Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"
Автор книги: Алиша Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
Я покрутилась перед зеркалом. Выглядела я, конечно, не как придворная дама. Скорее, как… очень решительная и слегка промокшая служанка, которая идёт не сервировать стол, а устраивать на нём зачистку.
– Миледи, вы выглядите… очень… практично, – выдавила Лира, в глазах которой читалась глубокая печаль от крушения всех её эстетических идеалов.
– Спасибо, Лира, – ухмыльнулась я. – Это лучший комплимент за сегодня. Практично – значит, выживу.
Я проверила, удобно ли двигаться: сделала несколько приседаний, резко развернулась, имитируя удар локтем. Ткань не порвалась, пояс не развязался.
«Отлично, – подумала я, ловя в зеркале своё отражение. – Никаких бантов. Никаких шуршащих юбок. Зато есть свобода манёвра. И главное – полная неожиданность. Пусть ждут тортик в кринолине. Получат служанку с кулаками. Эх, мадам Орлетта, где твои чудо-штаны сейчас, когда они так нужны? Лучше бы вместо этого горохового кошмара принесла что-нибудь человеческое.»
Малая столовая оказалась не такой уж и малой. Это был камерный, но роскошный зал с одним длинным столом из тёмного дерева. Солнечный свет мягко лился через высокие окна, играя на хрустальных бокалах и серебряных приборах. Воздух пахло запечённым мясом, пряными травами и дорогим вином.
Когда я вошла, все уже были в сборе. Аррион во главе стола, в очередном безупречном камзоле. Справа от него – министр финансов, пухлый, лысоватый мужчина, с лицом вечно скорбящего о расходах казначея. Слева – Виктор. Он сидел с каменным лицом, но его взгляд, когда он увидел меня, был красноречивее любого крика: «Как ты посмела войти сюда в таком виде?».
Там же был и третий человек – лорд Фариан, тот самый, чей паж вчера превратился в марионетку. Он был худощав, с нервными движениями птицы и глазами, которые слишком часто метались по сторонам.
Я заняла своё место – не позади, а напротив Арриона, через стол. Так я могла видеть его лицо, его руки и всё, что происходит за его спиной. Стул для меня уже ждал, будто его поставили туда заранее.
Министр финансов приподнял бровь с таким выражением, словно в изысканную фарфоровую лавку вдруг ввалился грузчик в заляпанной робе. Лорд Фариан поспешно отвёл взгляд, явно смущённый ситуацией. Лишь Виктор сдержанно сжал губы – но в уголке его глаза предательски дрогнула та самая нервная жилка.
Аррион обернулся. Его взгляд неторопливо скользнул по мне – от небрежно собранного пучка волос до простого пояса. В карих глазах не мелькнуло ни тени осуждения или насмешки. Лишь мимолетное мерцание – странная смесь одобрения и того самого опасного азарта, который я уже успела узнать. В его взгляде читался немой вопрос: «А что будет в следующий раз? Наряд поварихи?»
– Пунктуально, – произнёс он ровным тоном, и в низком голосе явственно прозвучало удовлетворение. – Начинаем.
Слуги бесшумно наполнили мой бокал водой и поставили перед мной тарелку с первым блюдом. Я не стала тратить время на церемонии. Пока министр финансов монотонно разглагольствовал о налогах, я принялась за суп. Это была не трапеза – работа. Тело нуждается в топливе, а моя смена только начиналась. Каждая ложка, это риск отвлечься, поэтому я ела размеренно, в паузах между его речами, не переставая сканировать пространство.
Я чувствовала на себе взгляды: брезгливый – министра («О, боги, она жуёт!»), испуганный – Фариана («Она сейчас опять кого-нибудь ударит?»), ледяной – Виктора («Ты здесь лишняя»).
И ещё один – оценивающий, с противоположного конца стола. Я встретилась с этим взглядом и намеренно отломила кусок хлеба с таким хрустом, будто ломала кость. Пусть знают: я здесь не для красоты.
Разговор крутился вокруг налогов, урожая и поставок железа из северных рудников. Я почти не вслушивалась, сосредоточившись на полутонах голосов и мимолётных движениях рук. Слуги скользили бесшумно, подливая вино и меняя блюда.
Моё внимание привлёк один из них – юноша с бледным лицом и неестественно чистыми руками. Его нервозность бросалась в глаза: всякий раз, приближаясь к Арриону, он едва заметно замирал, словно набирался смелости.
Он наливал вино. Сначала министру финансов. Потом лорду Фариану. Потом он приблизился ко мне. Я, по привычке пробовать всё новое, поднесла фужер к лицу, чтобы оценить аромат, и втянула воздух носом. И замерла.
Из бокала ударил резкий, неестественный запах – горьковатый, лекарственный, напоминающий йод и валериану. «Что за дрянь? – мелькнула мысль. – Или у них тут такие изысканные сорта – с послевкусием дешёвой аптеки? Нет, это не вино. Это что-то другое».
Я поставила бокал, даже не пригубив. «Ну уж нет, спасибо. Лучше вода». Тело отреагировало раньше разума – по спине пробежали мурашки.
Что-то не то. Совсем не то.
Слуга перенёс графин к Арриону. Я пристально следила за его руками. Тот же графин. Та же тёмно-рубиновая жидкость. Струя забила в высокий императорский фужер.
Аррион в этот момент слушал какую‑то пространную тираду министра о выгодах нового акциза. Он кивал, полностью поглощённый спором. Машинально взял бокал, не глядя, поднёс к губам – готовясь сделать глоток, чтобы промочить горло перед ответом. У него не было причин сомневаться в вине во дворце, за собственным столом. Он не стал его нюхать. Он просто собирался пить.
И тут я поняла: он не почувствует. Он отпил бы раньше, чем этот странный аптечный шлейф достиг его сознания. Мой бокал был прямо под носом. Его – уже у губ.
Всё случилось за долю секунды.
Мысль опередила действие: Нет времени. Никаких «Ваше Величество» или «Стойте».
Я оттолкнулась от стула с такой силой, что он с грохотом опрокинулся. Но я уже не стояла на полу, я взлетела на стол, презрев все правила приличия и законы дворцового этикета. Правая нога, всё ещё обутая в тот самый болтавшийся сапог Арриона, с глухим стуком приземлилась прямо в соусник с кремовым соусом. Брызги, словно капли утренней росы, разлетелись по белоснежной скатерти и камзолу министра финансов.
– Ох! Боги! – взвизгнул он, отскакивая.
Но я уже неслась по столу, как по узкой горной тропе. Левая нога чудом проскользнула между хрустальным графином и башней из фруктов. Правая опустилась прямо на серебряное блюдо с жареными фазанами – раздался хруст костей и сочный чавк. «Простите, птички, – мелькнула глупая мысль. – Зато вы умерли не зря. В смысле, были поданы не зря».
Два стремительных шага – и я уже перед Аррионом. Он замер, бокал у самых губ, а в глазах – два круга чистого изумления. Не гнева, нет, а искреннего,безудержного: «Что, чёрт возьми, происходит?!»
Я не стала выбивать бокал. Я сделала проще. Наклонилась и резко, с силой ДУНУЛА прямо в лицо Арриону, на поверхность вина.
– Фу! – вырвалось у меня с искренним отвращением. Я отпрянула, сморщив нос. – Что это у тебя, царь? Вино пахнет, как аптечная настойка для полоскания больного горла моего деда! Или ты решил, что послевкусие дешевого антисептика – это новый тренд в виноделии?
И, не дав ему опомниться, я ловко выхватила фужер из его расслабленных от шока пальцев.
Зал не просто замолчал – он словно умер в одно мгновение. Воздух будто вырвали из пространства, оставив лишь звенящую пустоту. Даже пылинки в золотых лучах солнца застыли, ослеплённые тем, что происходило.
Где‑то внизу раздался глухой стук – это нож выскользнул из онемевших пальцев лорда Фариана и упал на пол. Министр финансов сидел неподвижно, с разинутым ртом; на его камзоле, расшитом серебряной нитью, красовалось яркое пятно – след моего поступка. Крем‑соус медленно стекал к поясу, словно медаль, выданная за растерянность.
А я..., я стояла посреди апокалипсиса, устроенного мной за три секунды. Под правым сапогом хрустели останки фазана, превращённые в бесформенную массу. Левый сапог погрузился в опрокинутую вазу с фруктами – липкий виноградный сок просачивался сквозь кожу, оставляя тёмные разводы. Скатерть, некогда белоснежная, была испещрена алым вином, коричневым соусом и осколками хрусталя, сверкавшими, как слезы.
Виктор рванулся вверх так резко, что его тяжёлый стул, словно подкошенный, опрокинулся назад. С оглушительным грохотом он врезался в стену – звук разорвал напряжённую тишину, будто выстрел, мгновенно вернув всех к реальности.
– КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! – его рёв прокатился по залу, подобно раскату грома, от которого задрожали хрустальные бокалы на столе, отзываясь тончайшим, почти призрачным звоном.
Его лицо преобразилось: не просто покраснело – оно налилось густой, пульсирующей кровью, каждая жилка на шее вздулась, натянулась до предела, будто готовая лопнуть от напряжения.
– Осквернить трапезу Императора! Встать на СВЯЩЕННЫЙ стол! Это не просто святотатство – это… это АКТ ВАРВАРСТВА! – каждое слово вырывалось из его груди, как удар молота. – Стража! Взять эту исчадие хаоса НЕМЕДЛЕННО!
Но стража у дверей застыла в полной прострации – словно изваяния, лишённые воли. На вышколенных лицах читалось неподдельное смятение. Один из воинов инстинктивно шагнул вперёд, но напарник резко схватил его за латную перчатку, удерживая на месте. Их взгляды метались между багровеющим от ярости командором, картиной вселенского беспорядка и неподвижной, ледяной фигурой Императора – будто они пытались прочесть в этих контрастах единственно верный приказ.
Аррион медленно опустил руку. Его пальцы, только что державшие фужер, слегка сжались в воздухе, будто ловя ускользнувшее ощущение. Он не смотрел на Виктора. Не смотрел на погром. Он смотрел на меня. Его карие глаза, обычно такие бездонные и непроницаемые, были прикованы к моему лицу. Потом его взгляд скользнул на бокал в моей зажатой руке, где подозрительная жидкость поблёскивала тёмным рубином, и только потом – на Виктора.
Когда он заговорил, его голос был тише шелеста падающей капли разлитого вина. Но каждый слог врезался в тишину, подобно острию кинжала, пробивающего ледяную гладь: чёткий, резкий, неотвратимый.
– Молчание, командор. Она только что, возможно, переломила ход сегодняшнего дня. И спасла мне жизнь. Не так ли, Юлия?
Я спрыгнула со стола – не изящно, как подобает даме, а тяжело, словно сброшенный груз. Сапоги глухо стукнули о каменный пол, а под ногой противно захрустел раздавленный фарфор.
Я не стала отряхиваться. Какой в этом смысл? Я и так была воплощённой катастрофой – живым доказательством того, что идеальный обед может превратиться в хаос за считанные мгновения.
– Этот слуга… – мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо, разрезая напряжённую тишину. Я указала на юношу, который не просто дрожал – его била мелкая, неукротимая дрожь, а лицо обескровилось, приобретя оттенок пепла. Он вжался в стену так, словно пытался раствориться в камне. – От вина, что он налил пахнет не виноградом. Пахнет аптекой. Лабораторией. Мёртвой травой и чем‑то химическим.
Я сделала паузу, обводя взглядом последствия своего поступка: испуганные лица, испорченную еду, всеобщий шок, застывший в воздухе.
– Он налил и мне. Я понюхала. – ещё одна пауза – и я подняла подбородок, глядя прямо в глаза тем, кто ждал моего следующего слова. – Если я ошибаюсь… вы можете меня хоть сейчас посадить на кол. Или заставить отскребать этот соус с потолка. Но я не ошибаюсь.
Аррион медленно кивнул, и в этом движении ощущалась тяжесть целой империи, груз веков и традиций, спрессованный в одно едва уловимое движение. Жестом, не терпящим суеты, властным и отточенным до совершенства, он подозвал одного из стражей. Тот, щёлкнув каблуками, мгновенно замер в безупречной стойке – воплощение покорности и готовности.
– Задержать слугу. Изолировать. Немедленно привести дегустатора и главного аптекаря, – император сделал едва заметную паузу – ровно такую, чтобы каждый в зале осознал вес следующих слов. – Никто не покидает зал. Двери – на засов. Ни одна муха не должна вылететь. Или влететь.
Приказ повис в воздухе – холодный, безупречный, словно лезвие гильотины, отполированное до зеркального блеска. И от этого ледяного спокойствия по спинам присутствующих пробежал настоящий, неигровой страх – тот самый, что рождается не от крика и угроз, а от тихой, неотвратимой решимости.
Виктор, всё ещё стоя, судорожно пытался вернуть контроль над ситуацией. Его пальцы сжимались и разжимались с такой силой, что казалось – вот‑вот хрустнут кости. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым, со свистящими нотками сдерживаемого гнева.
– Ваше Величество, я не могу молчать! Даже если это правда… её поведение… этот акт вандализма, это поругание всего святого! Она вскочила на стол! Она…
– Её поведение, – перебил Аррион, наконец повернув к нему взгляд, – Было оптимальным решением в системе координат, где промедление в одну секунду равносильно смерти.
Его голос звучал ровно, без тени эмоций, но каждое слово било точно в цель.
– Она действовала там, где твои люди, командор, призванные быть моими глазами и ушами, в очередной раз продемонстрировали слепоту и глухоту. Она почуяла угрозу там, где все – включая меня, увлечённых пустой шелухой слов, были ослеплены и оглушены собственной важностью.
Император выдержал паузу, давая словам осесть в сознании каждого.
– Ваше возмущение её методами, командор, столь же бессмысленно, как негодование капитана, который в час пожара возмущается, что воины ломают ворота тараном, вместо того чтобы терпеливо отыскивать потерянный ключ от парадного входа. Когда пламя лижет стены, когда каждая секунда может стать последней, – не до церемоний. Должное отступает перед лицом необходимого. Император жив. Сядь.
Последние два слова прозвучали не как просьба – как непреложный закон мироздания, против которого бессмысленно восставать. Виктор рухнул на стул, словно невидимая сила разом перерезала все его сухожилия. В его глазах бушевала буря унижения и ярости – казалось, ещё миг, и брызги этой ненависти окропят весь зал, оставив на паркете ядовитые следы.
…В комнате повисла напряжённая, звенящая тишина – настолько плотная, что её можно было резать ножом. Лишь тяжёлое дыхание Фариана и едва уловимый скрип моих стиснутых зубов нарушали это молчание.
В этот момент придворный аптекарь – мужчина с лицом, напоминавшим сушёную грушу, и вечно недовольным выражением – с важным видом приступил к осмотру бокала. Он поднёс его к носу, сморщился, отодвинул, затем капнул из склянки на серебряное блюдце и смешал с вином. Жидкость мгновенно помутнела, а спустя мгновение осела густым, зловещим чёрным налётом.
Аптекарь побледнел так резко, что его лицо слилось по оттенку с седыми волосами.
– Ваше Величество… – голос его, обычно сухой и безжизненный, дрогнул, словно струна, натянутая до предела. – В вине… присутствует «сонная олива» и… и «камень скорпиона». Первая усыпляет, парализует волю. Вторая… при достаточной дозе останавливает сердце, имитируя его естественный износ. Коктейль… изощрённый. Без постороннего запаха, который могла уловить только… очень чуткое обоняние.
Он бросил на меня быстрый, испуганный взгляд – будто я была не человеком, а неведомым зверем, наделённым сверхъестественными способностями.
Его слова ударили по залу, как беззвучный гром. Даже надменный министр финансов не смог сдержать изумлённого вздоха. Аррион лишь слегка сузил глаза – в его взгляде промелькнула ледяная, безжалостная логика, складывающая разрозненные факты в единую, пугающую картину.
Я подошла к своему месту, подняла опрокинутый стул и села. Мои руки слегка дрожали от адреналина. «Ну что, Юль, – подумала я, глядя на свои ладони. – Работа сделана. Император не отравлен. Можно и перекусить, а то с утра только один рогалик».
Чтобы унять дрожь и вернуть себе хоть каплю нормальности, я потянулась к своей тарелке, где остался нетронутый, уже остывший, но всё ещё выглядевший чертовски аппетитно кусок мяса. Взяла вилку. Тяжелую, серебряную. Наколола ломтик. Поднесла ко рту. Сейчас, секунда, и...
Но прежде чем я успела отправить его в рот, слуга – тот самый бледный парень – вдруг дёрнулся. Не к двери. Он метнулся к Виктору, словно ища защиты у скалы, которая вот-вот обрушится ему на голову. Его движения были резкими, неконтролируемыми, как у загнанного зверя. Он не просто подбежал – он рухнул перед Виктором на колени, и тот глухой стук костей о камень заставил меня вздрогнуть и опустить вилку.
– Командор! – его голос сорвался в визгливый, надрывный шёпот, пронизанный таким животным ужасом, что по спине невольно побежали ледяные мурашки.
Он рванулся вперёд, вцепился в край стола рядом с Виктором – пальцы побелели, впиваясь в дерево с нечеловеческой силой, будто только эта опора удерживала его на грани безумия.
– Я… я сделал, как велели! Очищение… должно начаться… – слова вырывались бессвязным потоком, дрожащим, прерывистым, словно он задыхался в невидимых тисках.
Его правая рука вдруг судорожно дёрнулась к лицу – движение было механическим, почти гипнотическим: пальцы скользнули от виска к подбородку тем самым роковым жестом, который выдаёт человека, потерявшего власть над собой.
– Голос… он сказал… после… вы… вы… – последние слова прозвучали едва слышно, как последний выдох перед падением в бездну.
Виктор резко оборвал его речь. Всё его тело напряглось, словно стальная пружина, сжатая до последнего предела, готовая с треском распрямиться. Глаза сузились до узких щёлочек, в которых бушевала ярость, переплетённая с холодным, леденящим ужасом.
Он не стал тратить время на то, чтобы зажать рот слуге ладонью. Его действия были молниеносными и беспощадными.
Тяжёлая рука в перчатке взметнулась, описав короткую, резкую дугу, и со всей силы ударила слугу по лицу тыльной стороной. Глухой, влажный щелчок разнёсся по залу, заставляя каждого вздрогнуть.
Парень не издал ни звука – лишь захрипел, его голова резко дёрнулась в сторону, и он рухнул на пол, словно мешок с костями. Виском он ударился о каменную плиту, затем замер, прижавшись щекой к холодному камню. Из разбитой губы медленно потянулась тонкая струйка крови.
Я вскочила со стула с такой резкостью, что он с грохотом отъехал назад. В два стремительных прыжка я оказалась рядом, загородив собой распростёртое на полу тело, преградив Виктору путь.
– Не трогай его! – мой голос звучал тихо, но каждое слово, отточенное и острое, словно клинок, долетело до самого дальнего угла зала. – Он говорит. Пусть договорит. Каждое слово – ключ.
– Прочь с дороги, выскочка! – прошипел Виктор. Его лицо исказила гримаса чистого, беспримесного презрения. Он попытался оттолкнуть меня грубо, по‑хозяйски – так, как отстраняют назойливого слугу, забывшего своё место. – Твоё место не вмешиваться в правосудие, дикарка. Его место – на плахе. Немедленно. И твоё следующее, если не отойдёшь!
Его сильные, грубые пальцы впились в моё плечо, пытаясь сломить сопротивление. Я не дрогнула, упираясь ногами в каменный пол. Под тонкой тканью платья вспыхнула острая боль.
– Правосудие? – выдавила я сквозь стиснутые зубы, глядя ему прямо в глаза – в эти узкие щёлочки, пылающие бешенством. – Или тихое устранение свидетеля? Он уже приговорён? Без суда? Без единого вопроса? Ты боишься его слов, командор? Боишься правды?
– Он пытался отравить Императора! – голос Виктора раскатился по залу, наполненный показным, праведным гневом, – Закон ясен, как божий день! Измена – смерть! Здесь и сейчас! Стража! Взять этого червя и вывести во двор для немедленного исполнения приговора!
– И зачем такая истеричная спешка, командор? – прозвучал голос Арриона, ровный, наполненный сдержанной силой.
Император не поднялся. Он продолжал сидеть, небрежно откинувшись в кресле, сложив руки так, что кончики пальцев одной касались другой. Его взгляд – холодный, аналитический – неторопливо перемещался: от раскрасневшегося, жаждущего крови лица Виктора к моему, напряжённому и непокорному, а затем – к бледной, искажённой ужасом маске слуги.
– Суд, даже полевой, обычно требует… хотя бы видимости разбирательства. Или в уставе императорской гвардии, пока я спал, появилась новая, срочная статья – «казнь по обострённому чувству нетерпения»? Вы так стремитесь поставить галочку, что готовы перешагнуть через единственную живую улику?
Виктор замер, но пальцы, впившиеся в моё плечо, не ослабили хватки. Казалось, он пытался через меня передать всю силу своей ненависти, словно хотел впечатать её в мою плоть.
– Ваше Величество! Каждая минута промедления – насмешка над вашей безопасностью и удар по авторитету трона! Эта тварь – всего лишь орудие в руках ваших врагов! Его смерть станет сигналом – попытки не пройдут! Сигналом силы!
– Его смерть, – парировала я, не отводя взгляда от Виктора, чувствуя, как под его пальцами наливается синяк, – Уничтожит единственную нить, которая может вести к тем, кто его орудием сделал. Ты что, командор, так горишь желанием помочь Зареку замести следы?
– Ты… жалкая тварь… осмеливаешься…
– ОСМЕЛИВАЮСЬ! – мой голос прозвучал не громче его, но резче, звонче, острее, – Осмеливаюсь спросить, почему командор императорской гвардии, чья прямая обязанность – охрана и расследование, больше озабочен быстрой казнью полубезумного слуги, чем поимкой настоящего убийцы, который, как этот слуга и говорит, где‑то здесь, во дворце!
В зале повисла мёртвая, абсолютная тишина. Даже лорд Фариан перестал дрожать и застыл с открытым ртом. Все взгляды были прикованы к нам: к Виктору, багровеющему от бессильной, трясущей его ярости, и ко мне – задыхающейся от боли и собственной чудовищной наглости, но не отступающей ни на шаг.
Аррион медленно, с величавой неспешностью поднялся. Он не повысил голос. Просто встал во весь рост – и этого простого движения хватило, чтобы притянуть к себе всё внимание, словно чёрная дыра, поглощающая свет.
– Вы оба, – произнёс он с ледяной, почти учтивой интонацией, – Перешли допустимые границы. Командор, убери руку. Сию секунду. Или я велю страже отрубить кисть, которая осмеливается калечить человека, только что спасшего мою жизнь.
Виктор резко отшвырнул руку, словно обжёгся о раскалённое железо. На его лице бушевала целая буря – унижение, бессильная злоба и ярость от рухнувших замыслов. Он стоял, тяжело дыша, не в силах выдавить ни слова, будто воздух вдруг стал слишком густым для речи.
– Юлия, – голос Арриона плавно переместился ко мне, а вместе с ним – его тяжёлый, всевидящий взгляд, – Твоя прямота… подобна горному ключу: ледяная, резкая, обнажающая всё, что скрыто под слоем тины. Но обвинения, даже самые справедливые, без железных доказательств – лишь ветер. А ветер, как известно, тушит свечи, но не раздувает печи, в которых куётся правосудие.
Он сделал паузу, и его слова, отлитые из свинца, медленно оседали в сознании каждого, оставляя глубокий отпечаток.
– Вот моё решение. Оно не обсуждается. Слуга не будет казнён. Он будет помещён в Северной башне – туда, где не слышно даже криков чаек. Никто, – голос императора едва заметно возвысился, но этого хватило, чтобы по залу пробежала волна дрожи, – Слышите, НИКТО не будет иметь к нему доступа без моего личного, письменного приказа, скреплённого печатью. Ни для допроса. Ни для «уговоров». Ни для скорого «правосудия». Его будут кормить с ложечки, поить чистой водой и беречь как зеницу ока. Потому что он – мой. Моя собственность. Моя живая, дышащая ниточка в этом тёмном лабиринте.
Взгляд Арриона устремился на Виктора.
– Твоё рвение отметить в уставе галочку о казни… я отмечаю. Но сейчас оно излишне и контрпродуктивно. Твоя новая, единственная задача – найти того, кто дал ему яд. Начать с кухни. Со всех – от шеф‑повара до посудомойки. И если я хотя бы учую, что с этим слугой что‑то случится… твоя голова будет висеть на воротах дворца раньше, чем вы успеете прочесть молитву об упокоении его души. Ясно?
Затем его взгляд переместился на меня, и в глубине зрачков промелькнуло нечто неуловимое – не гнев, не одобрение, а сложная, невысказанная мысль.
– А твоя задача, Юлия, следить за моей спиной. А не провоцировать высший командный состав моей гвардии на публичные базарные склоки, которые лишь отвлекают от поиска настоящего змея.
Аррион сделал короткую паузу. Его взгляд – тяжёлый, пронизывающий, словно сканирующий каждую черту – скользнул с моего лица на сжатые кулаки, затем задержался на плече. Там, под тонкой тканью платья, уже проступали тёмные очертания будущего синяка – молчаливого свидетельства недавней схватки.
– И теперь, когда пыль немного осела… – он слегка повернул голову к ближайшему стражнику. Голос понизился лишь на полтона, но в нём по‑прежнему звучала непреклонная чёткость приказа: – Лекаря. В её покои. Чтобы осмотрел плечо.
Вновь его взгляд вернулся ко мне. В карих глазах, лишённых видимой теплоты, не было сочувствия – лишь холодная, безупречная логика правителя, оберегающего свой актив.
– После такого… представления стоит проверить, не повредила ли ты что‑нибудь, помимо посуды и репутации командора.
Это не была просьба. Не была и заботой в привычном человеческом понимании. Лишь стратегический расчёт, облечённый в форму приказа. Но в самой этой расчётливости, в настойчивом желании убедиться, что его нестандартное оружие не дало трещину, сквозило нечто неуловимое – то самое неочевидное беспокойство, которое пряталось за маской бесстрастного владыки.
Мы вышли почти одновременно – я и Виктор. В узком, сумрачном коридоре, где воздух пропитался запахом воска и древнего камня, он резко замер и развернулся ко мне.
Его лицо больше не было маской – оно превратилось в изваяние из льда, пронизанное немой, но кричащей ненавистью.
– Ты думаешь, ты выиграла сегодня, выскочка? – прошептал он, и голос его сочился ядом, словно шипение змеи, готовящейся к смертельному броску. – Ты только что подписала себе приговор. Медленный. Болезненный. Неотвратимый. Ты будешь сожалеть, что вообще родилась в своём жалком, никчёмном мире. Будешь молить о смерти.
– Буду ждать с нетерпением, – бросила я ему в спину, когда он резко развернулся и зашагал прочь. Его плащ развевался, напоминая тень гигантской хищной птицы, готовой ринуться в атаку.
Но внутри меня всё сжалось в холодный, тяжёлый комок. Это уже не была игра в кошки‑мышки. Это была объявленная война на уничтожение.
Потому что Виктор теперь знал наверняка: я – не досадная помеха, которую можно вывести из строя мелкими пакостями, заблудив в коридорах или подсунув не ту одежду. Его тактика мелких иголок лопнула, как мыльный пузырь о броню.
Первый раунд, несмотря на все сегодняшние перипетии – прыжки, крики, спасённую жизнь императора, – завершился формально в мою пользу. Слуга остался жив. Аррион публично принял мою сторону, отринув доводы Виктора. Это была победа. Чистая, зрелищная и горькая.
Я медленно побрела к своим покоям. С каждым шагом боль в плече нарастала, наливаясь тяжестью – там, под кожей, расцветал тёмный синяк, первая настоящая метка в этой новой, тихой войне, пропитанной ядом и кровью.
