Текст книги "Совиные врата (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Когда в камине потрескивали дрова, первый снег задерживался на подоконнике, а на плите пахло свежесваренным кофе, я сидел рядом с дедом и слушал его рассказы о приключениях, древних, как само человечество.

С тех пор Арктика притягивала меня сильнее любого другого места на земле, и будь я проклят, если мы не внесем свой вклад в исследование Вечного льда.

Под «мы» я в первую очередь подразумевал Яна Хансена – широкоплечего, рослого уроженца Северной Германии, с которым познакомился в здании венского таможенного порта, на лекции об Исландии.

Он стоял у бокового входа в аудиторию и прикуривал сигару. Если между единомышленниками действительно бывает искра, что перескакивает сама собой, то именно тогда она между нами и вспыхнула.

Хансен много лет проработал портовым грузчиком в Мальмё, Ростоке и Риге, нанимался на русские китобойные суда, а два года назад в качестве матроса участвовал в неудачной экспедиции Шеклтона на «Нимроде».

Он знал Северный и Южный полюса как никто другой и уже бывал ближе к смерти, чем многие из тех, кто хотел наняться в нашу команду. Для нашего предприятия я не мог бы пожелать более сведущего спутника, чем этот испытанный искатель приключений.

Вместе с ним я спланировал экспедицию; вместе с самыми решительными людьми, каких нам удалось найти в Тромсё, мы провели необходимые приготовления.

Кристиансон, высокий соломенно-белокурый швед с мягкими чертами лица, был самым молодым из нас и единственным, у кого имелись жена и дети: они ждали его возвращения в Стокгольме.

Хансен, правда, отговаривал меня брать его, но именно семейное положение Кристиансона сделало его для меня первым кандидатом: я надеялся, что благодаря ему среди участников сложится более доверительная атмосфера.

Швед отвечал за снаряжение нашей группы из шести человек. Двое других мужчин были норвежцами. Старый грубоватый Вангер исполнял обязанности провиантмейстера и повара, а вспыльчивый Гарпун был охотником и одновременно каюром нашей собачьей упряжки.

На самом деле его звали вовсе не Гарпун, но все обращались к нему по этому прозвищу – вероятно, потому, что он сам так себя называл.

Шестой и последней в нашей группе была молодая женщина – Марит Рагнарсдоттир, профессиональный картограф. Исландка по рождению, она к тому же хорошо знала коварство льда.

Кроме того, Марит выросла с тремя братьями – архитектором, лодочным мастером и подледным ныряльщиком, – и, если верить тому, что рассказывали о ней в Рейкьявике, сама понемногу владела всеми тремя ремеслами.

Мы с Хансеном долго ломали голову над этим путешествием. По нашему плану мы должны были ежедневно проходить по суше двадцать километров. В таком темпе мы могли обогнуть главный остров Шпицбергена чуть меньше чем за три месяца, а это означало марш протяженностью в тысячу семьсот километров.

В расчетах мы намеревались опираться на записи Норденшёльда 1873 года и на приблизительный набросок Фритьофа Нансена 1896 года; хорошие копии того и другого имелись у Марит.

Разумеется, мы понимали, что начало августа – уже несколько поздний срок для экспедиции во льды, но все же решились. Время поджимало. Через несколько месяцев Скотт и Амундсен должны были сойтись в поединке – правда, на Южном полюсе, – а поскольку Антарктида не оставляла места для третьей команды, нашей официальной целью стало уйти на север и там искать славы и чести.

Шпицберген был одиноким белым пятном на карте, которое только и ждало исследователей. Мы хотели стать первыми, кто нанесет на карту береговую линию острова, – до сих пор это не удалось никому.

Если бы нам удалось, воспользовавшись картографическими знаниями Марит, составить пригодную карту острова, мы смогли бы продать ее венскому картографическому издательству «Борених и Заутер», которое в значительной степени финансировало нашу экспедицию. А поскольку карта должна была выйти уже в следующем году, нам необходимо было отправиться в путь именно сейчас.

Еще несколько месяцев назад мы почти отказались от своей мечты: в те дни за государственные средства на подобные предприятия приходилось ожесточенно бороться. Но благодаря воодушевлению Хансена и его убежденности в успехе путешествия нам удалось уговорить обоих издателей на более высокий аванс, чем обычно.

Их, правда, по-прежнему занимал вопрос, почему руководство арктической экспедицией следует поручить молодому, неопытному врачу. Однако Хансен сумел убедить их, что со мной они сделали лучший выбор: я найду для команды нужных людей. И они заплатили.

Остальные деньги были взяты из моего личного состояния, которое я целиком вложил в подготовку проекта. На них мы купили лучшие сани и наняли Гарпуна с его восемнадцатью ездовыми собаками.

Во время плавания «Скагеррака» по северным водам Гарпун постоянно заставлял животных двигаться, но уже скоро им предстояло тянуть сани по льду.

Корабль снова провалился в ложбину между волнами, и к горлу опять подступила тошнота. У носа взметнулась пена. За ней лежала ледяная безлунная ночь. Когда ветер усилился, я накинул непромокаемую куртку.

С каждым метром, который корабль прокладывал сквозь волны, мое сердце билось все быстрее.

Скоро мы достигнем берега Шпицбергена – завтра, самое позднее послезавтра. Тогда мы останемся одни, и начнется наша борьба за выживание в схватке с природой.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 8

На следующий вечер, пока мужчины топали по палубе, ставя дополнительный парус, я сидел в своей каюте и писал Кати Блум в Вену очередное письмо.

После каждого абзаца я смотрел на маленькую фотографию – словно она сидела напротив меня со своими большими миндалевидными карими глазами, сияющей улыбкой и высоко уложенными волосами. Даже если бы я написал ей это тысячу раз, она все равно не поняла бы, как сильно мне ее не хватает.

Что бы я отдал за то, чтобы снова, как всего несколько недель назад, быть рядом с ней – на диване перед камином.

Мой взгляд терялся за иллюминатором, в серой морской мгле, терзаемой штормом. Над волнами плясал огонек свечи, рядом проступало отражение молодого мужчины с печальными глазами и тонкими черными волосами, зачесанными на косой пробор.

Хотя я отрастил бороду, я все равно не походил на остальных участников экспедиции и по-прежнему выглядел венским врачом из отцовской практики – слишком молодым и слишком неопытным для этих широт.

Сомнения вновь подступили ко мне.

Справлюсь ли я с этой задачей?

Я отвернулся от отражения, которое с каждым разом тревожило меня все сильнее.

Довольно фантазий!

Я поставил подпись на бумаге – размашистую, с несколькими завитками, – запечатал письмо в конверт и положил его к остальным, на деревянный сундук.

Снова послышался топот мужчин на палубе. Команды звучали резко и отрывисто. Экипаж «Скагеррака» состоял из суровых людей, которых мне было трудно понять.

Прежде всего – капитан Андерсон: старый морской волк, но при этом глубоко религиозный человек, проведший на море больше лет, чем на суше. С ним были рулевой, механик, ледовый лоцман, парусный мастер, провиантмейстер и четверо матросов.

До сих пор мне удалось немного ближе познакомиться только с доктором Трэвисом, судовым врачом, – британцем невероятной образованности. В своей каюте он держал небольшую библиотеку, из которой время от времени позволял мне брать книги, чтобы скоротать долгие ночи.

В конце концов я захлопнул письменное бюро и спустился палубой ниже, к собакам. В загоне пахло соломой, калом и мочой. Животные с печальными глазами терпели бесконечные подъемы и провалы волн.

Я знал, что они чувствуют. Их вид разрывал мне сердце – сильнее даже, чем тоскливое поскуливание. Долгое плавание наверняка было для них тяжким испытанием.

Когда дверь распахнулась и Гарпун спустился по лестнице с ведром собачьих галет, они мгновенно умолкли.

Гарпун, примерно моих лет, был порывистым парнем, от одного присутствия которого у меня всякий раз пробегал холодок по спине. Как обычно, норвежец смерил меня своим ледяным взглядом.

Неужели он не умеет смотреть иначе?

Я ненавидел это выражение лица не меньше, чем его склонность к пьянству, ругани и азартным играм. Но в Тромсё мы не смогли найти охотника опытнее – по крайней мере, Хансен был в этом убежден.

На меня, однако, Гарпун производил иное впечатление. Он был бледен, казался изможденным и часто кашлял в носовой платок, словно уже слишком долго жил на дурной пище.

И все же я хотел довериться чутью Хансена: тот считал, что нашел подходящего человека для собак.

Гарпун рванул дверь загона. Пинками он оттеснил животных к задней стенке. Один из хаски взвыл, но Гарпуна это, похоже, не заботило. С невозмутимым лицом он вывалил содержимое ведра; одному из псов корм посыпался прямо на голову и морду.

Я присел на корточки, наблюдая, как собаки едят.

– Как они?

– Сносно.

Больше он ничего не сказал. Торопливо захлопнул железную дверь и затопал обратно наверх.

Оставшись один, я обхватил прутья, прижался лицом к загону и стал смотреть на животных.

– Скоро вы будете свободны, – прошептал я. – Тогда набегаетесь.

От Хансена я знал, что хаски нельзя тревожить во время еды, но мысленно гладил их по густой, крепкой шерсти и красивым черным мордам.

Самсон, вожак, был самым великолепным из них – мощный, полный силы и внутреннего покоя. Словно чувствуя мое участие, он время от времени бросал на меня взгляд своих сверкающих голубых глаз.

Спустя какое-то время я поднялся на палубу. Плавание уже не могло продлиться долго. Первые чайки кружили вокруг корабля. Даже глупыш отдался ветру и скользил над водой.

Вероятно, берег был ближе, чем я думал. На горизонте показались первые айсберги – пока еще маленькие и неприметные. Но стоило лунному свету пробиться сквозь облака, как они начинали блестеть в воде, словно осколки стекла.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 9

В пять часов утра следующего дня меня разбудил крик с марса:

– Земля на горизонте!

С бешено колотящимся сердцем я выскочил на палубу. Там меня уже ждали Вангер, Гарпун, Кристиансон и Хансен. Рослый северонемец провел ладонью по густым желтоватым бакенбардам.

– Скоро будем на месте! – крикнул он через палубу.

Марит выбежала к носу почти одновременно со мной. Она подставила лицо ветру, прищурилась на солнце и полной грудью вдохнула ледяной воздух. Вцепившись в релинг, мы тоже позволили звенящему холоду хлестать нас по лицам.

Вид открывался потрясающий. Перед нами беспокойно ходило море. Кое-где сквозь облака прорывались солнечные лучи.

Час спустя мы достигли бухты у Стормбукты, самой южной оконечности Шпицбергена. Капитан Андерсон подвел судно к ледяному барьеру перед берегом. Двое матросов отправились к суше на вельботе и между скалами наткнулись на прочную льдину, поднимавшуюся над водой добрым метром.

Когда капитан подвел корабль достаточно близко, лоцман забросил на лед ледовый якорь.

Теперь пришла в движение и наша команда. Хансен, Марит и я одними из первых спрыгнули с борта. Пока Гарпун сажал собак на цепь к вбитым в лед кольям и успокаивал их ведром мяса, матросы помогали нам разгружаться.

Под палубой, уложенные плотными штабелями, припасы казались изобильными; теперь же, перед лицом ледяной пустыни, тянувшейся до самого горизонта, они съежились до жалкого холмика.

Однако в том, что касалось снаряжения, мы ничего не оставили на волю случая. Простота и надежность – таков был наш девиз.

Сани предстояло нагрузить спальными мешками из оленьих шкур, меховыми рукавицами, полярными костюмами, финскими снегоступами, а также непромокаемыми палатками с завязывающимися внутренними пологами. Кроме того, мы были снабжены двустволками, изрядным запасом патронов, биноклями, компасом и примусом.

Собачий провиант состоял из пеммикана с овсяными хлопьями. Помимо этого, Вангер закупил мясной экстракт, ложечную траву от цинги, сгущенное молоко, сушеные яблоки, десятки банок кукурузы, девяносто килограммов мясных консервов, сто килограммов корабельных сухарей и топлива на двенадцать недель.

Еще месяц назад мы не представляли, как разместить все это, но Хансен специально заказал четырехметровые сани из ясеня.

Матросы помогли Марит доставить на берег ее деревянный сундук. В нем лежали картографические инструменты, карты, карандаши и бумага. Часть сундука раскладывалась в рабочий столик на петлях, которые, как уверяли, не примерзали.

Несколько часов спустя, пока я вместе с мужчинами разбивал на льду базовый лагерь, Хансен и Марит уже собирали первые сани. Тем временем матросы искали на берегу сухой плавник.

Вскоре сани были нагружены, а посреди палаточного лагеря, прямо возле флагштока, на котором рядом с германским флагом был поднят флаг австро-венгерской императорско-королевской монархии, запылал костер. Его отблески смешивались с вечерней зарей, создавая зрелище редкой красоты.

В этих сумерках капитан Андерсон отслужил свой первый полевой молебен на суше. Я опасался, что мужчины станут над ним посмеиваться, но бескрайнее арктическое одиночество научило смирению и меня, и остальных.

Даже Вангер, старый угрюмый провиантмейстер, и Гарпун, который в этот час отложил даже оружие, были впечатлены службой.

После этого мы в последний раз поужинали с людьми со «Скагеррака» – теперь уже не на борту, а на льду. Затем Хансен с явным наслаждением закурил сигару и передал шкатулку мне и остальным.

Этот день был особенным не только для него, и каждому полагалась своя доля.

Когда поздним вечером поднялся холодный северный ветер, «Скагерраку» настало время выходить в море. Я передал доктору Трэвису пачку писем и попросил сдать их на почте в Тромсё.

Вскоре мы попрощались с ним, капитаном Андерсоном и его людьми. Когда последний матрос поднялся на борт, мы вшестером стояли у края льдины и смотрели, как они выбирают якорь.

Да хранит их Бог – и нас тоже!

Примечания переводчика:

Марс – площадка на мачте судна, откуда ведут наблюдение. Немецкое Krähennest буквально означает «воронье гнездо», но в русском морском употреблении естественнее «марс».

Стормбукта – географическое название бухты; сохранено в транслитерации.

Шпицберген – архипелаг в Северном Ледовитом океане; в русском тексте сохранено традиционное название.

Вельбот – легкая гребная шлюпка, использовавшаяся в том числе китобоями.

Плавник – выброшенная морем древесина; в арктических условиях ценный источник топлива.

Австро-венгерская императорско-королевская монархия – передача немецкого обозначения K.-u.-k.-Monarchie (kaiserlich und königlich, «императорский и королевский»), официально связанного с Австро-Венгрией.

Пеммикан – концентрированный походный продукт из сушеного мяса, жира и добавок; часто использовался в полярных экспедициях.

Ложечная трава от цинги – растение, применявшееся как противоцинготное средство.

Примус – переносная горелка на жидком топливе, распространенная в экспедиционном быту.

Тромсё – город на севере Норвегии; важный порт и пункт отправления арктических экспедиций.

Фритьоф Нансен – норвежский полярный исследователь, ученый и путешественник.

Секстант – навигационный прибор для определения координат по небесным светилам.

Вяленая треска на бамбуковых шестах – практичная заметная метка маршрута на льду; сухая рыба также могла привлекать внимание собак или служить ориентиром благодаря запаху и форме.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 10

В ранние утренние часы одиннадцатого августа мы готовились покинуть базовый лагерь. На каждых из трех саней лежало по триста тридцать килограммов груза – главным образом провианта, поскольку все прочее мы свели к самому необходимому.

Я не ожидал такого холода, и потому отправление началось при неблагоприятных обстоятельствах.

Даже собакам, казалось, погода пришлась не по нраву. Они тесно жались друг к другу перед нагруженными санями и нетерпеливо ждали сигнала Гарпуна. Холод явно причинял им боль: они поочередно поднимали лапы, держали их на весу и лишь потом снова ставили на лед.

Один Самсон переносил стужу с невозмутимостью вожака.

Когда Вангер и Кристиансон молча вскинули на плечи рюкзаки и забрались на сани, Гарпун уже стоял на своих, держа винтовку на сгибе руки. Хансен поднялся к нему.

В эту минуту мужчины почти не разговаривали между собой, но я был уверен: в дороге это изменится. Я еще раз проверил, не забыли ли мы чего-нибудь, и тогда Гарпун скомандовал выступать.

Мы с Марит ехали на третьих санях. Для похода у нас имелся в основном лишь приблизительный набросок Фритьофа Нансена; ему мы и собирались следовать, двигаясь вдоль побережья на север.

Мы намеревались обогнуть остров по часовой стрелке, исследовать каждый фьорд в глубь суши и занести в каталог все горы. Во время остановок, когда Марит чертила карту, я отмечал наш путь, втыкая в лед бамбуковые шесты с привязанной вяленой треской.

Когда около полудня мы двинулись дальше, я с тревогой смотрел через пустынную ледяную равнину на приближавшуюся полосу ненастья. Тем сильнее я восхищался Хансеном, который, несмотря на мороз, не терял воодушевления.

Словно всю жизнь только этим и занимался, китобой – так Ян Хансен называл себя сам – пристегнул лыжи и поехал за санями на буксире.

Чем дольше мы двигались, тем чаще я щурился. Проклятая яркость становилась невыносимой. Даже сквозь очки снег отражал свет так сильно, что у меня слезились глаза.

Мы снова и снова делали привалы, чтобы Марит могла отмечать маршрут на карте, которая обретала очертания с каждым росчерком пера.

Через каждые пять километров я помогал ей проводить измерения с помощью компаса, секстанта и угломерного прибора. На последнем отрезке Гарпун установил температуру: минус двадцать восемь градусов.

Несмотря на холод и подавленное настроение, в тот день мы прошли добрых двадцать девять километров и значительно опередили наш план.

Если мы и дальше будем двигаться в таком темпе, то достигнем конечного пункта раньше намеченного срока и – если «Скагеррак» снова возьмет нас на борт – вернемся домой даже скорее, чем рассчитывали.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 11

На следующее утро я услышал, как Гарпун первым выбрался из палатки. Его сапоги заскрипели по снегу, и от одного этого скрежета у меня волосы поднялись на затылке.

К такой жизни еще предстояло привыкнуть. От теплой комнаты и отцовской врачебной практики до тесной, качающейся каюты на борту «Скагеррака» был один шаг; от корабля до этой ледяной пустыни – следующий.

Несмотря на мороз, мне удалось вскипятить на примусе кофе. Тем временем каюр снимал с собак попоны, надевал на них упряжь и наполнял кормовые мешки для следующего привала.

Я заглянул к Марит в ее маленькую одноместную палатку: несколькими уверенными движениями она умела поставить и разобрать ее в считаные мгновения, без всякой помощи.

– Доброе утро! Завтрак готов, – крикнул я.

Она улыбнулась.

– Вы, должно быть, услышали, как у меня урчит в животе?

После завтрака мы погрузили палатки и остатки лагерного скарба на сани. В восемь часов двинулись дальше.

Не могу сказать, что в тот день удача была к нам благосклонна. Вместо ровных пространств, на которые мы рассчитывали, нам попадались канавы, ледяные преграды и нагромождения глыб. Продвигаться становилось все труднее, хотя прежде я представлял себе путь куда легче.

К тому же ветер то и дело приносил снег, сменявшийся мелким градом, и мы ехали сквозь непрерывную круговерть погоды. За несколько часов нам словно довелось пережить все четыре времени года.

После полудня погода резко испортилась: Гарпун намерил минус тридцать один градус. Я, закутанный с ног до головы и стоявший на санях, страдал от холода не слишком сильно, но собаки шли медленно. И все же у нас не хватало духу подгонять их жестче.

Мы с Марит сменяли друг друга каждый час, чтобы второй мог передохнуть. Ближе к вечеру, пройдя двадцать один километр, мы остановились.

Разгрузив наши сани, я без сил опустился на бочонок с солью и стал смотреть, как Хансен и Марит ставят палатки.

Мы были в пути всего второй день, а я уже каждой костью чувствовал: несмотря на долгие месяцы изнурительной подготовки, я остаюсь самым слабым в группе. Поначалу я немного тревожился за Марит, но теперь понял, что напрасно.

Она, очевидно, привыкла к испытаниям куда более суровым. Трое ее братьев, особенно строитель лодок и подледный ныряльщик, слыли в Исландии уважаемыми молодыми людьми. Вместе с ними Марит уже участвовала в нескольких экспедициях по льдам Гренландии и принесла Исландии немало медалей в легкой атлетике и плавании.

Как же благодарен я был Хансену и Марит: они трудились без устали и брали на себя даже мою долю. К тому же я никогда еще не видел человека, столь равнодушного к стуже, как Хансен.

Несмотря на бурю, рослый, закаленный китобой из всех головных уборов признавал одну только шерстяную шапку. С его бровей и желтых бакенбард свисали сосульки. С самого утреннего выхода я ждал, что его уши вот-вот побелеют и отвалятся, но они оставались пунцовыми, как и все его усыпанное веснушками лицо, которое в вечерних сумерках светилось точно печь.

Этот человек был настоящим феноменом.

С первой нашей встречи я понял: у него можно многому научиться. И не только тому, как вести экспедицию, но и твердости, дисциплине, выносливости – тем качествам, которых мне недоставало и которые я так хотел в себе воспитать.

Между тем Ян Хансен происходил из богатого, знатного дома, во что не поверил бы никто из знавших его людей. Родители китобоя были северогерманскими промышленниками, а его брат, старше его на год, жил в Берлине; о нем Хансен, впрочем, говорил крайне редко.

Я слышал об этом самом Карле Фридрихе фон Хансене и знал, что он возглавляет преуспевающую фирму. Ян Хансен в любую минуту мог бы поступить складским рабочим на предприятие брата, однако от такой «блестящей карьеры», как он саркастически выражался, охотно отказывался.

Он отвергал и дворянскую частицу в фамилии. Вместо этого Хансен вел жизнь искателя приключений и любил, когда формальное «фон» отбрасывали, называя его просто китобоем из Ростока.

Когда палатки были поставлены, Марит села за свой столик и снова принялась за карту. Тем временем старый Вангер стащил с саней ящик.

– Я приготовлю нам еды, – объявил он на ломаном немецком.

– Побыстрее, – бросил Гарпун. – Место для привала скверное.

Он вытянул нос по ветру. Его рука лежала на мешочке из тюленьей кожи, который он всегда носил на поясе.

Я достаточно хорошо знал Гарпуна, чтобы понимать, что он там хранит: револьвер. Каюр не раз с гордостью выставлял мешочек напоказ и уже несколько раз подчеркивал, что тот совершенно непромокаем; в этих широтах это, по-видимому, казалось ему особенно важным.

Будь моя воля, мы не взяли бы никакого лишнего оружия, кроме двух ружей, но упрямство Гарпуна оказалось сильнее меня. Несгибаемый норвежец был не только погонщиком хаски, но и охотником, а с такими людьми разумные споры редко приводят к успеху. Именно поэтому с самого начала Гарпун внушал мне дурное предчувствие.

Упаси Бог, я не считал, будто обладаю большей интуицией или чуткостью, чем другие, и уж тем более не воображал себя великим знатоком человеческих душ, хотя мать всегда утверждала, что способность разбираться в людях я впитал с молоком.

Но насчет Гарпуна я был уверен: он еще доставит нам неприятности. При всей своей очевидной силе он казался непредсказуемым – как бочонок с порохом, у которого слишком короткий фитиль и который стоит слишком близко к огню. Это читалось в его взгляде.

Когда Гарпун думал, что за ним не наблюдают, он прикладывался к фляге, спрятанной под плащом. Ел он мало и уже теперь выглядел изможденным, хотя наше путешествие только начиналось.

Спустя некоторое время я поднялся с бочонка и побрел к берегу – посмотреть, не покажутся ли тюлени или корабли. Мне нужно было отвлечься.

В нескольких сотнях метров от лагеря я сел на камень, стал смотреть на волны и записывать в дневник стихи. Вскоре послышались приближающиеся шаги. Это была Марит. Она села рядом.

– Вы не устали? – спросил я.

Она покачала головой. Длинные светлые волосы были стянуты в хвост.

– Мне еще нужно привыкнуть к полуночному солнцу.

Марит вытянула шею и сощурилась от яркого света.

Я кивнул. Мы находились более чем в полутора тысячах километров к северу от ее родины, и в августе здесь, наверху, почти не бывало сумерек. Мне тоже было нелегко перестроиться, но к вечеру я уставал так, что спал как убитый.

– Мои братья советовали мне…

Я так и не узнал, что именно они ей советовали, потому что на полуслове раздались первые выстрелы. Это мог быть только Гарпун. Проклятый норвежец!

Я поспешно убрал книгу. Мы побежали к палаткам. Издалека по льду уже доносился встревоженный собачий лай.

Подбежав ближе, я увидел лагерь. Он был заляпан кровью. К счастью, никто из людей не пострадал, и все же от этого зрелища меня замутило. Гарпун подстрелил гренландского тюленя, который слишком близко подобрался к стоянке.

– Что это значит? Вы с ума сошли?

В ярости я встал перед мужчинами.

– Я предупредил остальных.

Гарпун виновато поднял руку. В другой он держал топор. Его олений плащ был забрызган кровью.

– Запах горящего жира приманил тварь.

Он снова занес топор над головой, собираясь выпотрошить животное.

Эта огромная бойня выглядела омерзительно. Я словно оцепенел, глядя на лед, залитый красным; после трех дней среди белизны такое зрелище казалось настолько нереальным, что я не мог поверить собственным глазам.

Хансен положил мне руку на плечо, чтобы отвести в сторону.

– Так надо, – проворчал он. – Мясо пойдет в провиант, отходы – собакам.

У меня скрутило желудок при одной мысли о том, как хаски будут рвать внутренности. Я втянул холодный воздух, потом посмотрел на Марит. Она, похоже, тоже понимала неизбежность происходящего.

Именно тогда я впервые услышал крик полярной совы. Над нашими головами летела особенно крупная, великолепная птица – самка, в длину наверняка сантиметров семьдесят, с размахом крыльев больше полутора метров.

Она кружила над кровавой лужей и неумолчно кричала, наблюдая за нами.

Краем глаза я заметил, как Гарпун вскинул ружье, целясь в птицу.

– Опусти! – крикнул я.

Озадаченный Гарпун опустил ствол.

– На сегодня довольно.

Словно догадавшись, что только что избежала смерти, полярная сова взмыла вверх и исчезла в низко нависших облаках. Ее появление не давало мне покоя.

Вечером, сидя в палатке, я вытащил из рюкзака книгу о фауне Гренландии. И действительно нашел там кое-что о полярной сове. Естествоиспытатель Якобсен называл ее кочующим выживальщиком, поскольку она приспосабливается к тому корму, который доступен в данный момент.

Среди прочего к ее основной добыче относятся лемминги. Следовательно, эти грызуны должны были водиться где-то поблизости.

Ко мне подошла Марит.

– Что вы читаете?

Я показал ей книгу, но она только поморщилась.

– Терпеть не могу сов.

– Не можете? – переспросил я.

Она пожала плечами.

– Они жуткие. Могут голову кругом повернуть.

– На три четверти оборота, – поправил я.

– По мне, и этого достаточно, чтобы было жутко.

Когда несколько часов спустя я без ужина забрался в спальный мешок, я слышал, как мужчины ходят по лагерю и то там, то здесь поправляют груз на санях. Марит была с ними.

С Хансеном она говорила по-немецки, с Вангером – по-норвежски. Голос у нее был приятный, мягкий.

Невольно я подумал о Вене – и о Кати. Что она сейчас делает? Возможно, как раз думает обо мне, своем отчаянном искателе приключений, как она назвала меня незадолго до отъезда.

Но каким же в действительности я был изнеженным слабаком, если едва не вывернулся наизнанку при виде мертвого тюленя.

С завтрашнего дня я попытаюсь приспособиться к суровым привычкам этих людей. Чтобы выдержать то, что я задумал, мне надо стать таким, как они, – и таким же невозмутимым, как Марит.

Примечания переводчика:

Каюр – погонщик ездовых собак, управляющий упряжкой.

Полуночное солнце – природное явление за Полярным кругом, когда летом солнце не заходит за горизонт.

Лемминги – мелкие северные грызуны, важная добыча для полярных хищников, в том числе сов.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 12

Около пяти утра меня разбудил запах крепко приправленного супа. Желудок тотчас громко заурчал. В эту минуту я, кажется, мог бы проглотить целого медведя. В палатке клубился пар: Вангер доваривал остатки тюленьего мяса.

Я выбрался из спального мешка, и Хансен протянул мне миску.

– Ешь. Силы тебе ещё понадобятся.

Голод заставил меня забыть обо всём. Я жадно хлебал из жестяной плошки.

– Как погода? – спросил я.

– Стало хуже.

Хансен вышел наружу.

Сразу после еды мы тронулись в путь. Мои сани были тяжело нагружены тюленьим мясом. И всё же собаки, полные сил, дружно налегли на упряжь: Гарпун успел как следует их откормить. Я тоже подгонял животных.

Но чем дальше мы уходили, тем свирепее становилась непогода. В тот день я пережил самый страшный буран за всё наше путешествие. Губительный ветер с невероятной скоростью нёсся над ледяной равниной, гоня перед собой лютый холод из полярных областей.

Мне приходилось натягивать шапку до самых глаз и прижимать подбородок к груди, чтобы ледяная крупа не рассекла щёки. Я щурился, надеясь, что хаски сами пойдут по следу Самсона, но слепящий свет пробивался сквозь очки и жёг под веками. Всего четыре дня на льду – и мне уже грозила снежная слепота.

Езда вытрясала из меня душу. Мышцы ныли, пальцы судорожно цеплялись за поручень саней. Когда-нибудь и этот день должен был кончиться. Я тосковал по чашке горячего чая и тёплой комнате, где в камине потрескивают дрова.

Многое я представлял себе иначе: опасным, полным приключений, но всё же не лишённым той романтики, о которой так часто писал Нансен. Теперь же романтика льдов казалась нам чем-то бесконечно далёким. К тому же и отец, и все мои коллеги-врачи предостерегали меня от этой поездки, даже называли горячей головой. Но с буранами или без – назад пути не было.

Даже когда температура упала до минус тридцати двух, мы решили идти дальше. Гарпун, правивший первыми санями, без устали гнал собак командами, однако и в тот день мы одолели едва ли двадцать километров. В таком темпе продолжать путь было невозможно: рано или поздно мы свалились бы от истощения.

Как ни странно, вымотанные лица Вангера, Гарпуна и Кристиансона убеждали меня, что тяжело не мне одному, – и это придавало сил. Удивительно, но Марит, казалось, держалась лучше всех. Тут я понял, что значит быть исландкой.

В большой пятиместной палатке – единственном подобии уюта среди этой бесконечной ледяной пустыни – мы обсудили положение. Пока примус шипел и разбрызгивал искры, мы впервые долго говорили друг с другом на смеси немецкого, шведского и норвежского. Впрочем, разговор свёлся к одному: нельзя терять надежду на скорое улучшение погоды.