Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Нога, уже начавшая движение, врезалась в пол, будто вросла. Всё тело свела судорога выбора – не между домом и здесь, а между тем, кем я была, и тем, в кого меня загоняли обстоятельства. Между девочкой, которая боялась драки и разукрасила себя тушью, и женщиной, которая научилась бить так, чтобы ломать.

И в эту судорогу, в этот раздирающий мышечный спазм, ворвались обрывки другой жизни. Не пыльного прошлого, а ледяного, яростного, живого настоящего. Они впивались в сознание, как занозы.

Его пальцы, холодные, безжалостные, ласковые – на моей шее, на моем бедре, на моем запястье. Тихий, хриплый смех у меня за спиной, когда я делала что-то особенно безумное. Свист льда, выраставшего по моей команде из ничего, в такт моей ярости. Вкус его губ – мятный, горький, отчаянный в гроте, где наши магии сплелись в один взрыв и нам было плевать на весь мир. Жар его ладоней на моих бёдрах, влажный язык, сводивший с ума, мой собственный стон, когда я вонзала пальцы в его волосы, чтобы притянуть ближе, ещё ближе, пока не исчезнет вообще любая дистанция. Сосредоточенная гримаса, с которой он накладывал мазь на мои сбитые костяшки, прикосновение настолько бережное, что в нём читалась тщательно скрываемая тревога – не за «инструмент», а за меня. Та единственная ночь, когда мы разделили звёзды на двоих, и это было красиво и грустно, и наше дыхание рисовало на стекле общие узоры. Слово «кошечка», произнесённое то с насмешкой, то с хриплой нежностью, которое из оскорбления превратилось в прозвище, а из прозвища в нечто сокровенное.

Эти кусочки были острыми, холодными, иногда болезненными. Они резали по живому. Но они были настоящими. Они были здесь. И они были о нём. О том, кто сейчас стоял за моей спиной и молча смотрел, как я разрываюсь на части.

И в этот момент, прошитый насквозь этими обрывками, я всё же подняла взгляд. Не на портал. А поверх него, через мерцающий край иллюзии – туда, где он стоял. И увидела. Как изменилось его лицо.

Всё его прежнее, холодное презрение, вся уверенность, вся эта наигранная расслабленность – испарились. На его лице, ещё секунду назад бывшем маской ледяного расчёта, промелькнуло что-то быстрое и ужасное. Шок. Чистый, животный, неприкрытый. Он смотрел на портал, потом на меня, и в его синих глазах читался не вопрос, а ужасающее прозрение. Он вдруг, с болезненной ясностью, осознал: его козырь, его «щит», его единственная тактическая надежда – имеет свою, отдельную, огромную дыру в броне. И Зарек только что направил в неё остриё.

Он видел, как портал манит. И понимал, что не имеет никакого права меня удерживать. Ни по договору, ни по чести, ни по тем странным, колючим чувствам, что вились между нами. В его взгляде было поражение. И это было в тысячу раз страшнее любой ярости.

Зарек, наблюдавший за обоими, позволил себе тонкую, довольную улыбку. Кошачью. Сытого кота, который поиграл с мышками и теперь ждёт, когда они сами прибегут в его пасть.

– Видите, юный Лёд? Всё имеет свою цену. И свою истинную ценность. Вы полагались на непредсказуемость. Я же играю на постоянстве. На тоске по дому – одной из самых древних и мощных сил. Она сильнее любой магии. Сильнее любой клятвы. Сильнее, – он сделал крошечную паузу, – Любого мимолётного чувства.

Он вернул взгляд ко мне. Его изумрудные глаза были спокойны, как поверхность ядовитого озера.

– Выбирай, дикарка. Свою маленькую, настоящую жизнь. Или смерть в чужом мире, защищая человека, который только что осознал, как сильно он может проиграть.

Тишина, впитавшая последние слова Зарека, стала физической ловушкой. Густой, как смола. Вязкой, как патока. В ней застряли три сердца, бьющиеся в разном ритме: одно – холодное и удовлетворённое, другое – разбитое в дребезги, третье – разрывающееся на части от невозможности этого выбора.

Аррион замер. Всё его ледяное спокойствие, вся насмешливая маска, весь этот величественный флёр – рассыпались в прах, как старый ледник под внезапным солнцем. Он смотрел не на портал. Он смотрел на меня. И в его глазах, таких синих и таких бездонных, таких уже почти родных, бушевала настоящая, неприкрытая буря. Там не было приказа. Не было императорского расчёта. Не было даже намёка на ту хитрую игру, что всегда была между нами. Там был чистый, животный, всесокрушающий ужас. Ужас человека, который в одну секунду увидел, как единственный мост над пропастью рушится у него на глазах, и он не может ничего сделать, только смотреть.

– Юля... – вырвалось у него. Шёпотом, сорванным, едва слышным. Как последний выдох.

А потом громче. Резче. Голос не повелителя, а человека, хватающегося за последнюю соломинку, за краешек скалы, за что угодно.

– Юля, не...

Зарек лишь чуть склонил голову, наслаждаясь спектаклем. Его изумрудные глаза блестели холодным торжеством, абсолютным и безраздельным. Он нашёл слабое место. Он нажал на единственную кнопку, на которую не было защиты. Не магической, не физической – человеческой. И вот она – победа. Изящная, неопровержимая.

А я смотрела на портал. На смятое одеяло на диване, где мы с Владом уже никогда не будем смотреть сериалы. На чашку с засохшим чаем. На знакомый скол на полу от того раза, когда я неудачно передвинула тумбочку. На стул у балкона. На красные боксёрские перчатки. Кожаные, потёртые на костяшках, с чёрными липучками. Мои старые друзья. Моё старое «я». Тот самый «баг в системе», который сейчас должен исчезнуть, наконец-то всё исправив.

Я сделала шаг. Вперёд. Не домой. В портал. Если это моя дыра в броне – что ж. Значит, мне пора вернуться на ринг и поставить контр-удар. Своим способом. Так, как научил папа: либо уходи навсегда, либо разворачивайся и бей всё, что есть.

Аррион дёрнулся вперёд, будто его ударили током. Из его горла вырвался хриплый, нечеловеческий звук, нечто среднее между рёвом и стоном.

– ЮЛЯ! – это был даже не крик. Это был взрыв. Звук, вырвавшийся не из горла, а из самой глыбы льда, в которую превратилась его грудь. Хриплый, рвущийся, животный, полный такого отчаяния, что содрогнулся воздух. От него не просто задрожали стёкла – все хрустальные подвески люстры взорвались дождём мелкой пыли, а по стенам, полу, потолку не побежала, а взметнулась изморозь, не узорами, а слепыми, яростными всплесками, как будто сама его магия, его суть, билась в истерике, не в силах сдержать то, что рвалось наружу.

А потом реальность завизжала. Не сжалась – её вывернуло наизнанку, на миг показав рёбра каких-то невыносимых для взгляда цветов и геометрий, чужеродных и пугающих. Запах кедра и льда, его запах, запах этой проклятой-прекрасной башни, сорвало с меня, как кожу. И в одну микроскопическую, вечную точку между мирами вдавило, вбило молотком другой запах – пыли, одиночества, старого паркета и сладковатого «крем-брюле» от духов. Дом. Просто дом.

Исчезла тяжесть сапог на каблуке, этих моих боевых лат. Появилась знакомая, чуть пружинящая упругость скрипучего пола под ногами. Я стояла. В тишине. Не в грохоте магии, не в звуке его крика. В оглушительной, давящей тишине моей пустой квартиры. За окном, за стеклом, покрытым городской грязью, горел привычный, равнодушный и чужой свет фонаря.

Я не пришла. Я оказалась. Брошенная. Возвращённая. Словно никогда и не уходила.

-

Глава 12: Бросок через портал и фарфоровый зайчик

Тишина.

Не та, что была в его покоях – напряжённая, густая от магии и ненависти. А другая. Мёртвая. Городская. Прерываемая лишь отдалённым гулом трамвая за окном и каплей из того самого крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Ритмично. Бессмысленно. Как будто сам мир отсчитывал последние секунды чего-то важного. Или хоронил его.

Я стояла посреди своего прошлого, и оно пахло пылью, затхлостью и тоской такой плотной, что ею можно было подавиться. Я сделала глоток воздуха – и он обжёг лёгкие своей пустотой. Это был запах комнаты, запечатанной на годы. Запах конца. Не громкого, с битвой и кровью, а тихого, медленного – того, что наступает, когда просто перестают жить.

Всё было на своих местах. Как в музее. Музее моей прежней, маленькой жизни. Но теперь я смотрела на это не с тоской, а с леденящей, кристальной ясностью. Это был не дом. Это была диорама под названием «Как всё могло бы быть, если бы я сдалась». Точная, подробная, невыносимо уродливая в своей обыденности.

Мои глаза упали на стул. На красные перчатки. Я подошла, взяла их в руки на автопилоте, движимая мышечной памятью и тактильным голодом по чему-то настоящему. Кожа была прохладной, знакомой до боли. И пока пальцы сами собой скользили по потёртостям, будто ища подтверждения: «Да, это твоё, бери и....».

В этот миг боковым зрением я увидела.

На книжной полке, меж потрёпанных романов и учебников, стояла фоторамка. Мама, папа, сестра, я, лет десяти, на фоне моря. Все загорелые, все смеёмся. У мамы такие живые глаза... Такие живые, что сейчас, в этой мёртвой тишине, они казались почти кощунственными. Смотри, мол, какими мы были, когда были вместе. Когда были твоими.

И в эту секунду что-то щёлкнуло внутри. Не мысль. Знание. Глубже и страшнее. Я пришла сюда не за перчатками. Руки потянулись к старому оружию по привычке, чтобы спастись бегством. А душа... душа привела меня сюда проститься. Сказать «я вас люблю» в последний раз. Потому что иначе не смогу сделать следующий шаг. Не смогу выбрать его.

Воздух позади сдавленно всхлипнул. Глухой, влажный хлопок заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Портал. Тот самый проём в зал, в его крик, в нашу битву – сжимался.

Звук был похож на раскалённый металл, опущенный в воду – резкий, злой, безвозвратный. Его края, ещё секунду назад чёткие, теперь колыхались и стягивались к центру, словно невидимый шов затягивался, стирая следы взлома. Он был уже не дверью. Он был окном. Большим, но окном. И с каждой секундой становился всё меньше, показывая мне кусочек его покоев, который таял, как мираж. Как сон, который вот-вот рассыплется, и ты проснёшься – один, в своей кровати, в своей жизни, и поймёшь, что всё это было лишь плодом больного воображения.

У меня не было времени на раздумья. У меня не было времени даже на то, чтобы надеть эти дурацкие спортивки, о которых я мечтала все эти дни! Времени хватало только на одно. На последнее слово. И на первый шаг в свою настоящую жизнь. Шаг, после которого обратной дороги уже не будет. Никогда.

Я бросилась к полке, к фотографии. Прижала к ней холодные пальцы.

«Простите. Я так вас люблю. Больше жизни. И это больно. Боже, как больно, что я не могу сказать вам этого вслух. Но я не выбираю между вами и им. Я выбираю между памятью о счастье – и шансом быть счастливой. Он – моё настоящее. Шумное, опасное, ледяное и живое. И это – моё будущее. То, которое я выбрала сама. Простите. Если можете. Если нет... я всё равно пойду. Потому что он уже там. И он уже мой. Так же, как и вы навсегда останетесь моими.»

Стекло рамки было холодным. Как его кожа. И так же бесповоротно твердым. Я оторвала ладонь, оставив на стекле мутный след – отпечаток тепла, которое уже уходило, утекало вместе со мной в другую реальность.

Портал зловеще заурчал, сжимаясь до размеров двери шкафа. Внутри уже почти ничего не было видно, только смутное мерцание, будто глаз чудовища, который вот-вот закроется навсегда. И с ним закроется всё: его ледяной смех, его пальцы на моей коже, наш грот, наша ярость, наша странная, нелепая, невозможная война, которая стала моей жизнью.

Мой взгляд метнулся по столу, и зацепился. Маленький, нелепый, фарфоровый зайчик. С одним отбитым ухом, аккуратно подклеенным. Подарок мамы на двенадцать лет:

«Чтобы у тебя был свой талисман, дочка, когда нас не будет рядом».

Я схватила его, на мгновение прижала холодный фарфор к губам – прощание, поцелуй, клятва. Не вам, мам. Мне. Той девочке, которой вы это дарили. Она остаётся здесь. А я... я уже другая. И сунула в карман. Просто так. На память. На удачу. На счастье. Как мост. Как ниточку, которая, может быть, когда-нибудь, но уже не соединит, а просто напомнит: откуда я пришла. И куда я не вернусь.

«Либо уходи навсегда, либо разворачивайся и бей».

Папин голос в виске отбивал чёткий ритм, как секундомер перед раундом. Прощание – это не удар. Это пауза. Короткая. Тактическая. После которой всё равно нужно бить. Теперь – мой раунд. И мой нокаутирующий правый прямой ждал там, за угасающей щелью. Вместе с ним. Он был моим углом ринга. Моим тренером в этой схватке. Моим... всем. И я должна была успеть.

Перчатки. Я впихнула в них руки, не глядя, чувствуя, как мягкая внутренняя отделка обнимает ладони, возвращая мне мою самую старую, самую честную силу. От них пахло старым потом, кожей и залом – запахом настоящей, невыдуманной борьбы. Это был запах меня. Не пыли и забвения, а пота и усилия. Запах жизни, которую ты вырываешь у мира кулаками, зубами, ногтями – всем, что есть.

Левую липучку затянула намертво. Правую взяла в зубы, дернула головой. Звук отрыва липучки – чвяк – прозвучал в наступающей тишине моего личного забвения громче любого заклинания. Звонко. Решительно. Как щелчок предохранителя.

Чвяк.

Портал был теперь размером с форточку. Маленькую, тесную. В нём пульсировал тусклый, чужой свет. Он был уже не проходом. Он был лазом. Испытанием. Последним фильтром. Достанешь – попадёшь обратно в сказку. Не достанешь – останешься здесь, в правде, которая горше любой лжи. Он звал меня. К нему. И за ним была не просто ещё одна битва. Там была вся моя оставшаяся жизнь. Опасная. Болезненная. Невероятная.

Лицо не дрогнуло. Внутри всё сжалось в один тугой, стальной узел, в котором смешались боль прощания, ярость за его сломанный крик и дикое, неукротимое желание оказаться там, где я теперь по-настоящему была нужна. Где он был. Где шла наша война. Где ждала наша победа. Наша. Не его. Не моя. Наша. Это слово отозвалось внутри чем-то тёплым и острым одновременно.

Я сделала шаг. Вперёд. Не к порталу. К стене, рядом с ним. Оттолкнулась от пола, поймала баланс, вонзила пальцы в перчатках в край штукатурки над дверным косяком – старый приём скалолазания на скорость. Штукатурка крошилась под плотной кожей, пытаясь выскользнуть. Наплевать. Два точных, резких движения тела, и я была выше, на одном уровне с угасающим проёмом. Я зависла на мгновение, как хищница перед прыжком, оценивая расстояние, угол, силу толчка. Сердце билось ровно и громко. Не от страха. От предвкушения.

Портал был уже не больше кошачьего лаза. Пылающая, живая точка в стене небытия. Но разве это может остановить кошечку? Кошечку, которую ждёт её индюк.

Я втянула голову в плечи, сгруппировалась, ощущая, как бархат ткани цепляется за края реальности, не желая меня отпускать. Моё прошлое пыталось удержать меня в последний раз. Я оттолкнулась – не от стена, а от всего своего старого «я», и нырнула... в сжимающуюся щель, чувствуя, как ткань рвётся, а в кармане отчаянно бьётся о бедро фарфоровый зайчик с отбитым ухом. Щель обожгла кожу ледяным холодом иного мира. Воздух сменился. Давление. Сама ткань бытия. Мой старый талисман летел со мной навстречу новой судьбе. А я летела навстречу ему. Навстречу нашему общему завтра, которое начиналось прямо сейчас, с этого безумного, невозможного прыжка в неизвестность.

Щель в реальности сомкнулась за моей спиной с глухим, одиноким хлопком – точь-в-точь как захлопнутая книга, которую больше никогда не откроешь. Звук был таким окончательным, что уши на мгновение заложило.

Я приземлилась на автомате, как сотни раз на тренировках: мягко, на слегка согнутые, пружинящие ноги, корпус подавшимся вперед, чтобы гасить инерцию. Кулаки в потёртых красных перчатках сами собой встали в привычную защиту, прикрывая челюсть. Обстановка. Противники. Дистанция.Мозг, ещё секунду назад разорванный на клочья прощанием, щёлкнул, как затвор, и перезагрузился в режим «ринг».

Я почувствовала, как бархат рубашки безвольно висит на мне мокрыми, холодными тряпками. Волосы, рассыпались, лезли в глаза липкими прядями. Но взгляд был чистым, выжженным, сканирующим пространство с холодной яростью хищницы, и сразу же, без усилия, выхватил из ледяного хаоса его. Арриона. Он был не просто эпицентром бури. Он был самой бурей, обретшей форму.

Аррион стоял неподвижно в двадцати шагах, но это была неподвижность разлома в самой ткани мира. В тот миг, когда портал исчез, поглотив меня, в нём что-то щёлкнуло, отломилось и провалилось в бездну. Исчез император с его отполированной, холодной сдержанностью. Исчез стратег, в чьих глазах всегда мерцали расчётливые звёзды. Осталась лишь белая, беззвучная пустота. И из неё, как дым из-под запертой двери, сочился абсолютный холод. Не гнев. Не ярость. А нечто большее: абсолютное, всепоглощающее отрицание реальности, в которой меня не было.

Это не была его привычная, элегантная, почти архитектурная магия льда,

подчиняющаяся взмаху бровей. Это был стихийный выброс агонии. Каждый выдох рождал не облачко, а осколок умирающей звезды, который падал и вмерзал в камень с таким звоном, будто разбивалось хрустальное сердце вселенной.

Волна парализующего холода, видимая как искрящаяся, ядовитая дымка, ударила от него кругами, обожгла мне лицо и губы даже с этого расстояния, заставив кожу покрыться мурашками. Иней вздыбился по стенам не симметричными узорами, а дикими, хаотичными всплесками, похожими на шрамы от когтей гигантского зверя.

Воздух звенел тонко и пронзительно, как струна, натянутая между жизнью и смертью. Этот звук впивался в виски, врезался в кости – предвестник того, что весь зал вот-вот разлетится на миллионы ледяных осколков, похоронив под собой и императора, и его убийцу. В его синих, обычно таких живых, насмешливых и бесконечно глубоких глазах не было ни мысли, ни расчёта. Только одна всепоглощающая эмоция, обращённая к Зареку, сжигающая всё на своём пути дотла: «ГДЕ ОНА?». Это был даже не вопрос. Это был приговор.

От его пальцев, обычно таких точных, выразительных в жестах власти или нежности, к полу тянулись сизые, извилистые прожилки намерзшего конденсата, словно корни ядовитого ледяного дерева, пожирающего камень.

Он дышал редко, с видимым, мучительным усилием, и с каждым выдохом из его сжатых, побелевших губ вырывалось маленькое, плотное облачко. Оно не рассеивалось, а падало вниз с лёгким звоном, разбиваясь о каменные плиты крупинками града, которые тут же начинали пульсировать синеватым светом. Он сам превращался в источник этой стужи, в живое воплощение конца.

«Ну все, индюк совсем поехал кукухой, – пронеслось у меня в голове, – Меня не было минуту,а он тут уже весь зал в айсберг превратить готов, себя в реквизит, а все вокруг ледяную гробницу. Без присмотра эту важную, истеричную, безумно щедрую на разрушения птицу оставить нельзя ни на секунду.»

Во рту запахло медью. От сжатых до хруста зубов, от адреналина, выплеснувшегося в кровь горькой волной. Сердце билось ровно и гулко, как барабан перед атакой.

Я машинально проверила хватку, сжав и разжав кулаки в перчатках. Кожа скрипнула, липучки держали намертво, знакомо впиваясь в запястья. Хорошо. Значит, можно было начинать успокаивать этот ходячий, саморазрушающийся ледниковый период. Но сначала – нужно было выключить дирижёра этого безумного, прекрасного беспредела.

Перевела взгляд на Зарека. Он перестал улыбаться. Его надменность, казавшаяся высеченной из древнего, чёрного мрамора, дала первую, почти невидимую трещину. Но не из-за меня. Из-за него. Из-за этого ледяного урагана, который он явно не планировал, не вписывал в свой изящный сценарий.

Его идеальный инструмент – разбитое сердце и ослеплённая ярость Арриона, только что превратился в непредсказуемый, слепой катаклизм, в бьющееся в истерике оружие массового поражения. И это было опасно. Это ломало его безупречную, выверенную до миллиметра хореографию власти. В его глазах мелькнуло нечто новое: холодный, аналитический страх перед материалом, вышедшим из-под контроля.

Зарек сделал почти незаметное движение – лёгкое, изящное проведение кончиками пальцев от виска. Тот самый жест. И я УВИДЕЛА, как взгляд Арриона, остекленевший от ярости, дрогнул и помутнел, стал пустым и податливым. Лёд под его ногами перестал пульсировать.

Он лез ему в голову. Прямо сейчас. Шептал что-то в самое нутро разума, в эту белую, ревущую бурю отчаяния, пытаясь нащупать рычаги, перенастроить оружие на себя, выжечь из него моё имя и вписать своё. Его пальцы чуть разжались, иней с них посыпался частыми, нервными хлопьями.

Стоп.

Он не просто лезет в голову. Он открылся. Как соперник, который так увлёкся серией ударов, что забыл про защиту. Он не видел меня. Не чувствовал. Вся его хваленая магия, всё внимание приковано к другой цели. Идиот. На ринге за такую ошибку платят нокаутом. Его ритм – тихий шёпот и статика. Мой – громкий хруст, разрыв ткани и правый прямой. Пора. Пора ломать его представление о том, как должен выглядеть настоящий бой.

Я сделала шаг вперёд. Звук моих сапог, продавливающих хрупкий, хрустальный слой инея, был нарочито громким, чётким, как выстрел стартового пистолета, разрывающий тягучую тишину ожидания.

– Эй, ты, ряженый! – голос был низким, спокойным, обволакивающим. Таким, каким говорят в раздевалке, когда до боя остаются секунды. – Я тут кое-что вспомнила...

Второй шаг. Его пальцы, висевшие в воздухе в гипнотизирующем, паучьем жесте, дрогнули, почти невидимо, но этого хватило. Шёпот в голове Арриона сбился, превратился в белый шум. Лёд под ногами императора перестал пульсировать ядовитым светом, замер в нерешительности.

– ...У меня там долг по квартплате. Айфон в кредите. И парень, который даже не заметил, что я пропала. А тут..., – я бросила быстрый взгляд на Арриона, —Тут один индюк так орал, что аж сердце защемило. И, знаешь, это оказалось куда важнее.

Я не стала разбирать дистанцию. Не стала ждать. Просто рванулась с места, вложив в первый же удар всё: ярость за его сломанный крик, боль прощания, дикую, неистовую радость возвращения. Перчатка со всей дури врезалась не в челюсть, а чуть ниже – в насмешливый, приоткрытый от изумления рот.

Послышался глухой, сочный хлопок плоти, хрустнувший хрящ. Он не упал. Его сбило на колени, и он осел, захлебнувшись, буквально, собственной кровью и немым, вселенским изумлением. Звук, который он издал, был похож на бульканье: кровь хлынула ему в горло, перекрыв крик, смешавшись со слюной и вырвавшимся воздухом.

Его изящные, длинные пальцы, только что плетущие невидимую паутину иллюзий, впились в каменный пол, скользя по инею, и не находя опоры.Всё тело, лишённое центра управления, предательски дрожало мелкой, частой дрожью. В его широко раскрытых, поверх боли и крови, плескалось чистое, животное непонимание – как?и почему это так больно?

– Привет, хлюпик. Я вернулась. Что, твои сценарии меня не ждали? – договорила я уже над ним, глядя, как алая, густая струйка стекает с его подбородка на безупречный, дорогой камзол, оставляя жирный, неотстирывающийся след.

И в этот момент, в самой глубине ледяного зала, что-то щелкнуло. Не громко. Как будто лопнул мыльный пузырь, которого никто не видел, но все чувствовали его незримое давление. И тут же ледяной гул, исходивший от Арриона, сменился резким, чистым, почти болезненным вздохом – первым самостоятельным вдохом после долгого, мучительного утопления:

—Юля.

Не голос. Выдох. Сдавленный, хриплый, вырванный с корнем из самого нутра, из самой глубины где-то между рёбрами. Звук, который издаёт лёд на реке, когда трескается под ногой не от удара, а от невыносимой тяжести, которая вдруг… ушла.

Я обернулась.

Аррион стоял там же. Но буря в нём схлынула. Замолчала. Словно кто-то выключил звук у урагана. Его глаза, секунду назад – слепые озера белой ярости, теперь впились в меня. Они обшаривали меня с ног до головы – взъерошенные волосы, порванный бархат, потёртые красные перчатки, будто проверяли на прочность, на плотность, на реальность. Сканировали каждую царапину.

В них не было торжества. Не было даже простого облегчения. Был шок. Глубокий, животный, до дрожи в кончиках пальцев. Он смотрел на меня, как смотрят на призрак, который не должен был, не мог, не имел права вернуться. Как на чудо, на которое больно смотреть, потому что в его существование уже перестали верить.

И в наступившей, звенящей тишине, поверх отдающего в висках звона от удара, я услышала, как у него сжалось горло – короткий, подавленный, влажный звук, который так и не стал ни криком, ни смехом, ничем, кроме свидетельства того, что внутри что-то переломилось.

Его губы шевельнулись беззвучно, пытаясь выловить из пустоты хоть слово. Любое. Кроме моего имени, которое он уже произнёс, и которое теперь повисло в воздухе между нами, горячее и хрупкое, как первая, только что выпавшая снежинка, которой суждено растаять от дыхания.

Я увидела, как по его лицу – по этому надменному, высеченному изо льда лицу императора ,пробежала судорога. Что-то внутри него сломало каменную кладку. И из трещины хлынуло всё сразу: запредельная ярость (на себя, на меня, на мир, на Зарека), дикое, неконтролируемое облегчение, и та самая уязвимость, которую он показывал только ночью в гроте, умноженная в тысячу раз.

Он сделал шаг. Не к Зареку. Ко мне. Всего один. Шаг, который, казалось, стоил ему большего усилия, чем заморозить до основания все эти проклятые покои. Его рука непроизвольно дёрнулась вперёд, длинные пальцы сжались в воздухе, будто пытаясь нащупать ту самую пустоту, где я только что стояла (или не стояла?), и убедиться, что теперь она заполнена. Плотно. Надёжно. Навсегда.

– Ты… – начал он, и голос сорвался на самом первом звуке, стал низким, хриплым, человеческим, начисто лишённым всякой императорской позолоты, бархатных интонаций и холодной игры. – Ты… чёртова…невыносимая.....идиотка.

И в этом слове, выдавленном сквозь стиснутые зубы, было столько отчаяния, столько накопленной за одну минуту адской муки и такого всесокрушающее облегчение, от которого темнело в глазах и слабели колени. Он назвал меня идиоткой так, как говорят «я жив», выбравшись из-под завала. Как клянутся в самом главном. Как благодарят за подаренную жизнь.

Я не смогла сдержать улыбку. Не насмешливую, не едкую. А кривую, дрогнувшую, такую же сломанную и искреннюю, как его голос. Это слово ударило не в самолюбие, а куда-то глубже, под самые рёбра, заставив что-то тёплое, острое и щемящее сжаться внутри комком. «Идиотка». Да. Потому что только идиотка бросит свой старый, надёжный мир ради чужого и опасного. Только идиотка добровольно нырнёт обратно в эпицентр ледяного ада, из которого только что чудом сбежала. И только идиотка, услышав это «идиотка», почувствует не ярость, а дикое, нелепое, всепоглощающее счастье.

– Зато своя, – парировала я тут же, голосом всё ещё хриплым от адреналина и бега, но уже с привычной, родной ехидцей, прорезавшейся сквозь всю эту суматоху чувств. – И, кажется, не до конца обузданная. Так что считай, что проблемы только приумножились.

Я подмигнула ему. Быстро. Дерзко. По-нашему. Так, как будто между нами не было ни двадцати шагов, покрытых льдом, ни только что пережитого кошмара, ни притихшего врага. Так, как будто мы просто встретились у фонтана на очередную тренировку.

Это длилось три секунды. Может, пять. Или целая вечность, отмеренная ударами одного-единственного, синхронизировавшегося сердца.

За эти секунды Зарек пришёл в себя. Беззвучно, с глухим, подавленным стоном, больше похожим на хрип, он поднялся на ноги, отряхнул колени с видом человека, отряхивающего надоедливую, но неопасную грязь.

Его движения, обычно изящные и плавные, теперь были резкими, скомканными болью, но в них не было и тени паники. Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губ, не сводя с нас холодного, переоценивающего взгляда. И его пальцы – длинные, изящные – начали медленно сходиться перед грудой в сложный, гипнотический жест, будто плетя невидимую, но от этого не менее смертоносную паутину.

– Трогательно, – просипел он, и в его голосе, сквозь хрипоту, пробивалась знакомая, шелковистая ядовитость. – Просто до слёз трогательно. Аррион, я всегда знал, что ты сентиментален. Но чтобы до такой степени… Это уже не слабость. Это – диагноз.

Его пальцы замкнулись в фигуру, напоминающую одновременно и раскрывшийся цветок, и паутину, и строгий геометрический символ. Воздух вокруг него замерцал, задрожал, как над раскалённым на солнце камнем, и пополз густыми, тягучими волнами.

Взгляд Ариона, всё ещё прикованный ко мне, заострился. Как клинок, который только что дрожал в руке, а теперь нашёл точку опоры. Всё, что было в нём – ярость, страх, облегчение, спрессовалось, переплавилось и выковалось во что-то новое. В решимость. Холодную. Стальную. Беспощадную.

– Кошечка, – сказал Аррион, и его голос вернул себе ту самую, знакомую до мурашек, ледяную бархатистость, в которой теперь читалась не просто власть, а нечто куда более страшное – полная, безраздельная ясность намерений. – Кажется, наш незваный гость окончательно забыл, в чьём доме он позволяет себе так бесцеремонно шуметь.

Он повернул ко мне ладонь. Открытую. Не императорский жест повелителя, раздающего приказы. А тот самый, с которого когда-то начинался наш самый первый, неловкий и яростный спарринг у фонтана. Приглашение. Вызов. Готовность быть стеной за спиной. Готовность стать тем самым «тылом», о котором в бою можно не думать, потому что он нерушим.

– Ага, – тихо, будто про себя, кивнула я ему в ответ, чувствуя, как на губы наползает та самая, бесшабашная улыбка. – Ох, и пожалеет он, что пришёл сюда в таких красивых. Могут ведь порваться, и будет потом сидеть и плакать над кривыми строчками модного портного.

Зарек медленно поднялся. Вытер тыльную стороной ладони разбитую губу, посмотрел на алое пятно, и его лицо, искажённое гримасой боли, медленно застыло в новой маске – ледяной, безжизненной ярости. В его глазах не осталось ни надменности, ни любопытства. Только плоская, абсолютная ненависть, обращённая на нас.

Он больше ничего не говорил. Не нужно. Или слова кончились, или он наконец понял, что мы его треп не слушаем. Как реклама по телевизору – ярко, громко, и всем давно плевать.

И началось.

Тени у стен ожили. Не зашевелились – именно ожили. Отползли от гобеленов, отлипли от потолка, оторвались от пола. И не поползли – поплыли. А из этого тёмного месива начали вылезать фигуры. Его фигуры. Клоны. Дешёвые, как пиратские диски с плохой цветопередачей, но от этого не менее противные.

– Ну вот, – прошипела я. – Пошли мультики. Наш маг – неудачник, видимо,

детстве не доиграл в кукольный театр, вот теперь развлекается. Только сценарий кривой, и куклы бездарные.