неле держала в дрожащих руках последние доказательства.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 66

Когда Неле это осознала, она в отчаянии судорожно глотнула воздух. После физических опытов Бергера и Према исследование шахты снова внезапно оборвалось – на этот раз на глубине ста шестидесяти километров. После этих жутких протоколов невозможно было поверить, что в двадцать первом веке найдётся компания, которая, пережив все эти ужасы, всё ещё захочет продолжать работу над столь смертельно опасными вещами.

Неле уже сомневалась в здравом рассудке людей – похоже, они ничему не учились у прошлого, – и всё же чувствовала, как её саму захватывает тёмное, почти болезненное любопытство. Насколько глубоко успела проникнуть последняя команда «Сибириона»? И что, чёрт возьми, они обнаружили там, внизу?

Это сооружение, как Прем называл шахту, ведь должно же было когда-нибудь закончиться. Но когда? И где? И у него должен был быть смысл. Но какой?

Тут она вспомнила о свежем отчёте из кабинета доктора Ронена. Выпила глоток воды, смыла отвратительный привкус во рту и вытащила документы из рюкзака.

Она торопливо пробежала глазами записи Ронена. «Сибирион» ежегодно терпел колоссальные убытки. Только на исследования и разработки уходило свыше ста семидесяти пяти миллионов евро в год. Этот безумный проект финансировали совместно норвежцы, шведы и немцы.

В середине года последовал удар. Уже тогда произошёл первый трагический несчастный случай – во время плановой технической проверки электрических кабелей.

У Неле перехватило дыхание.

На глубине шестисот семидесяти трёх километров.

К отчёту о происшествии прилагалось медицинское заключение. Оно касалось тела сотрудницы технической службы, уже пять дней как мёртвой, – предшественницы Нюландер, Нины Хедлунд.

К её гибели привёл пористый участок пластиковой прокладки в шлеме. Сначала неисправность вообще не распознали. Кровяные тельца распадались, гемоглобин высвобождался, из-за чего кожа приобрела желтоватый оттенок. Эритроциты уже не переносили кислород. За считаные часы картина крови стала такой, какая бывает у трупа, пролежавшего несколько дней.

Несколько дней назад заболел Эквист.

По-видимому, с ним случилось нечто похожее. На этот раз – на глубине семисот тридцати четырёх километров, но беду заметили вовремя. По крайней мере, сначала экипаж так думал.

Неле подняла глаза и уставилась в потолок. Значит, вот почему команда запросила гематолога. Теперь она была уверена: доктор Свейя Левандова – даже если бы прибыла на место вовремя – уже не смогла бы помочь специалисту по ионосфере.

Олофссон оказался прав. Эта шахта была сплошным проклятием. Она несла только смерть и погибель и никогда не раскроет своей тайны. Теперь Неле в этом не сомневалась.

Она взялась за оставшуюся часть отчёта. Речь шла о лазерных точках, радиосигналах, магнитных волнах, радио-, микро– и терагерцовых волнах, об инфракрасном, ультрафиолетовом, рентгеновском и гамма-излучении, которые без устали посылали в глубину. Весь электромагнитный спектр.

Далее говорилось о современных защитных костюмах с автоматическим выравниванием давления, дыхательных аппаратах и усовершенствованных функциях шлемов. О специальных камерах, разработанных потому, что из-за мешающих магнитных полей там, внизу, прямая видео– или аудиопередача была невозможна. Размытые записи приходилось неделями кропотливо восстанавливать с помощью сложных компьютерных программ.

К тому времени гондола уже неслась в земные недра со скоростью чуть больше ста километров в час, как скоростной лифт. Несмотря на многие миллионы евро, вложенные в исследования, конца шахты они по-прежнему не достигли.

Теперь радиоуправляемые роботы, использовавшие технологии NASA, продолжали прокладывать рельсовый путь. За последние три года в особенно удачные месяцы команда проходила гигантские двадцать пять километров… и всё продолжалось… всё глубже. Конца не было видно. А диаметр по-прежнему составлял ровно 3,14 метра.

Кроме того, из отчёта следовало, что на стене обнаружили несколько сотен стилизованных силуэтов. Соответствующие фотографии восстановили с помощью компьютерных программ, и на них – при некоторой доле воображения – действительно проступали искажённые человеческие лица, будто сплавившиеся друг с другом под воздействием нестерпимого жара.

С годами они меняли не только форму, но и место появления. Объяснения этому по-прежнему не находилось.

Последний раз экипаж со своей лифтовой системой добрался до невероятной глубины – девятисот шестидесяти восьми километров. Неле быстро прикинула: это почти шестая часть радиуса Земли.

И тут она наткнулась на проблему, которой доктор Ронен занимался в последнее время. Начиная с девятьсот шестьдесят пятого километра и без того высокая кислотность воздуха удваивалась с каждым новым километром.

Сначала рельсовую систему можно было продолжать строить только из специального сплава, но на девятьсот шестьдесят шестом километре тот должен был быть уже вдвое прочнее, на следующем – вчетверо, ещё через километр – в восемь раз. С девятьсот шестьдесят девятого километра сплаву теоретически требовалась шестнадцатикратная устойчивость.

Это было проклятие экспоненциального роста, но на свете не существовало материала, способного выдерживать такое воздействие дольше часа.

По спине Неле пробежал холодок. Учёные достигли максимальной глубины, доступной человеку. После зоны Цатлов – Мёбиуса на глубине ста шестидесяти километров это был следующий барьер – на этот раз непреодолимый. Зона «Сибириона», как назвал её доктор Ронен.

Кристиансон и Нюландер должны были побывать там, внизу.

Или даже ещё глубже.

И снова она задалась вопросом: почему две нейтральные страны, Норвегия и Швеция, в сотрудничестве с Германией занимались опасными исследованиями излучения, экспериментировали с кислотностью и магнитными волнами? Да ещё с такими головокружительными бюджетами! Неле понимала: ничем хорошим это закончиться не могло. Даже в далёком будущем.

Хотя за последние дни всё, казалось, временно завершилось, она должна была сделать так, чтобы мир об этом узнал. Об опытах Бергера, о записях нацистов и о тайных исследованиях «Сибириона». Но как?

Ты должна выбраться отсюда живой!

Тем временем её взбунтовавшийся желудок более или менее успокоился. Она даже снова почувствовала голод и открыла банку персиков. Чтобы не переусердствовать, для начала съела только половинку и выпила сок.

Потом снова посмотрела в иллюминатор – и отпрянула.

Над берегом тянулась оранжевая полоса.

Пожар!

Пока она углублялась в протоколы, Нюландер, должно быть, нашёл возможность навлечь на этот клочок земли новые беды. Ведь на станции огонь наверняка не вспыхнул сам собой – Нюландер должен был её поджечь.

Пламя вырывалось из окон на несколько метров вверх и вздымало чёрное облако дыма, которое ветер разрывал во все стороны. Если бы Неле не нашла выхода, теперь она уж точно погибла бы в музее.

Но, возможно, её бегство оказалось недолгим – всего лишь отсрочкой, едва заслуживающей упоминания. Потому что, если Нюландер вздумает поджечь ещё и «Скёльдпадду», шансы Неле выжить станут совсем ничтожными.

Впрочем, перед лицом того, что она узнала за последние часы, собственная жизнь уже не казалась ей такой уж важной. Гораздо важнее было, чтобы эти документы пережили уничтожение станции в Моржовой бухте. Они ни за что не должны были погибнуть.

Она торопливо вытащила из рюкзака дневники Бергера. Ей нужно было спрятать и эти книги, и протоколы нацистов, и бумаги из кабинета доктора Ронена в таком месте, где их позже смогут найти.

Эти записи были ключом ко всему. Всё началось с открытия Александра Бергера. Она никогда бы не подумала, что в словах венского врача или в письме её прапрабабки действительно может быть больше чем крупица правды, – но многое Неле видела собственными глазами. Значит, напрашивался единственный вывод: всё, о чём она читала, существовало на самом деле.

Это должно было быть правдой.

Она нашла высокий жестяной контейнер, вытряхнула из него марлевые бинты и туалетные принадлежности и запихнула внутрь книги, папки и документы. При себе оставила только последний дневник Бергера. В нём было всего несколько страниц.

Перед лицом надвигающегося огня, бушевавшего снаружи, она начала читать.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЧАСТЬ 12

ГЛАВА 67

Пророчество. Зима 1952 года

Я помню это так ясно, будто всё произошло вчера. Приказ о призыве в императорско-королевские войска я прочёл, возвращаясь с острова домой на «Скагерраке». Потом разразилась Первая мировая война.

Годы ужаса низвергли привычный нам мир в хаос, после которого уже ничто не стало прежним. Голодное послевоенное лихолетье оказалось едва ли не страшнее самой войны. А то, что пришло затем, – Вторая мировая, – превзошло ужасом всё, что случалось прежде. Но я не стану забегать вперёд и расскажу по порядку.

Через пять дней после возвращения в Вену меня призвали на военную службу. Из-за онемевшей руки на фронт меня не отправили, а определили в тыл – и, благодаря медицинскому образованию, в полевой лазарет.

Уже несколько недель спустя рука начала отмирать. Врачи терялись в догадках, даже вызвали специалиста. В конце концов после ампутации под плечом остался лишь бесполезный тёмный обрубок, похожий на ветвь обугленного дерева, в которое ударила молния. Он не болел, но стал совершенно бесчувственным и ни на что не годным.

Из-за войны расследования событий на Шпицбергене так и не провели. Работы остановили навсегда, документы исчезли, и осталось одно – страшные воспоминания о множестве погибших и о гибели станции.

Хотя, разумеется, это не могло быть правдой, меня не покидало смутное ощущение, будто, исследуя шахту, мы выпустили на волю нечто злое – и в Первой мировой войне это зло достигло своей вершины.

Отец погиб на войне, но его врачебную практику я всё равно не перенял, а открыл собственную, небольшую, в венском Дёблинге. Стал детским врачом. Маленькие пациенты называли меня одноруким дядей, который всегда раздаёт сладости. Жизнь изменила меня, но я научился с этим жить.

Я так и не рассказал Катарине о той ночи с Лиисой. Бог свидетель – я собирался, но война, моё увечье и жалкие голодные годы после неё принесли нам горе и заботы иного рода.

У нас с Катариной родились двое здоровых детей – девочка и мальчик, – но после появления на свет третьего ребёнка она умерла от родильной горячки. Через неделю умер и младенец. Они похоронены на Венском центральном кладбище, неподалёку от Бетховена, Шуберта и Брамса. По крайней мере, это я ещё смог для неё устроить: театр и музыка всегда были великой страстью Катарины.

Тогда мне казалось, что мы с Катариной были прокляты – из-за нашего пребывания на острове, из-за моих исследований и тех страшных переживаний, которые я долгие годы тщетно пытался вытеснить из памяти. Неужели с остальными случилось то же самое?

Эта мысль и подтолкнула меня – уже вдовца – летом 1931 года, через тринадцать лет после окончания войны, попытаться разыскать Марит и Лиису.

Проследить путь Марит оказалось проще. В последний раз я видел её на побережье Исландии, где мы – она всё ещё ослабленная ранами, я совершенно сбитый с толку новой встречей с Кристиансоном – лишь коротко простились.

Как я узнал теперь, Марит осталась в Исландии. Много лет она прожила на побережье, в деревне неподалёку от Рейкьявика, где жили и её братья со своими семьями. В общинном управлении Рейкьявика я выяснил, что она с немалым успехом проектировала и собственноручно строила как свайные дома, так и плавучие жилища.

У неё было столько талантов, и один из них теперь позволял ей создавать настоящие лодки, а не кораблики в бутылках.

Кроме того, я услышал, что она вышла замуж за пожилого мужчину, библиотекаря из Рейкьявика. Детей у них не было. Марит умерла рано, не дожив и до тридцати девяти: во время рыбалки, выйдя на вёсельной лодке. Она ушла из жизни так же полной приключений, как и жила.

Я посетил её могилу в Рейкьявике и недолго поговорил с младшим братом Марит – тем, кто из всей семьи был ей ближе прочих. Тем самым братом, который стал архитектором. Он пригласил меня к себе домой и подарил фотографию Марит, тонкую тетрадь-дневник и один из её корабликов в бутылке: миниатюрную модель «Скагеррака» в пустой ромовой бутылке, сделанную ею незадолго до смерти.

После этого мой путь снова лежал в Вену. По дороге домой, в поезде, я читал дневник Марит и узнал, что она долгие годы поддерживала связь с Лиисой. Две женщины много лет переписывались, и так я наконец напал на след Лиисы.

Я узнал, что Лииса была беременна – уже тогда, когда в 1914 году покидала остров вместе со мной. В ту же минуту я понял: отцом её ребёнка мог быть только я.

Я сразу попытался найти её и связаться с ней. Как мне стало известно, сперва она жила в Мальмё, затем в норвежском Хаммерфесте, потом долгие годы на острове Готланд, а позднее снова на родине, в Финляндии, неподалёку от Хельсинки.

Я видел Лиису ещё только один раз – в 1934 году в Хельсинки. Она руководила приютом для одиноких матерей и попутно писала книги. Она показала мне фотографии своей дочери. Девушку звали Финья; фамилия у неё была Туюнен, как у матери, и выросла она красивой, умной женщиной.

Финья вышла замуж уже в девятнадцать и теперь сама ждала ребёнка. Моего будущего внука – или внучку. Как странно это звучало.

После того как Лииса показала мне приют, мы снова стали прощаться. Для меня это была неловкая минута. Я хотел предложить ей деньги, но едва сунул руку в карман, как она положила ладонь мне на руку.

– Всё хорошо, – сказала она так, словно точно знала, что я собираюсь сделать, и от этого мне стало мучительно стыдно.

Она пристально посмотрела на меня.

– Я сказала тебе это ещё тогда, Александер, и повторю теперь. Ты хороший человек. Та ночь с тобой была прекрасной, и я ни о чём не жалею. У меня есть чудесная дочь, которая любит меня больше всего на свете, а скоро будет и внук. Пока всё говорит за то, что ребёнок родится здоровым и крепким. Если это будет мальчик, его назовут Янисом.

– Я рад. – Я улыбнулся. – У тебя всё хорошо?

Она кивнула.

– А у неё?

Лииса снова кивнула, потом тоже улыбнулась.

– У Финьи хороший муж. И я счастлива. У меня есть женщина, знаешь. Мы вместе уже много лет.

Я вспомнил насилие, которое Лииса пережила от своего деда, и тогда понял. Возможно, та ночь на Шпицбергене стала для неё своего рода исцелением – способом преодолеть страшную травму, встретившись со страхом лицом к лицу и пережив его заново. Это звучало жестоко, но, по-видимому, помогло.

После крепкого, сердечного объятия мы простились, и я снова уехал в Вену.

Несколько лет спустя, в начале 1938-го, я отправил Финье Туюнен по почте свой первый дневник – тот, где рассказывалось о неудачной экспедиции на Шпицберген и об открытии шахты. Она так и не поблагодарила меня, но это не важно.

Быть может, однажды ей захотелось прочесть его и узнать, кем на самом деле был её отец и какая мечта увлекла его на Крайний Север, где он в конце концов встретил её мать.

Оглядываясь назад, я жалею, что не отправил ей все дневники: всего несколько недель спустя, в марте 1938 года, всё изменилось. Немцы вошли в Австрию, и остальные мои записи достались нацистам.

В то время я ещё думал, что исследование шахты и все связанные с ней работы остановлены навсегда. По крайней мере, надеялся на это. Но вместо того чтобы сжечь мои дневники, как нацисты поступили со столь многими другими книгами, они их прочли.

По-видимому, некий Эрих Шуман получил их в руки. Он был физиком и возглавлял исследовательский отдел в Управлении вооружений сухопутных войск, где разрабатывал оружие для нацистов. Некий Гюнтер Риттер фон Дёниц был его ревностным учеником. Именно через него фюрер, должно быть, и узнал о книгах – иначе я не могу этого объяснить.

Ведь в августе 1941 года немцы высадились на западном побережье Шпицбергена и построили там метеостанцию Банзё. Осенью того же года они уже возводили вторую станцию, Кноспе, также на западном побережье.

В 1942 году последовали новые попытки полностью взять остров под контроль, а в 1943-м – последняя операция. Принимая британскую радиостанцию, я узнал, что соединение линкоров германского военно-морского флота атаковало Шпицберген и уничтожило норвежские угледобывающие объекты.

Так называемый Метеорологический отряд занял остров и построил станцию Нуссбаум. Почему Гитлер так рвался завоевать этот мрачный, холодный остров? Мне казалось, я знаю ответ.

Уже в 1940 году, если верить слухам, нацисты предприняли первые попытки исследовать шахту. Многое, конечно, так и оставалось молвой, но я слышал, как в Гамбурге они грузили тонны строительных материалов и научного оборудования на большие грузовые суда и отправляли их на север. Целые конвои контейнеровозов уходили к полярным широтам.