Текст книги "Клёст во Вселенной (СИ)"

Автор книги: Анатолий Ключников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Я предпочитаю бояться не столько богов, сколько «адского огня». Профессор, скажи ты ему!– я толкнул его локтем в бок.

– М-м-м,..– Механикус был слаб на выпивку и уже слегка «поехал», но, очнувшись от толчка, на миг открыл глаза и утвердительно кивнул.

– Вот! Я же говорил!– я покачал поднятым вверх пальцем.– Нашего храброго учёного сбили как раз из окон на шпиле собора, и мне пришлось спасать его шкуру. А Пресветлый (да святится имя Его!) промолчал и, скорее всего, даже помог врагам.

– Ну, не знаю… не знаю.

– Зато я знаю, что наш храм – самое высокое здание, т.е. ближе всех к аэропланам. Когда в нас начнут кидать сверху бомбы, то, скорее всего, его разрушат в первую очередь, так как рядом – здание Учёного совета,– это, типа, наш местный магистрат – одна из самых заманчивых целей, а он попадёт заодно под раздачу. Если мы в его шпиль поставим ракетчиков, то защитим и его, и магистрат в придачу.

Я отхлебнул из кружки, поскольку в горле от споров сильно пересохло.

– Если для защиты храма, то это будет дело богоугодное,– кивнув, согласился Убивец, тоже выпив и закусив твёрдым сыром.

– Итак, что мы имеем?– я поглядел на столешницу, на которой ножами давно уже была накорябана общая схема крепостной стены с позициями бойцов «воздушной обороны», в том числе отвергнутыми и зачёркнутыми.– А имеем мы пять позиций по периметру и одну – в самом центре, в шпиле храма. Всего – шесть штук, по числу «убийц драконов». На каждой позиции – по одному «убийце» плюс один боец охраны на подхвате – ракеты подносить. Каждый ваш человек должен уметь сам определять: когда можно стрелять, а когда – бесполезно.

– Вот с этим делом у нас проблема,– пожаловался Убивец и подкрутил с досадой свой ус.– Нас обучали стрельбе по воздушным шарам, а это не то: шар поднимается вертикально вверх – и только. Нет у нас опыта стрельбы по горизонтально летящим целям…

– Хм… а ведь, пожалуй, мы это сможем вам сообразить… Профессор!

– М-м-м-м,– отозвался бодро Механикус, открыв глаза.

– Сможешь организовать нам самолёт, но только без лётчика?

– М-м-м-м?– удивился тот.– Это как?

– Ну, скажем, прицепить на «крыло» чучело такого же веса, а сам лётчик пусть только это крыло разгоняет до отрыва от земли. Разогнал, отпустил – и пусть летает сам по себе.

– Летать-то оно, конечно, будет. Но недолго. Лётчик же не просто так на крыле-самолёте болтается: он управляет хвостом, ловит восходящие потоки. А чучело – оно только не даст сразу сорваться ему вверх и в штопор.

– Да нам много времени и не нужно. Нам главное – лишь бы оно пролетело с поллиги,– и хватит. Ракетчики должны уметь быстро реагировать и точно стрелять – большего не требуется.

– Тогда да, сделаем,..– он потянулся к кружке.

Я придержал его руку:

– Сколько ты сможешь дать нам самолётов на расстрел?

– Штук пять дам.

– Убивец, тебе хватит?

– Вполне.

– Договорились.

Предвоенные будни науки.

Испытания шутих мы решили проводить, конечно же, на лётном поле. Аэропланы с него пока что не взлетали, но лётчики – регулярно: лишь бы погода позволяла.

Взлётная полоса располагалась вдоль линии наиболее частого направления ветра. К моей досаде, любопытная публика, прознав про столь дивное зрелище, норовила подойти поближе, особенно детишки. Дай ей волю – и на саму полосу залезла бы; пришлось вызывать отдыхавшую смену и приказывать отгонять всех подальше.

Два ракетных расчета расположились по обе стороны полосы – поперёк линии взлёта самолёта. Расстояние между ними мы заложили примерно такое же, какое у них будет на крепостной стене; таким образом, мы проверяли возможную схему действия «вражеский аэроплан пытается атаковать по-середине между двумя огневыми точками».

Крыло-самолёт должно было пройти на высоте, боле-мене реальной для аэроплана, который не хочет, чтобы его изрешетили в труху, но которому нужна точность при атаке, и поэтому он должен пролететь как можно ниже. Механикус прикинул возможное расстояние для разбега – оно получилось весьма значительным: с позиций ракетчиков лётчиков было видно не очень хорошо.

Убивец бегал между позициями своих бойцов, а я смотрел на работу авиаторов, беседуя с Механикусом; ветер приносил к нам невнятный гул возбуждённого трёпа публики, не поленившейся выйти за городские ворота в чистое поле. Детишки сосали леденцы, некоторые аж подпрыгивали от возбуждения. Ветер трепал полы женских платьев; барышни кокетливо придерживали шляпки, любопытством не сильно уступая малым детям.

Светило солнышко, и было хорошо, но я нервничал: мало ли как оно получится? Вдруг ракетчики начнут мазать?– эдак мы получим телегу насмешек, и никакого толку. А если шутиха взорвётся на земле?– есть опасность ранить кого-то из «лопухов», т.е. из публики, а мне потом прилетит такая нахлобучка, что вовек не забуду. Я, конечно, приказал отгонять всех подальше, но, когда есть дети, то ничего гарантировать невозможно.

«Небесные» механики привязали крестом тяжёлое чучело, отдалённо напоминавшее человека, к треугольнику матерчатого крыла. Я ещё раз оглядел взлётную полосу и прилегающие к ней окрестности через подзорную трубу – кажись, никого постороннего там не болтается. Махнул рукой.

– ДАВАЙ! ПОЕХАЛИ!!!– заорал Механикус.

Лётчик подлез под крыло, поднял его за поперечную планку, начал нащупывать встречный поток ветра. Стоял, стоял, раскачивался. Наконец, ощутив, что забравшийся под крыло ветер облегчил вес привязанного груза, начал постепенно разбегаться.

Необходимо сделать уточнение: лётчики взлетали отнюдь не только за счёт своей физической силы, как в Божегории, где они могли сбегать под гору. У нас за выступающий вперёд угол крепился длинный шёлковый канатик, второй конец которого наматывали на луку седла. Всадник пришпоривал коня – натянутый канат создавал дополнительную тягу крылу. Когда лётчик убеждался, что крыло взлетело достаточно высоко, то дёргал верёвочку – срабатывал пиропатрон, отстреливавший тяговый канат.

В нашем случае предполагалось, что летун дёрнет за верёвочку практически сразу же после начала разбега и тут же отпустит планку, оставшись на земле. В пиропатрон заложили замедлитель; всадник должен был тянуть крыло без лётчика, с одним чучелом, до тех пор, пока не сработает взрыватель.

Лётчик сделал десяток-другой шагов, но потом крыло почему-то завалилось направо. Летун, прокричав какие-то слова, сумел на бегу снова его выровнять – и тут самолёт рывком взмыл вверх, почти что вертикально, как мне показалось.

– Э! … твою мать,..– как-то по-детски растерянно то ли крикнул, то ли охнул Механикус.

Я не сразу сообразил, в чём дело. А потом понял, что профессор в целом был прав: ситуация пошла не так, как планировалось: по взлётной полосе продолжал скакать всадник, но лётчика на ней не было видно – значит, он не соскочил наземь. Зато виделись его ноги, болтавшиеся из-под взлетевшего крыла.

– Стой! Стой!– закричал я всаднику, надеясь, что, если он остановит коня, то тяга ослабнет, и крыло пойдёт на снижение.

Почти сразу же канатик начал падать – значит, сработал пиропатрон, и от всадника уже ничего не зависело.

Я отчаянно замахал поднятыми руками крест-накрест, надеясь, что ракетчики поймут мой сигнал правильно. Вскоре я увидел, как на левой позиции ракетчиков появился дымок, и первые шутихи рванулись вверх, украсив небосклон облачками разрывов…

«Эх, … твою мать!»– мысленно согласился я с Механикусом.

Летун начал делать отчаянные манёвры, и крыло, снова завалившись направо, пошло на снижение. «Небесные охранники» дали ещё один залп, и, думая, что им удалось завалить условного противника, больше не стреляли. Но, возможно, их смутили наши с Механикусом фигуры, бежавшие сломя головы по взлётной полосе и отчаянно махавшие руками.

Я, задыхаясь, подбежал к той ракетной позиции, которая открыла стрельбу:

– …!!! …! …!!! …вашу мать! …!!! Какого… вы делали, … в рот?!!

– Дети, дети! Быстро все домой! Не надо слушать то, что говорит дядя Клёст!– послышался где-то за спиной взволнованный чопорный голос какой-то метрессы, похожий на кудахтанье курицы, еле слышный из-за дальности расстояния.

Потом донесло девичьи хихиканья, уважительный гомон от мужчин. Блин, ведь зарождалась же у меня в голове мыслишка, чтобы всю публику вообще прогнать взашей! Но, вот поди ж ты: сам Академик попросил обеспечить возможность глянуть на военные учения хотя бы одним глазком: дескать, у нас тут театров нет, цирки тоже не приезжают – сделайте, будьте любезны, людям небольшое развлечение. Вот я по своей глупости и обеспечил всех натуральным цирком с клоунами…

– Виноваты, господин Главный охранник!– испуганно проблеял один из бойцов, вытянувшись: Убивца на этой позиции не было, и, стало быть, старшим тут назначили его.– Мы смотрим – летит, вот и дали залп.

– Мы же вам давали сигнал отбоя, придурки!!!

– Дык мы же наверх смотрели, не видели!

– «Дык», мать вашу! А потом ещё раз зарядили – и опять не увидели?!!

– Никак нет, у нас вторая партия стартовала с задержкой! Дефект, похоже. Будем разбираться!!!

– …!!! Вы что, не знаете, чем живой человек от чучела отличается?!

– Так нам снизу никак не разобрать: чучело или нет. Ноги болтаются – может, из-за ветра?

Я плюнул, побежал направо – туда, где приземлилось крыло-самолёт, и куда поспешал перепуганный профессор.

Лётчик полулежал на траве правым боком, бледный как мел. Его трясло, он слегка покачивался. Совсем ведь молодой парнишка, если разобраться.

– Живой?– спросил я, завязывая разговор.

– Живой,– ответил Механикус.– Причём, я не вижу переломов. Ушибы есть, конечно, но в целом, должен признаться, очень повезло. Надо его к врачу отправить.

Я увидел, что штанина бедолаги на левой ягодице вся мокрая от крови:

– Ни фига себе у вас называется «повезло»…

Ткань самолёта тоже имела очевидные повреждения от шрапнели:

– Но, с другой стороны, похоже, что и правда повезло… «убийцы» свои полведра хлебного вина заработали честно. В морду бы им дать, конечно… Слышь, герой, ты какого … на самолёте остался?

– Меня заваливать начало – пришлось крыло выравнивать,– пролепетал раненый,– а тут вдруг резкий порыв ветра прямо в лоб. У меня руки были напряжены, я не успел кисти разжать, а меня уже высоко вверх подняло. Испугался, что ноги переломаю, и, наоборот, руки засунул в ременные петли, чтобы не сорваться.

– А трос зачем отстрелил?

– А я сразу после старта за верёвочку дёрнул, когда меня ещё вправо заваливать не начало… сначала-то всё вроде бы нормально шло…

– «За верёвочку»… Эх! Лучше бы ты за свой пенис дёрнул!

Первый день учений оказался, мягко говоря, смазанным. Изо всех участников учений только раненый в задницу летун наслаждался девичьим вниманием, периодически принимая на неё лечебные процедуры, гордо возлежа в нашей поселковой больнице, а все остальные писали рапорты «куда надо», умоляя Пресветлого, чтобы Родина до их задниц, наоборот, никак не домогалась. Слава Ему, что наш Самый Главный не стал лютовать, а в целом выступил на нашей стороне. Нам же пришлось заново обмозговывать схему предупреждений и переделывать инструкцию для лётчика.

После возобновления учений всё пошло наоборот: летуны всегда оставались на земле, но «небесные защитники» даже одновременно с двух позиций никак не могли поразить проклятый самолёт. Крыло после приземления имело максимум десяток дырок, чучела тоже особо не страдали, а по всей взлётной полосе толстым слоем валялись обгоревшие картонные корпуса использованных шутих – словно останки наших надежд… Я от досады даже стал подумывать о том, чтобы вместо чучела начать привязывать разных провинившихся – похоже, живое тело резко повышает точность глазомера наших балбесов-«убийц драконов».

Если в идеальных условиях получается сущая ерунда, то что же произойдёт в реальной боевой обстановке? Ледогорцы, следует признать, прищучили двух «драконов» очень знатно, но одного из них встретил дружный залп со множества горных ракетных позиций, а другого завалили в упор, когда он слишком близко прошёл возле витражных окон шпиля собора. У нас же «воздушная оборона» по сравнению с тогдашней огневой мощью ледогорской армии – кошкины слёзы, а храм – пониже.

Блин, блин, блин! Хотелось от отчаяния напиться до одури и биться полуседой головой об стол с нацарапанной схемой крепости.

Особо удручало меня то, что мой коллега – Главный охранник химиков – ко всем новым видам вооружений отнёсся наплевательски. Ну, несколько дней его подчинённые стреляли из пушек и пищалей, но потом это дело забросили и на полигоне более не отсвечивали.

Я воевал свыше 20 лет, но при этом «мирное» время у меня всё равно получалось больше, чем «военное». Однако, я помнил, что мой Учитель талдычил нам, что совершенствоваться нужно ежедневно, и поэтому при любой возможности метал ножи, махал мечом, копьём и любыми предметами, попавшим под руку, с годами всё более убеждаясь, что Учитель был прав: без тренировок умения уходят. По той же логике во мне вызрело убеждение, что трубы и оглобли точно так же требуют постоянных с ними упражнений, и поэтому внутренне раздражался, видя, что охрана химиков забросила тренировки с новым оружием. Я ходил к Самому Главному охраннику с жалобой на подобное наплевательское отношение, но тот отмахнулся от меня: мол, он – не военный, и не может приказывать нам устанавливать графики учений, так как ни хрена не понимает, как часто нужно тренироваться во владении мечом или пушкой. Дескать, вы там сами решайте, сколько раз в месяц вам нужно играться с железом, а моё дело – согласиться с вами и следить, чтобы не было утечки информации. Гнида.

По всему складывалось так: если завтра нападут враги, то мы, имея современное вооружение, будем утирать юшку из-за того, что до войны никак не нашли время для освоения нового оружия, которое нам наука совала в руки практически насильно: то бойцам образования не хватало, то у начальников не имелось приказа заставить подчинённых прекратить придуряться и стать похожими на современных воинов – нас окружали одни сплошные уважительные причины, мешавшие подготовиться к сражениям как следует… Эдак дело дойдёт до того, что «эти самые» нам вскоре прикажут вообще не трогать новую технику: мол, это сможет спровоцировать врагов на нападение из-за роста нашей агрессивности. Хм, а ведь может случиться и так: враги нападут, а «эти самые» нам будут слать приказы не поддаваться на провокации. Идиоты.

Особенно меня удручало то, что, кажется, треклятый Лебедь оказался прозорлив, сразу поняв, что в конечном итоге именно я стану крайними: кроме меня, в деле своей самозащиты наша наука не сможет положиться больше ни на кого.

В одну из ночей моя жена, видя, что меня мучает бессонница, и, думая, что дети уснули, сказала мне:

– Нам сегодня сказали, что есть королевский Указ: все работы, связанные с химией, перенести в другое место. Подготовку к переезду начать немедленно…

– Угу,– ответил я.– Знаю, конечно.

– Что происходит, Солдат? Что всё это значит? Приказали собираться, но не говорят, в каком месте мы будем жить!

– Это война, Лисёнок. Большая война.

– Эти проклятые войны всегда шли и будут идти дальше. Вы, мужчины, без них не можете, как без воздуха. Мы, женщины, делаем для вас ужасную взрывчатку, способную убивать тысячами, но вы всё никак не хотите образумиться и остановиться. Но почему вдруг приспичило затевать большой переезд именно сейчас?

– Есть опасность, что враги могут захватить наш посёлок…

– Давай догадаюсь… самые близкие к нам враги – это дружественная Божегория.

– Увы, уже нет. Лебедь сказал, что война с ней – вопрос ближайшего времени.

– И ты молчал?!

– Если я о таких разговорах буду болтать хотя бы даже с женой, то мне очень быстро настучат по шапке. Причём больно.

– Но ты же понимаешь, что всё ЭТО значит? Мы уедем куда-то, а ты… а вам тоже прикажут переехать на новое место? Вам уже приказано собираться?

– Пока нет… молчат. Но, думаю, скоро и мы начнём паковать вещички.

– Нет, я не могу… Я не могу жить с человеком, которому всё равно: жить с нами или таскаться чёрт знает где! Ты что, не понимаешь, что нам опять придётся расставаться?!

– Я всё прекрасно понимаю, Лисёнок. Ты – моё самое большое счастье и удача. Я часто спрашивал Пресветлого: почему мне так повезло с тобой?– и страшно боялся, что когда-нибудь это счастье закончится. Такой уж я человек: я всегда готов к тому, что завтра станет всё по другому, и вокруг меня окажутся совсем другие люди, а тех, что были раньше, я потом могу больше никогда не встретить. Десятки лет я жил так: нет постоянных друзей, постоянного жилья, постоянной работы. Из-за этого мне очень тяжело любить тебя всем сердцем, как велит нам Пресветлый: у меня где-то в глубине души живёт страх, что это – не навсегда. За шесть лет я уже почти поверил, что осел на постоянное место, а тут вдруг королевский Указ о поражении в правах – и опять всё начинай сначала. Хорошо, я снова восстановил свой статус, свою должность, но после возвращения у меня не имелось времени убедить себя, что теперь-то уж у меня всё будет неизменно, как у всех обычных людей. И точно: приехал Лебедь и сказал про войну. И что теперь?– мне нужно было сразу же бежать к тебе и плакаться, что нам опять грозит разлука? Нет, пусть всё идёт своим чередом: наша судьба – в руках у богов, а нам остаётся только принять всё таким, какое оно есть.

– Пообещай мне, что непременно к нам вернёшься,– она вздохнула, приподнялась на локте и принялась задумчиво рисовать пальчиком на моей груди то ли формулы, то ли рисунки какие-то.

Я вспомнил: пару раз мне доводилось оказываться в деревнях именно в тот день, когда оттуда парни гурьбой уходили на войну. Они все были веселы, возбуждены тем, что им вскоре предстоит попасть в другой, большой мир, не ограниченный знакомой с рождения пашней и ближайшим лесом, показать врагам удаль свою молодецкую. Они радостно обещали рыдающим матерям и плачущим девчонкам, что обязательно к зиме вернутся,– а как же иначе? Вот только врагам наваляют – и сразу назад, домой: рассказывать про свои героические подвиги.

А потом вспомнилось поле, где я в составе копейной когорты, набранной из подобных «лопухов», кое-как обученных, столкнулся с нихельцами, и сколько трупов простых парней на него тогда легло за один день…

– Конечно, я вернусь,– ответил я.– Куда же я от вас денусь? Мне воевать приказа не будет: только сопроводить летунов на новое место – и всё. Быть может, его выбрали от вашего недалеко. Почему нет? Нам же тоже в работе химики нужны… Если нет, то уволюсь к чёртовой матери и устроюсь к вам простым охранником. Скажем, на воротах. Растолстею, отпущу бороду…

Ведит грустно захихикала:

– Ты же знаешь, что никогда этого не сделаешь…

– Не уволюсь с должности «Главного по охране воздухоплавания»?

– Нет, не растолстеешь… Когда я была молодой, я постоянно воображала себе, какой у меня будет муж. Я занималась наукой, и была уверена, что мой муж может быть только учёным, и непременно – химиком. Хотя многие мои однокурсницы выскакивали замуж за торговцев, бросали науку и говорили, что ни капельки об этом не жалеют, я никак не могла себе представить, что и у меня случится то же самое.

Мы с девчонками гуляли по столице, а вокруг нас всегда ошивались толпы воздыхателей: приказчики, продавцы, официанты рестораций, торгаши всякие… мы их «шнурками» называли: типа, всегда рядом с нами, путаются под ногами, но не особо мешают, и даже в чём-то полезны. С ними было весело, мы с ними даже на загородные пикники ездили, а потом вдруг наши подруги одна за другой стали отрываться от нас, выходить замуж, рожать детей… от этих весёлых парней.

Но я никак не представляла себе, что можно променять интересную науку на кого-то из этих «шнурков»… и оказалась одна, а потом страна родная вообще засадила меня в такую секретную глушь, где и скварогу будешь рад: хоть какое-то новое лицо. Ну, я же тебе рассказывала когда-то… пришлось бежать, словно я преступница какая-то.

И я никак не представляла, что могу выйти замуж за такого, как ты. Это вообще точка экстремума функции, как выразились бы у нас математики. Наёмник перекати-поле – что могло быть ещё хуже для девицы? Но, если меня спросят: мы повернём время вспять, и дадим тебе второй шанс выбора – что ты выберешь? Я скажу: я хочу снова тебя и только тебя. Ты не сможешь купать меня в шелках и золоте, но мне этого и не нужно, а на кусок хлеба я и сама себе заработаю. Зато в случае смертельной опасности только ты спасёшь меня и детей, при этом совершенно не думая о своей шкуре.

И она впилась своими губами в мои губы. Вот что ты будешь делать с этими учёными барышнями, а?..

Между тем наш посёлок накрыло волной глухой тоски: химики начали собираться. Незнакомые приезжие мужики целыми днями таскали тяжелые пронумерованные мешки и опечатанные сундуки с книгами и документами, сквернословя и утирая пот. Суетились архивариусы, ругаясь с мужиками похлеще них и постоянно делая какие-то отметки и записи. Бумаги укладывали в фургоны, крытые качественной просмолённой тканью, возница мрачно фыркал на лошадей – повозка трогалась, как будто увозя с собой очередной кусочек души и сердца нашего поселения.

Потом начался вывоз научных трудов по воздухоплаванию, а химики принялись паковать оборудование – именно в этот период эвакуации нас и застало сообщение, что Божегория вторглась на нашу территорию…

– Механикус,– спросил я, глядя на то, как идёт погрузка по фургонам.– Сколько времени нужно, чтобы полностью вывезти твоё хозяйство,– всё до последнего болта?

Он, озирая опустошение беспомощными глазами обиженного ребёнка, промямлил:

– Две недели при работе без выходных.

– Короче, даю тебе неделю. Вывози только железо и станки. Все запасы горючего, пропитанной древесины, смол, лаков и холстов пока не трогай: если что, будем их вывозить после эвакуации работников. Если не успеем, то просто сожжём к чёртовой матери.

– Людей не получится быстро перевезти: каждой семье нужно сутки на сборы…

– Вот пускай и начинают собираться прямо сегодня же, после работы! На площади всем ясно сказали: у каждой семьи всё то, что необходимо в первую очередь, должно быть уже собранным и готовым к погрузке в любой момент! Масса груза – не больше, чем выдержит грузовой фургон на два битюга; если будет превышение, то грузчики имеют право сами выбросить то, что сочтут нужным. Забыл, что ли?

Профессор потерянно молчал. Я подтолкнул его в сторону двери:

– Давай, иди командуй! Отдай распоряжение самым главным, а они пускай сами думают, как всё сделать побыстрее и получше. Если что не так – я им сам по башке настучу!.. и передай Синичке, чтобы всё нужное собрала!.. ладно, забудь: я сам с ней поговорю.

Механикус поспешал на раздачу ценных указаний, а я потопал к химикам.

В здании лаборатории, где работала Синичка, царил форменный хаос. Мне сделалось неуютно: словно я попал в дом, который грабили лихие люди, а я им под ногами мешался. По затоптанному полу там и тут валялись брошенные бумажки, то и дело под подошвой хрустело что-то разбитое, везде виднелись отпечатки грязной обуви – немыслимое дело!

Какая-то барышня выскочила из кабинета, прижимая к груди стопку документов, наткнулась на меня, едва всё не рассыпав, и тут же поспешила дальше перепуганной курицей. Я даже толком не успел её разглядеть.

– Поберегись!– бесцеремонно гаркнул грузчик, и я молча отошёл к стене: по коридору четыре мужика тащили за ручки сундук.

Синичкин начлаб прошёл мимо, даже не поздоровавшись со мной, талдыча своему заму:

– А я говорю: грузить это в первую очередь, а ваше барахло – на свалку!

– Но как же так?! Ведь это же деньги… потраченное время, труд людей!

– А у меня – сроки, сроки!..

И потом добавил что-то совсем не из научного лексикона, а ближе к армейскому сленгу.

Я осторожно заглянул в дверь: вдруг на меня опять кто-то наскочит сослепу, или швырнёт в коридор ненужное не глядя, или что-то взорвут по дури в суматохе.

– Синичка! Бегом сюда!

– Ой, привет, дядя Клёст!

Хм, я, значит, сейчас просто дядя… а ведь когда-то… ладно-ладно, молчу!

Я погладил её по щеке:

– Вы свои шмотки собрали? Вижу, что нет. Так, давай, шевелись! Муж твой, ясное дело, в домашних делах ничего не соображает, но ты-то что?

– Мне страшно,– ответила она упавшим голосом.– Это ведь был мой первый настоящий дом. Прихожу с работы, гляну – и руки опускаются…

– Ты, это, бросай мне сопли развозить!– мне стало неловко.– Вот только ты сейчас ещё… давай, соберись! На тебе большая ответственность: великого учёного собрать в дорогу, а ты тут мне!..

Она всхлипнула.

– Слушай мою команду! Бегом домой и сейчас же начинай собираться! Вечером проверю!

– Мне нельзя… у нас – срочная упаковка.

– Я договорюсь с начальством, не переживай. А ну, быстро отсюда! И, это, подарок от министра не забудь! Свои чашки-ложки можете бросить нафиг, но чтобы его взять! И упаковать так, чтобы ни царапинки!

И я шлёпнул её по попке для ускорения.

Какая-то мегера попробовала что-то вякнуть, но я осадил её свирепым взглядом. Вышел обратно в коридор, и сразу наткнулся на недавно встреченного завлаба:

– Слушай, я у тебя сегодня забрал на один день одну лаборантку – нужно собрать в дорогу нашего профессора. Буду должен.

Он посмотрел на меня безумными, почти не видящими глазами:

– Чёрт, чёрт, чёрт! Всем что-то надо, все что-то хотят взять...

...Когда я вышел от химиков на улицу, то ощущал себя так, словно меня по затылку ударили: головокружение, нехороший привкус во рту. Дурдом какой-то! Да и у нас, честно говоря, всё к этому идёт…

Вот, скажем, совещание у Самого Главного. Он начинает эдак мягонько:

– Эвакуация химиков начала отставать от графика. Вам что, опять хочется рапорты писать в Службу безопасности? Вы что думаете: ваши писульки будут читать до бесконечности?

– А я-то тут причём?!– возмутился «Главный сторож химиков».– Пока авиаторы сидели на месте – мы всё успевали. А сейчас у них тоже вывоз начался – они нам стали мешать, поэтому сроки и горят!

– Прошу пояснить!

– Через городские ворота на рысях не проедешь,– начал тот пояснение.– Городской страже инструкции никто не менял: они так же обязаны проверить каждую выезжающую телегу на предмет того, что написано в подорожной грамоте – и что есть в наличии. Если в подорожной указано: «ящик № 1542/а» – значит, в фургоне тоже должен быть сундук с намалёванным номером 1542/а. Если нумерация в чём-то не совпадает – всё, поворачивай оглобли.

– Ты что мне как дураку толкуешь?!– взорвался наш безопасник.– Думаешь, я порядки не знаю, что ли?! Да я сам их утверждал!!!

– Ну, вот… сверка грамоты занимает время, поэтому за час у нас получается выпустить из посёлка не более 7-8 телег в лучшем случае. А ночью, в темноте, и того меньше. А тут ещё «авиаторы» начали вывоз – и у нас сразу отгрузка упала в два раза: у них ведь тоже в подорожных номера указаны, их тоже при выезде проверять нужно не меньшее время.

«Самый Главный» впал в ступор, сжав виски ладонями. Потом глянул на меня:

– Клёст, куда ведут вторые ворота?

– На учебный полигон.

– Оттуда можно проехать на главный тракт?

– Да, но только это получится очень большой крюк.

– Наплевать! Завтра я туда поставлю стражу – пусть твои летуны выезжают только оттуда, а в главные ворота пусть не лезут. Понял?

– Так точно!

– И чтобы пустые фургоны к вам шли тоже только через них!

– Слушаюсь!

– И вот ещё что… пришёл донос вот из этой деревни,– он ткнул на карту.– Тут видели вооружённый отряд. Хорошая амуниция, но никаких знаков различий. Может, божегорская разведка, а, может, «особый отряд». Нужно быть начеку.

– Так близко?– изумился я.– Неужели наша армия разбита?

– Нет, таких данных не имею,– мрачно ответил тот.– Но знаю точно, что божегорцы уже вот здесь и здесь: мне с почтой регулярно доставляют копии войсковых рапортов Его Величеству.

Он снова потыкал по карте.

– Мама дорогая!– «Главный по химикам» совсем уж как-то по-простецки почесал за ухом.– А мы тут сидим, как сквароги в глуши, и ни сном, ни духом! К нам придут – а мы не ждали!

– Это потому, что беженцы мимо нас не идут. Мы как бы в стороне от тракта, и делать у нас тут решительно нечего: на нашем посёлке дорога заканчивается,– пояснил я.– Были бы беженцы – мы всё и сами бы знали, а всем пришлым грузчикам приказано молчать и панику не сеять – среди них есть агенты Службы безопасности, так что болтать им не с руки.

Однако,– продолжил я,– если рядом ошиваются хрен знает кто – это плохо. Может оказаться так, что к нам в наших же пустых фургонах привезут отряд головорезов, а они мигом всю охрану зачистят – ты даже «мама дорогая!» прочирикать не успеешь, и пушки с пищалями не помогут.

– Хреново,– мрачно согласился Самый Главный.– И что делать?

– Каждый фургон должен останавливаться за 50 локтей от ворот, возница должен сойти на землю и отойти в сторону. Двое из охраны осматривают телегу и дают добро на пропуск в посёлок.

Все фонари с улиц убрать и расставить вдоль крепостных стен, с внешней стороны. Время от времени подбрасывать к ним ещё и осветительные шутихи – заодно и часовые не заснут, пока у них есть такая работа. Вся охрана должна быть готова по тревоге занять на стенах боевые позиции за несколько минут; ракетчиков это тоже касается.

Все пушки забрать со склада и расставить на стенах. Ящики со снарядами – туда же, и укрыть просмолёнными холстами от дождя. Ракетные станки тоже должны стоять не в сарае, а на позициях, причём круглые сутки.

Пищали и патроны поднимать на стены по тревоге, по отбою возвращать в оружейную караулку. Пушки и пищали чистить каждый день хотя бы по разу,– даже если не было стрельбы.

– А как же ночью на улицах без фонарей?– возразил Самый Главный.

– Очень просто: вообще не выходить на улицы по ночам. Комендантский час – и все дела. Кому очень надо – могут пользоваться факелами: слава Богу, тут все люди грамотные, «огненную химию» знают не понаслышке, и смастрячить факел – вот вообще не проблема. Всё, хватит расслабляться,– пора жить так, как на войне.

– Откуда ж ты взялся такой умный?– задумчиво спросил Самый Главный.– В армии где служил?

«Сторож химиков» промолчал, но тоже глянул на меня весьма красноречиво.

– В обозных войсках,– огрызнулся я не очень искренне.

На другой день на стенах оказались и пушки, и ракетные станки. Кстати: каждый такой станок представлял из себя «вязанку» из 24-х лёгких жестяных трубок высотой почти в рост человека, три ряда по восемь штук в каждом. Их можно было направлять вправо-влево и вверх-вниз.

Все трубки сделали сквозными, но с одного конца их края немножко загибались вовнутрь, мешая ракетам вываливаться наземь. Зажигательные шнуры ракет торчали как раз из этих уменьшенных отверстий – их увязывали друг с другом в единый узел. Высочайшее мастерство бойца «небесной охраны» заключалось в том, чтобы связать все шнуры так, чтобы они сгорели одновременно после зажигания единого «хвостика».