Текст книги "Совиные врата (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Внутри лежали отдельные пожелтевшие листы, похожие на пергамент. Машинописные отчеты и протоколы.

О боже, этому архиву больше шестидесяти лет.

На внутренней стороне пятнистой обложки красовалась свастика. Неле пробрала дрожь. Ниже курсивным готическим шрифтом было напечатано: «Рейхсминистерство физики и экспериментальных исследований».

Записи были на немецком и относились к 1943 году. К тому самому году, что и письмо прапрабабушки Лиисы.

Совпадение?

Неле понадобилось время, чтобы понять, о чем шла речь в папках. Это была подборка отчетов о работе, подписанных неким Гюнтером Риттером фон Дёницем. Жестяные коробки с кинопленками, стоявшие рядом, были помечены соответствующими годами: 1939–1945.

Очевидно, эти материалы были слишком взрывоопасны, чтобы выставлять их наверху, в музее. Такой темной эпохой никто не стал бы гордиться. Что бы ни исследовали нацисты, документы из этого архива могли служить разве что предостережением.

Парадоксальным образом, однако, никого они не предостерегли от дальнейшего изучения шахты – о чем свидетельствовало участие людей из «Сибириона».

Но общественность должна узнать, что здесь происходило. И что происходит до сих пор.

Она хотела собрать несколько папок и унести наверх, но в этот миг лампочка лопнула с глухим хлопком. Нить накала коротко вспыхнула – и стало темно. Тысячелетний рейх. Что-то недолго продержался.

Неле зажала несколько томов под мышкой и уже собиралась подниматься по лестнице, когда почувствовала на щеке холодное дуновение. Здесь, внизу?

Она повернула голову. И правда. Поставив том обратно на стеллаж, Неле на ощупь двинулась в темноте мимо рядов стульев к другой стороне помещения. Холодный сквозняк на лице усиливался. Где-то здесь, внизу, должно быть отверстие.

Наконец она добралась до конца комнаты и ударилась ногой о стойку с экраном. За ним стену закрывал занавес. Неле провела рукой по грубой ткани, потянула и поняла, что занавес ходит по карнизу. Из-за него хлынул холод.

В полумраке, на уровне глаз, она увидела стекло. Окно. Оно походило на узкую фрамугу; сбоку даже имелась ручка. Уплотнение было плохим: холод просачивался сквозь пористую резину оконной рамы.

Но куда могло выходить окно здесь, внизу? Куда оно должно было открываться? В скальную стену?

И тут Неле поняла, что перед ней. Световой колодец – как в подвалах старых домов. Шахта вела вверх. Либо она служила для дневного света, либо была предназначена для притока воздуха. В любом случае конструкция выглядела старомодной – под стать папкам из сороковых годов.

Неле снова задернула занавес. Через этот световой колодец, дыру в полу и оставшееся без тяжелого деревянного постамента место – постамента, который теперь подпирал входную дверь музея, – холод мог беспрепятственно подниматься из глубины.

Музей быстро остынет, и очень скоро наверху будет такой же минус, как здесь.

Твое положение лучше не стало.

Она на ощупь вернулась к стеллажу, наугад вытащила из ячейки горсть папок с протоколами и зажала их под мышкой. Затем, уже одной рукой, поднялась по лестнице обратно наверх.

В музее было заметно теплее. Пока. Но холод и здесь будет расползаться медленно и неумолимо.

Хотя было уже больше часа ночи, о сне не могло быть и речи. Только не с этой тварью, находившейся на станции. Неле не сняла парку, забилась с рюкзаком в угол за витриной – туда, где рассеянный свет был еще ярче всего, – и вытащила следующий дневник Бергера.

При виде банок с ананасами, грушами и гуляшом, которые она в спешке набрала на кухне, Неле с досадой осознала: консервный нож она не взяла. Идиотка.

Позже она попробует вскрыть одну из банок хлебным ножом. Но сперва ей хотелось читать дальше. Следующая тетрадь Бергера начиналась летом 1914 года, через два года после начала его исследований.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЧАСТЬ 6

ГЛАВА 40

Спуск. Июль 1914

Шла четвёртая неделя июля 1914 года. Я стоял на носу шхуны и смотрел на ровное, сверкающее море. «Скагеррак» за это время состарилась ещё на два года. Теперь она стала похожа на обветшалую даму, которой давно пора было встать на ремонт в Тромсё, но у норвежцев не было денег – как, впрочем, и у всех прочих наций.

Седой, угрюмый Андерсон по-прежнему оставался её капитаном, однако из старой команды на борту уцелели только ледовый лоцман да провиантмейстер. Остальные нанялись на русские китобойцы, где платили больше.

По рассказам, доктор Трэвис, некогда спасший жизнь Хансену, Марит и мне, несколько недель назад умер – здесь же, на борту «Скагеррак». Говорили, он страдал неоперабельной опухолью мозга. Судовой врач никогда не был сухопутной крысой и умер так, как всегда хотел: на просоленных корабельных досках, посреди бури.

Среди оставшегося после него имущества оказался ящик с книгами. Трэвис завещал его мне, и во время перехода я вскрыл ящик и перебрал содержимое. В основном там была специальная медицинская литература, от которой мне было мало проку.

Однако я обнаружил одну чрезвычайно любопытную книгу баронессы Роберты де Сикка – той самой, чью «Мифологику» доктор Трэвис когда-то мне подарил. Этот том назывался «Мифологика II». Продолжение оказалось крупнее, вдвое толще первой книги и было издано баронессой в 1851 году, за год до её смерти. Часть я успел прочесть за время плавания, но бросил, наткнувшись на несколько тревожных мест.

Теперь, когда шхуна достигла берегов Шпицбергена, тускло мерцавшее над горами солнце приветствовало меня в краю фьордов. Прошёл год с тех пор, как я в последний раз ступал на станцию и прощался с Хансеном, Марит, Премом и остальными, чтобы руководить исследованием из дома.

К тому времени суда стали приходить раз в неделю. Из регулярных писем Марит я знал, что происходило на острове в моё отсутствие. Станция разрослась как никогда, но и задача, с которой приходилось справляться команде, стала куда серьёзнее. Работы людям хватало.

В исследовании шахты они добились огромных успехов – во всяком случае, в техническом отношении. Но вот уже пять недель от Марит не приходило ни строчки. Что-то должно было случиться. Впрочем, даже если бы почта продолжала идти, я всё равно приехал бы, потому что вопрос стоял иначе: долго ли ещё всё это сможет продолжаться благополучно?

Политическая обстановка в Австро-Венгрии была критической, но, как уверяли, всё ещё достаточно устойчивой, чтобы нам не пришлось сворачивать проект. Со стороны группы инвесторов причин для тревоги тоже не имелось. За последние месяцы я посетил все предприятия, добиваясь утверждения бюджета на будущий год. Финансовая группа тем временем разрослась в запутанную сеть фирм.

Помимо Технического факультета в Вене, к нашим вкладчикам относились Берлинские моторные заводы, а с недавнего времени также Физический институт в Лейпциге, завод зубчатых передач «Гогенцоллер», «Фабер-Электротехника» и крупное предприятие, производившее локомотивы и рельсовое оборудование. Наконец к проекту присоединилась и фирма старшего брата Яна Хансена.

Поначалу китобой противился этому: он не желал иметь дела со своим властным братом. Однако предприятие Карла Фридриха фон Хансена входило в число самых сильных инвесторов, а мы отчаянно нуждались в каждой монете. Так или иначе, я ехал на Шпицберген, чтобы лично передать решение правления. Все владельцы стояли за нами – и их приказ был краток: продолжать.

С тех пор как два года назад Готфрид Прем возглавил проект и мы с помощью электромоторов, стальных лебёдок и гондолы с защитной дугой преодолели первые шесть километров шахты, произошло многое. Из-за возрастающей нагрузки прежний генератор уже не мог вырабатывать достаточно тока.

К тому же длинные кабели, начиная с определённой глубины, превратились в настоящую беду. Они становились всё ненадёжнее, легко перегибались или выскакивали из соединений, так что работа часто останавливалась. Кроме того, люди в гондоле всё время зависели от электрогенератора на поверхности: с платформы они не могли управлять ходом самостоятельно.

Поэтому мы остановились на новом решении, с помощью которого надеялись наконец одолеть шахту. Система была проста, но эффективна и напоминала зубчатую железную дорогу. Поскольку шахта имела точные размеры, клеть могла уходить в глубину по рельсовому пути, закреплённому в скале.

Вниз она двигалась без мотора, одной лишь силой тяжести, которую мы обратили себе на пользу. Нужную скорость обеспечивала управляемая вручную передача: с её помощью можно было тормозить. Но стоило запустить дизельный генератор, установленный на платформе гондолы, как зубчатые колёса начинали вращаться в обратную сторону, и гондола поднималась вверх по рельсовому пути.

Таким образом, топливо требовалось нам только для подъёма. Разумеется, оставалась привычная проблема выхлопных газов, однако ядовитые испарения были тяжелее воздуха, и нисходящий поток уносил их вниз. Тем не менее ради безопасности мы разместили в разных контрольных точках баллоны со сжатым воздухом и дыхательные маски, хотя до сих пор ни разу не пришлось ими воспользоваться.

С помощью этой техники мы к настоящему времени достигли глубины в шестьдесят четыре километра – почти в шесть раз больше, чем глубочайшая точка моря, Марианская впадина. Теперь в клети по рельсовому пути могли одновременно отправляться в недра земли до трёх человек. Излишне говорить, что конца шахты мы по-прежнему не достигли.

Я уже давно спрашивал себя, доберёмся ли мы вообще когда-нибудь донизу… и доберётся ли туда человек вообще когда-нибудь.

В остальном ничего примечательного не происходило. Твёрдые, как камень, скальные стены всё так же покрывала тончайшая чёрная плёнка, а диаметр по-прежнему составлял ровно три целых четырнадцать сотых метра – иначе сама идея с рельсовым путём попросту не сработала бы. Температура также держалась чуть ниже десяти градусов и не повышалась.

Последние совиные гнёзда, притом огромных размеров, мы обнаружили на глубине пятидесяти километров; после этого исчезли и они. Всё это я знал из сообщений Марит. Странным образом в последних письмах, которые с каждым разом становились всё короче, она уже ничего не писала о глубине.

Вероятно, на станции не случилось ничего достойного упоминания, или же Марит была слишком занята, чтобы составлять подробные отчёты. В конце концов, она никогда не отличалась многословием. Так или иначе, я надеялся вскоре выяснить причину её молчания.

Пока корабль входил в Хорнсунн-фьорд, я спрашивал себя: каково это будет – снова заглянуть в шахту, почувствовать воздушную тягу и вдохнуть запах серы? Последний год я занимался главным образом организационными делами: их становилось всё больше, и они грозили утопить меня в бумажной волоките. В гондолу я уже давно не ступал. Эта работа оставалась за Премом, Хансеном, Марит и шахтёрами.

Кроме того, я консультировался у венского врача доктора Вебера, специалиста и коллеги моего отца. Он обнаружил у меня сердечный недуг. По-видимому, одна из камер сердца была деформирована и уже не могла работать в полную силу. Я чувствовал это всякий раз, когда поднимался по лестнице или наклонялся, чтобы завязать шнурки.

Вероятно, порок был врождённым: мой дед, который в детстве рассказывал мне о походах фризских моряков к Северному полюсу, умер от такой же болезни в пятьдесят девять лет. С другой стороны, сердечное расстройство могло быть вызвано и душевным напряжением моих прежних спусков в шахту: чем глубже я проникал вниз, тем тяжелее они мне давались. Однако, чтобы не прослыть трусом, я утаил от врача приступы клаустрофобии.

Как нельзя кстати пришла мне тогда так называемая конторская рутина, без которой тоже было не обойтись: разбирать протоколы, отвечать на письменные запросы, вместе с правлением разрабатывать новые планы, составлять сметы, заключать договоры с группой инвесторов или вести обычные беседы с землепроходцами – так Прем называл норвежских шахтёров.

Время, когда строительством руководили хорошо оплачиваемые немецкие инженеры, давно миновало. Денег не хватало, и теперь отряд состоял из закалённых мужчин, достаточно безумных, чтобы за кусок хлеба спускаться в гондоле в головокружительную глубину и рисковать жизнью.

Многое можно было уладить только из Вены, Берлина, Лейпцига или Тромсё, поэтому целый год я держался вдали от острова. Вечерами я обычно заползал в постель смертельно усталым, не находя сил ещё раз перечитать письма Хансена или поцеловать Кати на ночь. Из-за всей этой работы я не мог даже насладиться недавним супружеским счастьем. Но я знал: однажды придут и другие времена.

Крик чайки вырвал меня из мыслей. Я поднял голову. Матросы уже убирали парус. При виде высоких утёсов сердце забилось быстрее. Издали я различал бухту и флагшток станции. Как же всё было знакомо: базовый лагерь с причалом, место для костра, крутой берег с серпантинами, ведущими к Чёртовой равнине.

С тоской я посмотрел на могилу Гарпуна – серую груду камней с флагштоком и сгнившим деревянным крестом. Здесь, казалось, мало что изменилось. Разве что возле мостков появилась деревянная хижина – наверняка идея Према. Разумное новшество: теперь прибывшим гостям не приходилось подолгу ждать на холоде, пока за ними кто-нибудь придёт.

Когда шхуна заскребла о деревянный настил мола и якорная цепь с грохотом ушла в море, я первым спрыгнул на мостки, ведущие к берегу. Матросы перебросили мне через леер вещмешок. И тут я замер.

Ян Хансен – косматые жёлтые волосы, шерстяная шапка, банджо за плечом – вышел из хижины. Он поднял костыль, приветствуя меня. Его жёлтые бакенбарды золотом светились на солнце. Ну и сумасшедший же он был, этот человек! Я быстро зашагал по молу, чтобы обнять старого друга.

Подойдя ближе, я увидел чёрные круги под его впалыми глазами.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 41

Несколько часов спустя я сидел рядом с Хансеном на скамье перед станцией. Вечер стоял мягкий; плюсовая температура заставляла снежный наст хрустеть и потрескивать. Мы смотрели на бухту. Ветра не было, море лежало гладкое, как лист бумаги. Судно капитана Андерсона давно уже снова вышло в открытое море.

– За твою свадьбу! – Китобой поднял бутылку в мою честь и одним могучим глотком осушил ее. Похоже, запрет Према на спиртное изрядно ослаб: Хансен тут же откупорил вторую бутылку вина – тоже из кладовой.

– И за то, что ты стал дядей, – напомнил я.

– Пфф! Пусть этот надутый хлыщ катится к черту! – Хансен рыгнул.

– Эй, полегче… – попытался я его унять. – Как-никак твой брат вкладывает в нашу работу огромные деньги.

– Не потому, что мы такие славные ребята, это ты, надеюсь, понимаешь! – Хансен сделал еще глоток. – Ему нужны результаты для военной промышленности. А он там по уши увяз.

Хлыщ не хлыщ, а Карл Фридрих фон Хансен стал отцом, и значит, мой давний товарищ теперь был дядей. Я поднял бутылку ему навстречу.

– За прибавление!

– Ладно уж. – Хансен снова отпил, и на этот раз я тоже пригубил из бутылки.

– А у тебя когда? – спросил он спустя некоторое время.

У меня? Я подумал о Кати, моей черноволосой красавице с миндалевидными карими глазами, которая на венских сценах пожинала один успех за другим. Мы поженились четыре недели назад. Ей было всего двадцать четыре – на шесть лет меньше, чем мне, а такая юная девушка вовсе не спешит обзаводиться детьми.

К тому же в ближайшее время мне предстояло торчать на Шпицбергене. Сейчас она играла в Бургтеатре Гретхен в гётевском «Фаусте», и постановка шла до осени, так что, возможно, я увижу ее только после этого.

– Не знаю… – Я невольно усмехнулся.

Хансен поднял глаза.

– Что?

– В брачную ночь она сказала мне, что «Кати Бергер» звучит глупо.

– «Александр Бергер» звучит еще глупее. – Хансен ухмыльнулся. – Ты понимаешь, о чем я…

– Понимаю. В общем, она настояла, чтобы отныне ее называли Катариной Бергер.

– В этом есть стиль. – Хансен кивнул. – А как твоя помпа? – Он ударил себя кулаком в могучую грудь.

Я пожал плечами.

– Мне велено беречься, вот и все. Никаких спусков в ствол; вам придется и дальше исследовать его без меня.

Я умолк. Хансен тоже молчал.

– Как Марит? – спросил я. – Ее последние письма были совсем короткими, а потом она и вовсе перестала писать.

Хансен проворчал:

– Дел у нее по горло, но держится хорошо. Стройку станции и рабочих она держит в кулаке. – Он скривил рот. – Ты попробуй найди женщину, которая сумеет здесь, среди такой оравы мужиков, за себя постоять. Прем как-то попробовал с ней…

– Попробовал?

– Ну, сам понимаешь… ночью. Но она поставила ему такой знатный фонарь, что все еще несколько недель любовались. – Он громко расхохотался. – С тех пор он держится от нее подальше, а на станции царят тишь да благодать.

– Слава богу, – с облегчением пробормотал я. – Главное, чтобы не было раздоров и чтобы мы продолжали продвигаться в стволе.

Я посмотрел на Хансена, но он молчал.

– Марит тоже спускается в ствол?

Хансен покачал головой.

– У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Я рад, что она наверху за всем присматривает.

До сих пор китобой не сказал ни слова о нынешней глубине шахты, а я еще не успел поговорить ни с Премом, ни с кем-нибудь из землепроходцев. Да я даже толком не знал, кто сейчас работает на станции.

Поскольку Хансен не реагировал на мои попытки что-нибудь выведать, я спросил прямо:

– На какой вы глубине?

Он отвел взгляд, сплюнул за обрыв и снял с головы шерстяную шапку, принявшись мять ее в руках. Нехороший знак.

– На какой вы глубине? – повторил я.

– Пока тебя не было, мы пахали как проклятые. Невообразимо. Люди по очереди ходили в дневную и ночную смену. Прем постоянно заботился о поставках, но однажды опустели даже оба дизельных бака, а дважды у нас кончались рельсовые звенья. Пришлось самим фрезеровать отверстия в запасных шпалах.

– Глубина?

– Мы перешли рубеж в семьдесят километров.

Мое лицо просветлело.

– Семьдесят километров! И ты не сказал мне сразу?

Хансен промолчал. Только покачал головой.

– Вообще-то мы уже должны были добраться до зоны магмы, но там ни искры – нигде, насколько хватает глаз. Мы даже пробурили горизонтальный тоннель в стенке ствола. Но чем дальше вгрызались, тем тверже становилась порода. Через метр камень сделался таким, что буровые головки начали гнуться – даже лучшие, какие мы смогли получить из Берлина.

– А если мы…

– Александр, чем ниже мы спускаемся, тем тверже становится стена ствола! – перебил меня Хансен. – Если так пойдет дальше, мы даже болты не сможем вбивать, чтобы крепить рельсы. Проклятый ствол… – Он сплюнул. – Начиная с тридцать первого километра температура держится ровно на 9,87 градуса. Не становится ни теплее, ни холоднее. Содержание кислорода тоже не меняется… даже сила тяжести прежняя. Килограмм остается килограммом, хотя мы взвешиваем его в семидесяти километрах под земной поверхностью.

Он перевел дух.

– Мне-то плевать, а Према это сводит с ума. Он больше ни о чем другом не говорит. И нигде нет никаких следов чертежей, никаких указаний на то, как возник ствол, кто мог его построить и каково его назначение…

Если не считать нового рекорда глубины, все это не было по-настоящему новым. Хансен либо тянул время, либо медленно готовил меня к чему-то, чего я еще не знал. Во всяком случае, я уже догадывался: за время моего отсутствия что-то случилось.

А поскольку он все никак не переставал нервно мять шапку, я готовился к худшему.

У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Теперь я понял почему. Что-то должно было произойти без меня.

– Что происходит? – спросил я.

– Несколько недель назад мы столкнулись с первой проблемой, которая кажется непреодолимой, – продолжил Хансен.

– Лава? – спросил я, хотя знал, что лавой это быть не может.

Хансен покачал головой.

– Растущее давление воздуха. Прем объяснил мне это так: чем глубже мы спускаемся, тем сильнее давление в голове. – Он постучал пальцем по вискам. – Из-за этого газы растворяются в крови. При подъеме кровь снова их высвобождает. Она начинает пузыриться, как при всплытии с большой глубины. Тело меняется, его словно отравляет. Постоянные спуски приводят к повышенному содержанию калия в крови – а это, кажется, не слишком полезно…

Хансен умолк.

Хотя с тех пор, как я изучал медицину, прошли годы, кое-что я еще помнил. Описанные им признаки – падение давления или учащение пульса – в дальнейшем должны были привести к судорогам, головным болям, мышечным подергиваниям или головокружению: к симптомам, при которых безопасная работа в стволе становилась невозможной.

Постоянная нагрузка на сердечную мышцу и мозг вызвала бы потерю сознания или по меньшей мере сосудистый коллапс. В худшем случае нарушения сердечного ритма могли закончиться смертью.

Я снова подумал о его словах. Марит боится до смерти.

– С какой глубины начинаются эти состояния? – спросил я.

– Порог – примерно после шестидесяти пяти километров. – Хансен замолчал.

Вообще-то я прибыл на остров, чтобы рассказать о великолепных бюджетных планах на следующий год. Но чем дольше слушал Хансена, тем яснее понимал: пора если не прекращать эксперимент, то хотя бы двигаться куда медленнее.

– Это еще не все, верно? – спросил я.

Он покачал головой.

– Ты ведь помнишь, что два года мы обыскивали каждый сантиметр каменной стены в поисках знака или послания. Кроме совиных гнезд, ничего не находили. Но теперь, когда прокладывали рельсы для семьдесят первого километра, кое-что обнаружили.

Я чувствовал: громкие радостные возгласы здесь были бы неуместны. Не перебивая, я слушал дальше.

– Там, внизу, в скале выжжен лик Кристиансона.

– Лик… Кристиансона? – Я недоверчиво уставился на него.

– Тебе надо увидеть самому, это жутко. Если долго смотреть ему в глаза, кажется, будто заглядываешь в душу… Глаза – врата души, – прошептал он. – Так сказал Прем.

Непроизвольно я схватился за цепочку на шее, где висел мой талисман: китовая кость Кристиансона. Три года назад молодой швед сорвался вниз головой в ствол, когда посреди ночи у нас под ногами провалилась земля, и ствол поглотил палатку со всеми припасами и ящиками.

– Как появился этот лик? – спросил я.

– Если бы мы знали! – Хансен снова принялся мять шерстяную шапку. Наконец отложил ее в сторону и сделал еще глоток. – Прем уже три дня внизу. Сегодня ночью поднимется. Мы регулярно спускаемся на второй клети, работающей параллельно, чтобы доставить ему свежие припасы и воду… С водой там тоже странная история. Она внизу испаряется невероятно быстро. В общем, сейчас все строительные работы остановлены: Прем изучает лик.

Хансен помолчал.

– Скажу тебе одно… на глубине семидесяти километров что-то начинается. Дальше все становится другим.

– Что именно другим? – спросил я, хотя не был уверен, что хочу это услышать.

Хансен провел рукой по бакенбардам.

– Я не могу тебе объяснить. Это надо пережить самому. Настроение, звуки, просто все. Когда я внизу, я уже давно не играю на банджо. Начиная с шестьдесят седьмого километра, звуки идут странно искаженными. Не могу описать. Когда я прохожу шестьдесят девятый, сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает, меня охватывает давящая тоска, все тело дрожит – но не снаружи, а изнутри. – Он схватился за грудь.

Я оцепенел.

– И ты позволил Прему спуститься туда одному?

– А что мне было делать? – крикнул он. – Он сам так захотел.

– Это неважно. Мы должны немедленно поднять его наверх.

– Нельзя, – возразил Хансен. – Клетью можно управлять только с платформы.

– Тогда спустимся к нему на второй гондоле и вытащим наверх. Господи, три дня!

– Сегодня ночью он все равно поднимется.

– Но если там, внизу, есть что-то, что…

– Там ничего нет. Это сам ствол! – перебил меня Хансен.

Он поднялся и, опираясь на костыли, проковылял несколько метров к отвесному обрыву.

– Люди тоже это чувствуют. Стоит им задержаться там подольше – и они будто подмененные.

В ту минуту я еще не знал, что обо всем этом думать: услышанное противоречило любой логике. Но разве само существование ствола не противоречило ей? В животе у меня разлилось нехорошее, холодное чувство.

Я давно замечал, что со стволом что-то не так, но приписывал приступы клаустрофобии собственному складу и страху, о котором до сих пор ни с кем не говорил. Похоже, смертельный ужас испытывала не только Марит.

Теперь и суровый китобой открыто признавал тревогу – тот самый человек, который не боялся ни смерти, ни черта. И все же я понимал: должно было произойти еще что-то. Хансена не так-то легко выбить из седла.

– Что там внизу случилось?

Через некоторое время китобой повернулся и впился в меня взглядом.

– Мы стояли на платформе на глубине семидесяти километров. Оттуда спустили хаски в корзине на трехсотметровом стальном тросе, чтобы проверить изменение давления. Пес начал ужасно скулить. Он издавал такие звуки, что описать невозможно. Я никогда ничего подобного не слышал. Будто его медленно, заживо, давят в металлическом прессе. Когда мы подняли его обратно, нам пришлось его убить.

Я вскочил.

– Вы убили животное?

– А что нам оставалось? Шкура сходила с него клоками! Остальное пес сам срывал с себя. Мы очистили раны, хотели наложить повязку. И пока пытались успокоить зверя, его зрачки начали растворяться. Мы видели, как они расплываются. Глаза стали совершенно черными.

У меня отнялся язык.

– Может быть, пес был болен, это могло…

– Сначала мы тоже так подумали, поэтому повторили еще дважды! – Вместо более подробного ответа Хансен указал за станцию, туда, где находились собачьи вольеры.

Я обернулся, вытянул шею и посмотрел туда, куда он показывал. Рядом с вольером под снегом поднимались три бугра, которых я раньше не заметил.

– Вы убили трех собак! – От этого зрелища у меня перехватило горло.

– Это были эксперименты…

– Ну и что? Мне все равно, – крикнул я. – Это должно прекратиться!

Я не мог в это поверить.

Хансен умолк. Я глубоко вдохнул, пытаясь прогнать картины, которые одна за другой возникали в голове. В карманах у меня лежали одобрения и финансовые гарантии еще на один год исследований. Но как мы могли продолжать при таких обстоятельствах? Неужели эти деньги должны были оплачивать смерть новых животных?

Только через мой труп!

Пока я отвечал за проект, я поклялся себе, что больше смертей не будет. Но сейчас все выглядело так, будто оставался лишь вопрос времени, когда рядом с собаками мы похороним первого человека.

Зная, как болезненно Хансен воспримет эту тему, я тщательно подбирал слова.

– Мне очень не хочется вмешиваться в ваши с Премом дела. Вы, без сомнения, совершили нечто выдающееся. Но, может быть, на этом этапе нам стоит пока прекратить исследования.

– Господи, Александр! Не надо было мне тебе ничего рассказывать. Это же были всего лишь собаки! – вырвалось у Хансена. – И из-за этого ты хочешь сразу бросить ствол?

– Я сказал: пока.

– Проклятье! – Хансен схватил костыль и швырнул его на землю. – Я знал, что ты так скажешь. Надо было держать свою проклятую пасть на замке.

– О собаках я все равно узнал бы. – Я смотрел на снежные бугры. – Продолжать стоит только тогда, когда мы будем знать о стволе больше.

– Но мы ничего о нем не знаем! Именно поэтому и должны идти дальше. Исследовать его! Там, внизу, что-то есть, и я должен выяснить, что именно. Я долго боролся с собой, но за последние дни, пока Прем был внизу, принял решение: я иду на предельную глубину!

Предельную глубину! По спине у меня пробежал холодок.

– Даже если следующей жертвой ствола станет человеческая жизнь?

Не ответив, Хансен уставился через край скалы вниз, на море.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 42

Прежде чем войти к себе в каморку, я сделал круг по станции. За время моего отсутствия рабочие и впрямь успели многое – так далеко от цивилизации, на самом краю света. В этом холоде, при такой погоде, высоко на плато.

И все это лишь ради того, чтобы отыскать конец шахты, у которой, возможно, никакого конца и не было.

Я миновал хозяйственные постройки и вдруг услышал женский голос: кто-то разговаривал сам с собой в псарне, где держали хаски.

Марит!

Я сразу вошел. Как всегда, на ней были сапоги, утепленные брюки, рубашка и толстый свитер. Она кормила собак и как раз гладила по морде самого маленького – тот жадно сунулся в корм.

– Здравствуй, Марит.

Она резко обернулась.

– Алекс! Слава богу, ты здесь…

Она смотрела на меня с таким облегчением, что на миг и сама словно смутилась. Потом, видимо, ей стало неловко оттого, что я застал ее здесь – в псарне, в испачканной одежде, за кормежкой собак. Между нами повисло тягостное молчание.

Я не сразу нашел, чем его нарушить.

– Ты все еще мастеришь корабли в бутылках?

Она кивнула.

– Из-за работы времени почти не остается, но три штуки я все-таки сделала. В большой бутылке даже воссоздала «Скагеррак».

Я откашлялся.

– Ты, наверное, уже слышала… доктор Трэвис умер.

Она кивнула.

– Он был хорошим человеком.

По едва заметному движению я понял: ей хочется меня обнять.

Я не стал ждать и обнял ее сам.

– Здравствуй, Марит, – повторил я. – Рад снова тебя видеть.

– Спасибо… И мне спокойнее оттого, что ты снова здесь.

Вид у нее был потерянный, и дело было не только в одежде. Длинные светлые волосы растрепались, она похудела, черты лица заострились, кожа на руках стала сухой и потрескалась от тяжелой работы.

Как и у Хансена, под глазами у нее залегли темные круги. В это время года на Шпицбергене ночью было светло как днем, но тело даже спустя месяцы не желало мириться с чужим для него ритмом сна.

За долгие, суровые месяцы здесь, вдали от всякого удобства, человек незаметно утрачивал мягкость и изящество. Лишь во взгляде Марит еще угадывалось, что под железной напористостью, уверенностью в себе и беспощадной требовательностью к самой себе скрывается гордая и привлекательная женщина.

Во мне шевельнулась совесть. Я лишил Марит возможности завести семью в Исландии и занять, как уважаемый картограф, должность в одном из известных бюро Рейкьявика. Но ведь она сама выбрала жизнь здесь, на краю света, и уже давно не навещала родных.

Ни рыбалки, ни строительства лодок, ни прогулок на веслах с братьями, ни музыки вместе с матерью. Вместо этого – день за днем одна и та же изнурительная работа. Шахта стала ее Немезидой, ее предназначением. Так же как моим и Хансена.

Марит закончила кормить собак и поставила ведра одно в другое.

– Обычно за животными присматривает Лииса, но сегодня я сама. Она совсем вымоталась.

– Лиза? – переспросил я. – У нас на станции появилась вторая женщина?

– Ли-и-са, – поправила она. – Финка.

Марит указала в глубину, туда, где в соломе лежали подушки и одеяла.

– Она спит здесь, с собаками. Чаще всего рядом с Роем – вот этим малышом. Ему всего год, и он ужасно прожорлив.