Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Ты выиграла.Мысль жгла изнутри, как раскалённый уголёк, брошенный в сухую солому. Но в ней не было триумфа. Только эта удушающая милость, та самая, что оставляет на языке привкус пепла и унижения. Он позволил. Словно я была настырным щенком, которого впустили в дом, лишь бы перестал скулить у порога. Гнев закипел в груди – чистый, ясный, знакомый до боли. Рука сжала холодную резную ручку. Хорошо. Пусть. Но это последний раз, когда я что-то принимаю из его рук как подачку.

Гнев вскипал в груди. Чистый, ясный, давно знакомый. Рука сжала холодную резную ручку двери; я уже толкала створку, мечтая лишь об одном, оказаться по ту сторону, где его власть теряла силу, где мой порог становился границей его влияния.

И вдруг за спиной стремительный, почти бесшумный порыв, нарушающий законы физики. Не шаг – вихрь. Воздух дрогнул, сдвинулся, будто пространство разорвалось на мгновение.

Прежде чем я успела осознать, что происходит, его рука с грохотом ударила по дубовому полотну над моей головой, намертво блокируя выход. В тот же миг другая рука, твёрдая, безжалостная, обхватила меня за талию, и рванула назад, прижимая спиной к его груди. Вся его сила, весь вес обрушились на меня, лишая опоры, стирая границы между нами.

Его дыхание, тёплое и учащённое, обожгло кожу у виска, пробираясь под волосы.

– Но я не из тех, кто раздаёт победы просто так..., – прошептал Аррион, и в голосе не осталось ни усталости, ни привычной язвительной усмешки. Лишь чистая, сконцентрированная, почти звериная жажда компенсации.

– Ты что‑то взяла. Теперь я требую своё. Не завтра. Сейчас.

Последнее слово ещё висело в воздухе, тяжёлое и влажное от его дыхания у моего виска. Я почувствовала, как всё его тело, прижимающее меня к двери, напряглось. Воздух между нами стал густым, наэлектризованным, будто перед ударом молнии.

И в этой густой, звенящей тишине я увидела его глаза в полумраке. В них не было сомнения. Не было и той усталой иронии, что была там минуту назад. Была только абсолютная, почти пугающая ясность. Ярость отступила, оставив после себя чистую, неразбавленную решимость. Ты что‑то взяла. Теперь я возьму своё.Это был не просто каприз. Это был закон джунглей, который он для себя установил. И я, сама того не ведая, согласилась в него играть.

И когда его губы были уже в сантиметре от моих, когда я почувствовала на своей коже тепло его дыхания, в голове пронеслась одна‑единственная, отчаянно дерзкая мысль: Хорошо. Возьми. Но посмотрим, кто у кого что заберёт.

Это не был поцелуй. Это была атака. Его губы обрушились на мои с таким же неистовым напором, с каким он только что обрушил на меня свой гнев. Жестко. Требовательно. Без права на отказ. Во рту я почувствовала горьковатый привкус чая и холодный, острый вкус его неукротимой силы, смешанный с металлическим привкусом власти.

И я дала отпор.

Не отстранилась. Не замерла. Мои губы ответили тем же, встречным давлением, таким же яростным и безжалостным. Это была схватка, немой крик, в котором сплелись всё наше бессилие, вся злость этой ночи, всё то напряжение, что копилось между нами с самой первой встречи.

Но я не позволила ему просто взять. Я контратаковала.

Когда он, казалось, пытался задавить мою волю грубой силой, я укусила его за нижнюю губу. Нежно, но ощутимо, так, чтобы он почувствовал, не боль, а предупреждение. Я не твоя жертва.И в тот же миг мои руки, которые до этого беспомощно висели по бокам, взметнулись вверх.

Одна вцепилась в его волосы у затылка, сжимая пряди в кулаке, властно притягивая его голову ещё ближе, стирая последние миллиметры расстояния. Другая ладонь уперлась ему в грудь, но не чтобы оттолкнуть, чтобы ощутить бешеный стук его сердца под тонкой рубашкой, чтобы зафиксировать этот момент: он напал, но контроль уже ускользал из его пальцев.

Поцелуй изменился. Из атаки он превратился в яростный, равный поединок. Его руки скользнули с моей талии ниже, обхватив бёдра, подняв меня почти что от пола, прижав к двери так, что холодное дерево стало моей спиной, а его тело, единственным источником тепла в его мире. Мои ноги обвили его талию инстинктивно, вцепляясь в него, чтобы не упасть, чтобы быть с ним наравне.

Мы дышали друг в друга, наши языки встречались не в ласке, а в вызове, в попытке исследовать, завоевать, доказать своё превосходство в этой безумной, немой битве. В нём не было нежности. Была лишь жгучая, всепоглощающая потребность...., стереть границы, растворить в этом огне всё, кроме нас двоих, свести на нет все доводы, все законы, весь этот проклятый день.

И когда я почувствовала, как его хватка на моих бёдрах ослабевает на долю секунды, не от слабости, а от того же шока, что охватил и меня, я использовала этот момент. Рванула его за волосы сильнее, заставив голову откинуться назад, и сама наклонилась к его губам, теперь уже диктуя ритм, глубину, владея инициативой. Мой поцелуй теперь говорил: Ты начал. Но закончу я.

Мы разомкнулись одновременно, задыхаясь, лбы прижаты друг к другу. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с моим. В его расширенных зрачках, в сантиметре от моих, плясали отражения огня из камина и что-то ещё: изумление, ярость и неподдельная, животная страсть.

Он медленно, не отрывая от меня взгляда, коснулся кончиком языка нижней губы – там, где алела крошечная капля крови. Слизал её едва заметно, почти невесомо. И этот простой, почти инстинктивный жест в звенящей тишине прозвучал громче любых слов.

В его глазах плескалось нечто неопределимое, не просто уважение и не только голод, а их взрывоопасная, завораживающая смесь. В этом взгляде читалась и признанная сила, и затаённая угроза, и обещание чего‑то неизведанного, что витало между нами, как электрический разряд перед грозой.

– Моя дикая кошечка, – прошептал Аррион хрипло,– С зубами и когтями. Настоящая.

Я всё ещё держалась за него, ноги обвиты вокруг его талии, ладонь прижата к его груди.

– Твоя? – выдохнула я, и мои губы, пылающие от поцелуя, растянулись в вызывающей, почти дерзкой полуулыбке, – Осторожнее, ваше величество. Теперь, когда ты знаешь, где мои когти, ты никогда не будешь спать спокойно. Или… – я слегка наклонилась к его уху, – …Тебе это и нужно?

Он замер на секунду, и я почувствовала, как под моей ладонью на его груди снова участился пульс. Затем он беззвучно выдохнул, и в этом выдохе была не уступка, а нечто вроде мрачного восхищения.

– Без сомнений, – тихо ответил Аррион, и его руки наконец мягко, но неумолимо ослабили хватку на моих бёдрах, позволяя мне сползти на пол. Он не отступил, продолжая смотреть на меня сверху вниз. – Это единственное, в чём я могу быть уверен с тобой. Что сон будет последним, о чём я подумаю.

Он сделал шаг назад, создав между нами прохладную, звенящую пустоту. Его лицо уже обретало привычные черты властителя, но в уголках губ ещё дрожал отзвук недавней бури.

– Иди, – сказал он, и это уже был приказ, но приказ, отлитый из нового сплава, уважения и желания. – Пока я не передумал и не решил, что одна капля крови, слишком малая плата за спасённую душу. И закрой свою дверь. Если, конечно, не хочешь, чтобы мои сомнения настигли тебя до рассвета.

Он развернулся и зашагал к своему столу, к остывшему чаю и разбросанным картам. Его спина была прямой, осанка безупречной, поза императора, вернувшегося к делам империи.

Но я заметила, как пальцы его правой руки, лежавшей вдоль тела, слегка сжались в кулак и тут же разжались. Как будто он ловил в ладонь остатки того яростного импульса, что только что сводил нас в схватке, и насильно гасил его. Это было крошечное, почти невидимое предательство собственного тела. Маска села на место, но под ней всё ещё двигались живые мышцы.

Я вышла из его кабинета и сделала три шага в тёмную тишину своей комнаты. Дверь его кабинета осталась позади, всего в двух шагах. Удобно для телохранителя. Невыносимо близко для всего, что только что произошло.

Я закрыла свою дверь на ключ. Механический щелчок прозвучал до смешного громко в тишине. Как будто этот кусок железа мог что-то изменить. Я прислонилась спиной к дереву, чувствуя, как холод просачивается через тонкую ткань ночнушки.

Ну вот, Юля, поздравляю,– прозвучал во мне тот самый, саркастичный внутренний голос. Сначала скакала по столу, как варвар в придворном балете. Потом разоделась в ночную рубашку для светского раута в тюрьме. А в качестве финального аккорда – заключила стратегический альянс, используя в качестве аргументов зубы и язык. Какой прекрасный итог рабочего дня.

Я подняла руку и провела большим пальцем по нижней губе. Она была слегка припухшей. Я вспомнила, как он слизал каплю крови. Не как человек, а как зверь, оценивающий вкус добычи. Или союзника. Какая, в сущности, разница?

Ты что‑то взяла. Теперь я требую своё.

Его слова вертелись в голове, как заевшая пластинка. Он потребовал. И взял. А я… я не отдала. Я обменяла. Дралась за каждый дюйм, за каждый вздох, пока граница между атакой и ответом не стёрлась в пыль. Это было не насилие. Это было признание. Самое пугающее, что я получала в жизни.

Я стянула ночнушку, и тонкий шелк соскользнул на пол беззвучным облаком. Я осталась стоять на холодном полу, глядя на свое бледное отражение в тёмном окне. Синяк на плече цвёл лиловым. Следы от его пальцев на бёдрах были скрыты в тени. Зато на губах… на губах ничего не было видно. Но я чувствовала. Как печать. Как клеймо.

Плюхнулась на кровать, но сон не шёл. За веками стояла картина: не его лицо в полумраке, а другое. Виктор. Его холодный, преданный взгляд в столовой. Его удар, рассчитанный на то, чтобы навсегда заткнуть рот мальчишке. Тот мир – мир простых предательств, чётких врагов, ясных линий фронта и уставов, – казался теперь невероятно далёким.

А этот мир… ,этот мир состоял из тёмного кабинета, где правитель мог быть уязвим, а изгой – силён. Где враги и союзники менялись местами за один поцелуй. Где единственной правдой был вкус крови на губах и шок в глазах человека, который понял, что встретил наконец того, кто не боится его.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Он там, за стенкой. Возможно, тоже не спит. Возможно, смотрит на свои карты и думает о зелёных шторах, о предателях, о том, как объявить о своём «креативном указе». А может, трогает пальцами губу и думает обо мне.

Иди, – сказал он. Иди спать.

Как будто это было возможно. Как будто можно было просто закрыть глаза после того, как земля ушла из-под ног. После того как ты обнаружил, что самая надёжная стена в твоей жизни, та, что отделяла тебя от него, оказалась сделанной из папье-маше. И её уже не починить.

Я потянула одеяло до подбородка. В темноте было тихо. Совершенно тихо. И в этой тишине, в этом узком пространстве между дверью, висело невысказанное, неназванное что‑то. Это была не война. Войну я понимала. Это было страшнее.

Это было знание. О том, что он видел меня настоящую. И что я видела его. И теперь нам обоим с этим жить.

Глава 7: Утро после бури и консервная банка

Просыпаться в императорских покоях после вчерашнего дня, это как очнуться на полу ринга после нокаута. Мир плывёт, в висках стучит чугунной кувалдой, а ты пытаешься собрать по кускам не только обрывки мыслей, но и собственную гордость.

Первый кадр: потолок. Не мой, с этими дурацкими фресками, где ангелочки что-то там победно трубили. Второй: плечо. Глухая, ноющая боль, авторская подпись Виктора, выведенная синяком. И третий, самый чёткий, будто запечатленный в памяти – губы. Они помнили всё. Жёсткий, почти болезненный нажим. Вкус чужого чая, стали и той дикой, неистовой силы, что вырвалась из Арриона на секунду, прежде чем он снова вковал себя в броню императора.

«Иди. Пока я не передумал».

Фраза отдавалась в ушах низким, бархатным эхом. Я села на кровати, ощущая, как шелковая простыня холодит кожу. Пальцы сами нашли синяк, лиловый, сочный, цвета баклажана. Не больно уже. Просто… метка. Клеймо. Ярлык «тронул». Или «берегись». Чёрт его знает.

«Ладно, Юль, – прошептала я себе, сползая с ложа. – Раунд окончен. Счёт? Ноль-ноль. Но ощущение, будто пропустила апперкот в печень».

Я потянулась за штанами, мысленно уже готовясь к тренировки у фонтана. Ещё одна битва взглядов, отточенных движений и этого невыносимого напряжения, которое висело между нами гуще утреннего тумана.

И тут мой взгляд, скользнувший в поисках хоть какой-то точки опоры в этом чужом мире, наткнулся. На то, чего не могло быть. От чего сердце не то чтобы замерло, оно сделало сальто где-то в районе диафрагмы и гулко, глухо рухнуло обратно, отдаваясь тяжёлым стуком в висках.

В углу комнаты, у самого большого окна, откуда лился бледный рассветный свет, висела груша.

Не фрукт. Не декоративное деревце для умиления. Настоящая, кожаная, безупречной каплевидной формы боксёрская груша. Канат был ввинчен в потолочную балку с таким видом, будто его закрепили на века и для потомков. Рядом на полу, аккуратно, лежали свежие бинты для рук, пахнущие крахмалом и… домом.

Я замерла. Потом, медленно, будто боялась спугнуть мираж, подошла, босиком.

Пальцы вытянулись, коснулись кожи снаряда. Прохладной, плотной, чуть пахнущей новизной и… жизнью. Не здешней, пахнущей воском, камнем и властью. А той, моей.

Щёлк. Будто в голове переключили канал.

Исчезли стены, расписанные фресками. Растворился паркет. В ноздри ударил резкий, знакомый коктейль: пыль с матов, терпкий запах льняных бинтов и несмываемый дух пота, въевшийся в стены. В ушах – грохочущая симфония зала: глухие удары по мешкам, ритмичное поскрипывание канатов, сдавленные выдохи, короткие, отрывистые команды тренера: «Ноги! Корпус! Не опускай руку!». Где-то рядом скрипят кроссовки по линолеуму, кто-то отрывисто дышит, отрабатывая комбинацию.

Я зажмурилась. На секунду. Всего на одну секунду позволила себе упасть обратно. В свой мир. Где всё просто. Где есть только ты, твой соперник, и эта кожаная груша, принимающая на себя всю твою ярость, весь твой страх, всё твоё «зачем?».

Сердце сжалось. Не от боли. От тоски. Острой, физической, как удар в солнечное сплетение.

Я дёрнула руку назад, будто обожглась. Видение рассеялось. Я снова стояла босиком на холодном паркете императорских покоев, а передо мной болтался всего лишь кожаный снаряд. Подарок. Напоминание. Ловушка для ностальгии.

«Нет, – прошептала я себе жёстко, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Не сейчас. Не здесь.»

Я приняла стойку. Не ту, картинную, которую показывала Арриону в саду. А свою, коронную, до миллиметра выверенную за годы тренировок. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, не вспоминая, а забывая.

Удар был не пробным. Он был приговором. Приговором тоске. Приговором слабости.

БУМ!

Глухой, насыщенный, родной звук разорвал бархатную тишину покоев. Он был таким громким в этой немой роскоши, таким дерзким и настоящим, что уголки моих губ сами поползли вверх в непроизвольной, почти болезненной улыбке.

И тут я увидела записку. Лист плотного пергамента, прислонённый к вазе с ягодами. Две строчки. Знакомый угловатый почерк:

«Чтобы не теряла форму, и было куда деть гнев.

При необходимости – список придворных прилагается. А.»

Волна накатила внезапно, не умиление, нет. Что-то колючее, тёплое и опасное. Благодарность, да. Но не рабская. Ехидная. Точная такая же, как его собственный почерк.

«Ах ты ж, хитрый, чёртов… гений, – прошипела я мысленно, сжимая бинты так, что костяшки побелели. – Самый точный, самый подлый удар ниже пояса, это попасть не в тело, а прямо в душу. В самое нутро. И... спасибо. Чёрт тебя побери».

Мысль о вчерашнем поцелуе, который всё ещё жёг губы, теперь переплелась с этой. Граница между «начальником» и... кем он был там, у двери... окончательно расплылась. Мы больше не просто пленник и тюремщик, телохранитель и работодатель. Мы стали чем-то непонятным, сложным, опасным. И эта проклятая груша в углу была тому самым ярким, кожаным доказательством.

Я развернулась к груше. Приняла стойку. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, со всей силы, вложив в удар всю эту гремучую смесь из смятения, ярости и этой чёртовой, предательской признательности.

БУМ-БУМ-БАМ! Комбинация. Прямой, хук, апперкот.

Снаряд уверенно закачался, отзываясь глухими, ритмичными ударами. И мир – хоть на полшага, хоть на один вдох – встал на место.

Я уже собралась нанести очередной апперкот, всем телом развернувшись для удара, когда дверь в покои открылась без стука. На пороге, как призрак дурного вкуса и железной дисциплины, стояла мадам Орлетта. Две её помощницы замерли сзади, сгрудив в руках пышные охапки ткани.

Мой кулак замер в сантиметре от груши. Дыхание спёрло. Мадам Орлетта окинула меня взглядом, в котором смешались профессиональная оценка и глубокая, личная печаль. Будто она смотрела не на живого человека, а на испорченный дорогой материал.

– Девушка, – произнесла она, и её голос звучал, как скрежет ножниц по шёлку. – Вы планируете заниматься этим… варварством… в новых сапогах? Или в тех уродливых башмаках, что вам...эээ, подарили? – её взгляд скользнул к императорским сапогам, стоявшим у двери. В её устах слово «башмаки» прозвучало как смертельное оскорбление.

Я опустила руки, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь раздражением.

– Я планирую заниматься «варварством» в чём удобно. А что, уже готово?

– Готово, – она кивнула помощнице. Та шагнула вперёд, держа в руках не коробку, а аккуратный свёрток. – На основании снятых ранее мерок. Надеюсь, вы с тех пор не раздались вширь от дворцовых пиршеств.

Я не сдержала ироничной усмешки.

– О, да, просто не могу оторваться от этих пиршеств. Особенно когда на ужин подают «Филигранные лепестки фазана под серебряной росой», а на деле три тончайших ломтика птицы с каплей соуса. Или вот вчера: «Шёлковое облако из воздушных кореньев». Звучит как десерт, а на тарелке пюре. Прямо расплываюсь от такого богатства. Ещё неделя, и мне понадобится новая пара этих штанов. На два размера больше, чтобы влезло всё моё разочарование.

Мадам Орлетта замерла со свёртком в руках. Её взгляд, холодный и исполненный глубочайшего презрения, скользнул по моему лицу, будто я только что назвала фрески в тронном зале мазнёй.

– Тонкость, – произнесла она ледяным тоном, в котором звенели тысячи невысказанных обид, – Требует соответствующего… воспитания вкуса. «Филигранные лепестки» – это работа шеф-повара, достойная восьми лет ученичества. А «облако» взбивается вручную в течение часа. Но конечно....., – она развернула ткань резким, почти яростным движением и я перестала слушать ее бесполезную болтовню.

Это была не просто одежда.

Это была моя одежда.

Несколько пар штанов из плотной, мягкой материи цвета мокрого камня после дождя. Дублет, простой, без вышивок, но с тщательно усиленными швами на плечах и под мышками – там, где ткань должна выдерживать напряжение, рывок, удар. Рубашки, сорочки... Но глаза цеплялись за главное.

Сапоги.

Высокие, до колена, сшитые из кожи, которая на первый взгляд казалась обычной, но при свете отливала глухим, матовым блеском, будто впитала в себя не один десяток миль. Ни пряжек, ни затейливых стразов, только чистые линии, швы, и идеально плоская подошва.

Я взяла один сапог. Он лежал в руке невесомо, обманчиво легко, будто кроссовок. Кожа под пальцами была тёплой, живой.

– Ого, – вырвалось у меня само собой, шёпотом, полным невольного уважения.

Такого не делали даже в моём мире.

– «Ого» – это оценка для придворных щенков, впервые увидевших зеркало, – холодно отрезала Орлетта. – Мои работы достойны молчания. Но для ваших… нужд, сойдёт и это. Примеряйте. Цвета подбирала утилитарные. Чтобы кровь и уличная грязь не так резали глаз.

Она произнесла это так, будто «кровь и грязь» были моими постоянными спутниками. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Я надела сапоги. Кожа обняла голенище плотно, но без намёка на тесноту. Сделала шаг, другой, присела, резко распрямилась, позволила себе короткий, пробный прыжок на месте. Ничего не жало, не стягивало, не сползало. Только лёгкость и абсолютное послушание. Чувство было такое, будто с ног сняли свинцовые гири, заменив их собственной, второй кожей, прочной, невесомой и готовой к любому движению.

– Ну? – в интонации Орлетты прозвучало не терпение, а вызов. Ожидание промаха.

– Идеально, – выдохнула я, побеждённая совершенством. – Спасибо.

Она фыркнула, коротко, презрительно, будто я произнесла непристойность.

– Благодарности адресуйте Его Величеству. Мне они ни к чему. Я делаю своё дело. А своё дело я сделаю так, чтобы даже на ваших… упражнениях, вы не походили на конюха, наряженного для маскарада. Хотя, – её взгляд, острый как булавка, уколол мою потную майку и штаны, – Задача, признаюсь, не из простых.

Кивнув не мне, а завершённой работе, она развернулась и выплыла прочь, уводя за собой шуршащий шлейф помощниц. Комната снова наполнилась тишиной и запахом новой кожи.

Вызов, кстати, я приняла. Мгновенно. Не тратя время на восхищение. Скинула потную одежду, в два движения облачилась в новую, штаны легли как влитые, дублет обнял плечи без намёка на стеснение. Сапоги… Боги, эти сапоги. В них хотелось идти. Сразу, быстро, куда угодно.

Завтрак, поданный с обычной помпезностью, я уничтожила с неприличной скоростью. «Небесные ягоды, орошённые росой» оказались черникой. «Хрустящие лепестки зари» – тонкими вафлями. Запила всё крепким, горьким чаем, даже не разбирая вкусов. Еда была топливом. А у меня сегодня был запланирован полёт.

Дорога до сада в этот раз прошла на удивление гладко. Может, гвардейцы на постах уже запомнили моё лицо – или им передали новый, более почтительный приказ. Их взгляды скользили по мне, задерживаясь на непривычно практичном дублете и сапогах, но ни один рот не открылся, чтобы сказать «не положено» или «туда нельзя». Никто даже не пробормотал что-то про внезапный карантин в саду из-за нашествия ядовитых солнечных зайцев или про срочную реконструкцию неба, вообщем прогресс налицо.

Я шла быстрым, чётким шагом, чувствуя, как новая подошва мягко и уверенно отталкивается от каменных плит. Коридор делал последний, знакомый поворот, сужаясь перед высокой аркой, ведущей наружу. Камень под ногами сменился утрамбованной землёй тропинки. И вот он – сад.

Утренний свет, ещё косой и резкий, резал глаза после полумрака замка. Воздух – не спёртый, пахнущий воском и камнем, а живой, сырой, с горьковатой ноткой опавших листьев и сладковатым дыханием каких-то незнакомых цветов. Тишина здесь была иной – не пустой, а плотной, нарушаемой только далёким, настойчивым шепотом фонтана.

«Вот и место для дуэли, – промелькнула мысль, пока я шла к фонтану, сбрасывая куртку. – Только противник запаздывает. Или это уже часть правил? Сначала выманить на открытое пространство. Оставить одну. Дать накрутить себя тишиной и ожиданием. Потом появиться… как ему заблагорассудится».

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вытеснить из груди комок странного, щемящего напряжения. Вчерашняя ярость выгорела, оставив после себя горький пепел смущения и эту… назойливую, навязчивую череду вопросов без ответов. Главный из которых висел в воздухе, как невидимая табличка: «КАК СЕБЯ ВЕСТИ?».

Вариант первый: сделать вид, что ничего не было. Прийти, кивнуть, начать тренировку. Сухо, по-деловому. «Доброе утро, ваше величество. Сегодня отрабатываем контрудары. Вчерашний инцидент считаем учебным. Претензий не имею».Свести всё к абсурду. К шутке. Но в этом была слабость. Это значило бы отступить. Признать, что тот поцелуй был просто «инцидентом». Ошибкой.... Но он не был ошибкой. Он был вызовом. А на вызов принято отвечать, а не делать вид, что его не слышно.

Вариант второй: напасть первой. При встрече заявить что-то вроде: «Надеюсь, ты выучил урок. Больше без приглашения не лезь».Но это… слишком лично. Слишком по-девичьи. Слишком похоже на то, что он попал в цель и я теперь хожу, держась за щёку, как новичок после первого пропущенного хука. А я не ранена. Я… заряжена. До предела. Как пружина, которую сжали до упора и отпустили. И он это знает. Играть в обиду – проигрышная позиция.

«Значит, остаётся третий вариант, – решила я, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как новые перчатки мягко облегают пальцы. – Играть его же оружием. Холодом. Расчётом. Смотреть на него не как на мужчину, который вчера чуть не раздавил меня у двери, а как на тренировочный снаряд. Сложный, опасный, но всего лишь снаряд. Не позволять дрогнуть голосу. Не отводить взгляд. И если он снова попытается перейти грань…»

Мысль оборвалась. «Если он снова попытается… что?» Что я сделаю? Оттолкну? Дам в челюсть? Или… В груди что-то ёкнуло, предательски и глупо.

Именно в этот момент, когда я уже собралась сделать первый разминочный удар по воздуху, чтобы прогнать эти дурацкие, бесконечные мысли, сзади раздался звук. Не шаг. Скорее, легкий, почти неощутимый сдвиг, будто камень под чьей-то подошвой чуть дрогнул и замер.

Я обернулась не сразу. Заставила себя закончить движение, плавный, контролируемый удар в пустоту, будто противник уже стоит передо мной, будто это его солнечное сплетение принимает на себя всю сконцентрированную силу моего замешательства. Только потом, с чувством выполненного долга перед самой собой, словно доказав, что он не заставил меня дернуться, не выбил из ритма, медленно опуская руку, развернулась на каблуке нового сапога.

Кожа мягко, без единого скрипа, приняла на себя весь вес тела, позволив повернуться с той же беззвучной грацией, с какой появлялся он.

Аррион стоял в трех шагах. Не в парадном, конечно. В тех же простых штанах, в рубашке, закатанной по локти. Утренний свет цеплялся за выпуклости мышц на его предплечьях, играл на старых, едва заметных шрамах – белых черточках, складывались в тайную карту сражений, о которых я не знала ни дат, ни причин. Ткань рубашки туго натягивалась на груди при каждом спокойном вдохе, и эта небрежная, животная мощь в простой одежде была в тысячу раз внушительнее любой позолоченной кирасы.

Руки были скрещены на груди не для защиты – для ожидания. Поза полного, ледяного контроля. Он был точкой отсчета в этом пространстве, нулевым меридианом, от которого велись все координаты. И этот взгляд. Не хищный. Вычисляющий. Так смотрят на сложный, хитроумный механизм, размышляя, какое движение, какое тихое слово станет тем самым точным рычагом, что запустит нужную, предсказуемую реакцию.

И мне вдруг дико, до спазма в горле, захотелось стать для него непредсказуемой. Так, как умела только я.

Дикой картой, выпавшей из колоды. Сломать все его безупречные расчеты не неловким движением, а ослепительной, иррациональной вспышкой, против которой бессильна любая логика.

– Я начал думать, ты передумала, – сказал Аррион. Голос был ровным, без интонации, но в глубине звучала легкая, едва уловимая проволочка. Не упрек. Констатация. И… любопытство?

– Передумать? – я позволила себе короткую, сухую улыбку. – Насчет чего? Насчет битья воздуха? Или насчет твоего урока?

Он слегка склонил голову, точно так же, как вчера, в дверном проеме, оценивая дистанцию, и луч солнца, пробившийся сквозь листву, золотым лезвием скользнул по линии его скулы, задержался на губах, узких, слегка поджатых, образ которых до сих пор жил в моей памяти.

– Насчет того, чтобы прийти сюда. После вчерашнего, – он сделал крошечную паузу,– Многие на твоем месте предпочли бы… избежать.

От его слов не стало холодно. Стало жарко. Будто фитиль где-то внутри чиркнули и подожгли. Господи, как же этот заносчивый индюк обожает выводить меня на эмоции! Точно знает, куда нажать.

– Я не из тех, кто избегает, особенно, когда противник сам назначает место и время, – отрезала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел, ни тени сомнения, никакой игры на нервах. – Бегство – для тех, кто боится проиграть. Да и бежать-то мне некуда, помнишь? Пока ты не исполнишь свою часть сделки и не найдёшь мне портал, мой мир – вот этот сад, эта площадка и ты.

В уголках мужских глаз дрогнуло. Кожа натянулась, высветив лучики морщинок. Почти улыбка. Почти. Или оскал перед броском.

– Противник, – повторил он за мной, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, перекатывая на языке, как глоток дорогого, обжигающего вина. – Интересный выбор термина. А я считал себя твоим работодателем. И… учеником...

«Учеником» он произнес с легчайшей, язвительной интонацией, будто бросая мне перчатку.

Аррион разомкнул руки, движение было плавным, почти невесомым, но воздух словно дрогнул, расходясь кругами. Он сделал шаг. Расстояние между нами сократилось до предела: до той опасной грани, где уже не скрыть ни трепет ресниц, ни пульсацию жилки на шее.

Я почувствовала, как воздух вокруг нас стал холоднее, чище, будто он принес с собой кусочек высокогорья или глубины ледника. И этот холод странным образом обжигал, заставляя кожу на моих руках покрыться мурашками, а дыхание, замереть где-то в груди.

– Так кто ты сегодня? – спросила я, не отводя глаз, вкладывая в голос всю сталь, на какую была способна, но внутри чувствуя, как что-то предательски ёкает. – Работодатель? Ученик? Или все-таки противник? Выбери роль. А я выберу, как на нее ответить.

Император ответил не сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло, сменяясь ледяным, сфокусированным вниманием.

– Сегодня, – произнес он тихо, и в его голосе зазвучала та самая, опасная бархатистость, – Я буду тем, кем ты захочешь меня видеть. Если, конечно, твое желание совпадет с моими целями. Начинаем?

Я кивнула, отступив на шаг в боевую стойку. Адреналин, уже знакомый и желанный, заструился по венам.

– Покажи-ка мне контрудар после блока, – скомандовала я, – Тот, что я показывала. Без магии. Только рефлексы.

Аррион занял позицию, его взгляд стал сосредоточенным и острым. Я атаковала первой, резкий, чёткий прямой в корпус. Он парировал предплечьем, движение жёсткое, но техничное, и тут же, как и учила, развернулся в контратаку. Его кулак просвистел в сантиметре от моего виска. Я уклонилась, чувствуя, как ветер от удара шевелит волосы.

– Лучше, – выдохнула я, отскакивая на дистанцию. – Но ты открываешься на левом боку. Дай мне руку.

Он подчинился. Я подошла вплотную. Моя рука легла на его предплечье, поправляя угол, другая коснулась его бедра, указывая на смещение центра тяжести. Под тонкой тканью штанов мышцы были твёрдыми, как камень. Он не дёрнулся, не отстранился. Он позволил мне корректировать его положение, но всё его тело под моими руками было похоже на сжатую пружину.