Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Вместо одного Зарека их стало пять. Десять. Пятнадцать. Толпа одинаковых лиц с окровавленными ртами, шепчущих хором, но не в унисон – в жуткой, разноголосой какофонии. Их шёпот не звучал в ушах. Он висел в воздухе, как запах гнили, пытаясь въесться под кожу, найти старые шрамы на душе и разодрать их.

«...сломаю...»

– Сломаешь? Это я, между прочим, профессиональная ломатель. У меня три золотых за сломанные челюсти. Твою – возьму в коллекцию, бонусом.

«...посмотри, как она дрожит...»

– Дрожу, это верно. От нетерпения. Как перед выходом на ринг, когда уже видишь, как этот усатый чмошник в трусах с сердечками будет плакать в углу. Держись, Каспер, ща я тебе такую дрожь устрою!

«...Аррион, она же уже боится, почувствуй...»

– Боюсь? Единственное, чего я боюсь – это пропустить обед. И то, что этот идиот, – я кивнула в сторону Арриона, – Опять начнёт в сосульку превращаться. А тебя, кукла ты резиновая, я не боюсь. Меня от тебя тошнит.

«...твой разум будет моим садом, а я вытопчу в нём всё...»

– Ой, да иди ты со своим садом! Ты мне не садовник, ты мне – груша для битья. Мне и так тебя жалко, а ты ещё и стихи плохие читаешь. Замолчи уже.

Иллюзии не атаковали. Они душили. Окружали. Давили. Пытались влезть в голову, выискивая трещины. Это была не магия боя. Это была магия травли. Чистой воды психоз, одетый в бархат и тени.

По спине пробежал холодный пот. Не от страха. От омерзения. И от бешенства. Такую игру, грязную, подлую, можно было выиграть только ещё большей дерзостью. Нужно было не бить тени. Нужно было найти режиссёра этого дерьмового спектакля и выключить ему свет. Навсегда.

Я поймала взгляд Арриона. Он стоял, собранный, как пружина. В его синих глазах теперь горел холодный, сфокусированный огонь. Он кивнул мне. Едва заметно. И в этом кивке было всё: Ты ведешь. Я – твоя стена. Ты – кулак. Я – щит.Это было ощутимо, как если бы он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, твёрдую и невероятно надёжную.

И я поняла по-настоящему, всем нутром, каждой натянутой как струна мышцей. Пора. Пора заканчивать этот пафосный, затянувшийся спектакль. Одним, общим, невероятно стильным и до неприличия унизительным финальным аккордом. У нас для этого есть всё: его лёд, мои кулаки, его ярость, моё безумие, его расчёт и моя полная, тотальная, прекрасная непредсказуемость.

– Слева! Трое шепчут в такт! – крикнула я, даже не думая, доверяясь инстинкту, который уловил фальшь в идеальной синхронности. На ринге так чувствуешь подготовку к подлому удару.

Аррион даже не повернул голову. Просто сжал кулак. И прямо над указанным мной местом с потолка, с леденящим душу скрежетом, рухнула и разбилась вдребезги массивная ледяная глыба. Три силуэта исчезли, словно их и не было. Шёпот смолк на секунду.

«Браво, индюк, – мелькнула мысль. – Точечный удар. Экономно.»

– Он здесь! Ищет слабину! – предупредил Аррион. Его голос был низким, ровным, идеально слышимым сквозь шепот, как удар колокола сквозь шум толпы.

Я сканировала толпу двойников. Все одинаковые. Все смотрят пустыми глазами. Но один... Один ступал, а не плыл. И отбрасывал едва уловимую тень от далёкого факела. Сердце ёкнуло. Нашла.Но надо проверить. Надо сделать его видимым для всех. Особенно для моего индюка.

Идея ударила в голову, как искра. Грубая. Практичная. Его стихия, но моя тактика.

– Аррион, метелицу! Вокруг меня! – рявкнула я, не отводя от цели глаз, – Прямо сейчас!

Аррион, не задавая вопросов, взметнул руку. И вокруг меня взвился, завыл миниатюрный вихрь из ледяной, острой крошки. Он кружил, сверкал и… оседал. На иллюзиях снежинки проходили насквозь или таяли, не задерживаясь. Но на одном силуэте, на том самом, они зацепились. Облепили рукав и плечо, вычертив его в пространстве сверкающим, неоспоримым контуром. Яркой, дурацкой, новогодней мишенью.

«Ага, попался, сволочь подснежная! – пронеслось в голове.– Теперь ты у меня как новогодняя ёлка после корпоратива – весь в блёстках. И сейчас будешь падать..»

– ДЕРЖИ ЕГО! – закричала я, уже делая рывок. – НАШЁЛСЯ!

Зарек-настоящий понял, что раскрыт. В его глазах мелькнула паника, а затем, та самая, голая, звериная ярость. Он отбросил все тонкости. Из его груди вырвалась не звуковая волна, а чувственная. Сплошной, густой поток ужаса, отчаяния и физической боли. Воздух загустел так, что стало нечем дышать. В висках забил молот, в животе скрутило спазмом тошноты, а в уши врезался пронзительный, тонкий звон, как после взрыва. Физиологическая атака. Гадёныш бил не по разуму. Он бил по живому внутри.

Я не стала бороться. Пропустила сквозь себя. Сделала короткий, резкий вдох – и отпустила. Да, страшно. Да, тошнит. Ну и что? На ринге тоже тошнит. И что? Падаешь? Нет. Ты плюёшь, отступаешь на шаг, и бьёшь в ответ. Всегда.

Я отступила на шаг. Буквально. И крикнула сквозь стиснутые, уже солёные от крови губы:

– ЩИТ, АРРИОН! МНЕ!

Я даже не посмотрела на него. Просто знала.

Пространство передо мной вздыбилось. Не стеной. Волной. Искрящейся, переливчатой, фантастически красивой ледяной лавиной, которая выросла из ничего и приняла в себя весь этот чёрный, липкий кошмар. Его защита. Не та, о которой я просила. Та, которая была нужна. Я видела, как по её поверхности пробежали трещины – но она выстояла.

Из-за её гребня донёсся его голос, ровный и холодный, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой:

– Юль... Не лезь в самое пекло. Я не вытащу. Я не переживу. Бей с фланга. Пожалуйста.

В его голосе не было приказа. Была тихая, леденящая душу арифметика потерь, которую он только что провёл у себя в голове. И решение – не геройствовать, а сохранить меня любой ценой. Даже ценой своей гордости. Даже этим шёпотом «пожалуйста».

И я послушалась.

Впервые с того момента, как попала в этот проклятый замок. Не потому что «так надо» или «он император». А потому что поняла. Прямо кожей, рёбрами, всем нутром поняла: если я сейчас не послушаюсь, если полезу в эту чёрную пасть геройствовать – его рассудок не выдержит. Он и так висит на волоске, этот его ледяной, надменный, невыносимо дорогой рассудок. И я не хочу быть причиной, по которой он окончательно поедет кукухой. Уж лучше я сама.

Пока его щит звенел под давлением, я, закусив внутреннюю ярость и любовь к прямому пути, рванула не напролом. В обход. По дуге, используя ледяные выступы на полу как трамплины.

«Ладно, индюк. Только для тебя. Только в этот раз. С фланга, так с фланга. Но доберусь-то я до него всё равно.»

Зарек, сосредоточенный на пробивании защиты, на секунду потерял меня из виду. И увидел, только когда я была уже в двух шагах. Его глаза расширились. Он резко сменил цель – чёрная волна сменила направление, ударила в меня. Но было поздно. Я нырнула под неё, вложив в уклон весь импульс бега, и оказалась прямо перед ним.

– ТАНЦЕВАТЬ ЗАХОТЕЛ, КАСПЕР? – прошипела я. – ДЕРЖИ ПАРТНЁРА!

Правый прямой – не в солнечное сплетение, а чуть ниже, в самое мягкое подрёберье. Кулак в перчатке ушёл глубоко, встретив хрусткий, податливый хрящ. Он аж подпрыгнул на носках, глаза вылезли из орбит, и из горла вырвался не крик, а булькающий всхлип. Воздух.

Пока он давился, скрючившись, я, не давая опомниться, вкрутила левый хук в уже травмированные рёбра. Чувствую, как под перчаткой что-то поддалось и провалилось с глухим, влажным щелчком. Идеально. Зарек начал падать вбок, и я добавила правый апперкот снизу вверх, в подбородок, ловя его падающее тело.

Раздался глухой, сочный щелчок челюсти. Голова его дёрнулась назад, брызнула слюна с кровью. И всё.

Он не просто отлетел. Его отшвырнуло, как тряпичную куклу. Он врезался в стену чуть левее, чем в прошлый раз, и осел на пол, не сползая, а рухнув бесформенной кучей. Воздух выходил из него прерывистыми, хрипящими порциями. Казалось, сейчас он просто потеряет сознание от боли. Но нет – в его глазах, помутневших от шока, зажёгся последний, угасающий огонёк ярости. Он прижал ладонь к груди, пальцы начали выводить в воздухе дрожащий, но стремительный знак. Из его окровавленного рта потекли хриплые, пугающе быстрые слоги – не шепот теперь, а проклятие нараспев. Воздух вокруг его пальцев сгустился в черновато-багровый туман.

Вот же упрямый гад! – мелькнула мысль.

У него ещё есть силы на финальный выпад. Как тот боксёр на последнем издыхании, который всё тянется за своим коронным хуком, хоть и стоит на ватных ногах.

Я стояла над ним, тяжело дыша, чувствуя, как ноют костяшки в перчатках. Моя рука инстинктивно полезла в карман – привычка искать платок, чтобы вытереть пот. И наткнулась на холодный, гладкий фарфор.

Наши взгляды – мой и Зарека – встретились. Его пальцы, выводившие знак, на миг замерли. В его глазах, помимо боли и ярости, мелькнуло чистое, рефлекторное любопытство: Что у тебя там? Оружие? Артефакт?

И в этот миг во мне всё вскипело. Вся боль прощания, вся ярость за сломанный крик Арриона, вся эта дикая, неистовая радость возвращения – и теперь ещё это наглое, последнее упорство! Всё спрессовалось в один простой, грубый, идеальный порыв.

У меня в кармане не было магического кристалла, заточенного клинка или даже банального кирпича. У меня был фарфоровый инвалид детской войны с плюшевым медведем. И, черт возьми, сейчас он станет самым страшным оружием в этом зале. Потому что он – настоящий. И лететь будет от всей моей настоящей ярости.

Я выдернула зайчика из кармана и, не думая, не целясь, швырнула его в Зарека со всей дури, какая ещё оставалась в руке. Бросок был короткий, резкий, всем телом.

– ДА КОГО УЖЕ ТЫ УГОМОНИШЬСЯ, ШЕПТУН?! НА ПОЛУЧАЙ! – рявкнула я ему вслед.

Зайчик пролетел два метра и врезался ему прямо в центр лба, в самую точку, где обычно рисуют третий глаз всякие эзотерики. Раздался глухой, тупой, совершенно негероический звук – «ТУК!».

Проклятие на его губах оборвалось на полуслове. Черноватый туман рассеялся с тихим шипением. Зарек неловко дёрнул головой, глаза закатились. Просто и безвозвратно. Он рухнул на бок, как подкошенный. Зайчик отскочил, и прозвучал ещё один, мелкий щелчок – у него откололось второе ухо. Черт. Теперь он совсем лысый с обеих сторон.

Наступила глухая тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием Зарека. Он лежал без сознания, тело обмякшее, но его пальцы всё ещё слегка подрагивали – нервный тик после шока, словно даже в отключке его мозг пытался дошить последнее заклинание.

Рядом раздался лёгкий, знакомый шелест – звук, похожий на замерзающую росу. От сапога Арриона по инею побежали быстрые, точные прожилки. Они обвили запястья и лодыжки Зарека, намертво приковав их к каменному полу хрустальными манжетами. Холодно, эффективно, на всякий случай. Аррион даже не посмотрел в ту сторону, его взгляд всё ещё был прикован ко мне. Только после этого его плечи расслабились на миллиметр.

Я видела его периферией зрения. Он выдохнул – долгим, сдавленным звуком, в котором была вся накопившаяся ярость, весь страх и теперь – дикое, бесстыдное облегчение. На его лице расползалась та самая, широкая, почти кощунственная улыбка, стирающая императора и оставляющая только человека, который увидел нечто гениальное. В его синих глазах, уставших и ясных, читалось лишь одно:

«Странно. Я почему-то ожидал, что ты ещё и горшок с кактусом ему на голову водрузишь. Заяц... это даже изящнее. Браво, кошечка. Браво.»

А у меня в голове пронеслось одно:

« Наконец – то конец. Прямо в яблоко! А ведь не целилась. Талант, что уж там.».

Зарек лежал неподвижно. Дышал поверхностно и свистяще. На лбу красовалась нарядная, алая шишка – трофей дурацкой войны. Я выпрямилась во весь рост, тяжело дыша, и протёрла тыльной стороной перчатки пот со лба.

– Ну все, – сказала я хрипло, но чётко, глядя на безвольное тело, – Спектакль окончен. Артист уснул. И, кажется, ему теперь будет сниться в кошмарах один хреново безухий заяц. Навсегда.

Вот и всё. Генерала-психа обезвредили. Ледяной вулкан – потушили. А вот дворец... Я впервые огляделась по-настоящему.

Покои Арриона, некогда воплощение сдержанной, ледяной мощи, лежали в руинах. Стены, покрытые диким, хаотичным инеем, напоминали шкуру безумного зверя. На полу зияли трещины, заполненные битым хрусталём от люстр. С гобеленов свисали лохмотья, подмороженные в причудливых позах. Воздух пахло гарью, холодом и... тишиной. Звенящей, абсолютной. Нашей тишина.

Она длилась ровно три секунды. Потом за массивными, покорёженными дверями поднялся шум. Приглушённый пока, но неумолимый – тяжёлые шаги, лязг оружия, сдавленные возгласы. Гвардия. Наконец-то сообразили, что пора. Скорая помощь, опоздавшая ровно на одну драку.

Моя работа сделана. Можно и чаю с картошкой потребовать. С чувством выполненного долга и одним зайцем в кармане.

– Ну что, индюк, – выдохнула я, чувствуя, как накатывает дикая усталость, и кивнула в сторону нарастающего гула за дверью. – Картошку с чаем за такое полагается? Или как минимум новую пару перчаток.

Аррион не ответил. Не усмехнулся, не парировал. Он просто шагнул – быстрым, почти порывистым движением, стирая расстояние между нами. И обнял.

Это было неожиданно. Это было нужно. Мне. Ему. Крепко, безжалостно к своим и моим рёбрам, обеими руками, прижимая так, что костяшки перчаток упёрлись ему в спину, а в ушах зазвенело от внезапности. Я почувствовала ледяной холод его кожи сквозь порванный бархат, услышала прерывистый стук его сердца – не ровный, как у властителя, а частый, сбивчивый, как у человека. Его губы коснулись виска, холодные и сухие, а пальцы впились в спину, будто искали подтверждение, что я цела, что это не мираж.

– Зачем? – прошептал он прямо в ухо, и его голос был не сдавленным, а разбитым, как тот лед, что сейчас лежал вокруг. В нём не было приказа. Была голая, ничем не прикрытая боль. – Зачем ты пошла туда? Ты могла остаться. Навсегда. И я… я бы ничего не смог.

Я закрыла глаза, уткнувшись лбом в воротник его камзола. От него пахло дымом, морозом и чем-то неуловимо своим.

– Проститься, – выдохнула я так же тихо, слова застревали в горле. – Не сбежать. Просто… закрыть дверь. Сказать им, что люблю. И что я не предаю. Я просто… выбираю жизнь. Ту, где есть ты. И наш ледяной бардак.

Он отстранился, но не отпустил. Его руки скользнули с моей спины на плечи, а потом на лицо. Пальцы, всё такие же холодные, легли на мои щёки, заставив вздрогнуть. Большие, с тонкими шрамами, они держали мое лицо так бережно, будто оно было из хрусталя. Большими пальцами он провёл под моими глазами, смахнув предательскую влагу, которую я сама не успела стереть. Черт, я ведь не плакса.

– Я найду способ, – прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала мягкость, которую я слышала лишь в гроте, – Не чтобы вернуться. Чтобы ты могла навещать. Когда захочешь. Клянусь тебе.

Я кивнула, чувствуя, как ком в горле сжимается ещё туже. Отвернулась, чтобы скрыть новую предательскую дрожь в губах, и взгляд упал на пол. Рядом с ногой Зарека тускло поблёскивал в инее одинокий фарфоровый зайчик. Я наклонилась, подняла его. Гладкий, холодный, с острым сколом на месте второго уха.

Повернулась к Арриону и протянула ему.

– Держи. Это… для твоего единорога. Чтоб ему в ларце не было скучно одному. Теперь у него будет друг. Безухий. Как того рог. Будут вдвоём на старые обиды дуться.

Аррион посмотрел на фарфоровый черепок. Потом на меня. И в его глазах отразилось всё: ледяные руины, разбитые витражи, и я – посередине этого хаоса. Он рассмеялся – не тихим смешком, а настоящим, грудным, немного истеричным смехом, от которого задрожали его плечи и брызнули те самые, не скрываемые больше слёзы из уголков глаз. Он смеялся над всем абсурдом мира, над своим страхом, над этой дурацкой, чудесной войной, которую выиграли не магией, а боксёрским ударом и керамическим кроликом.

– Кошечка, – выдохнул он, стирая пальцем мокрый уголок глаза, но смех не утихал, становился тише, теплее. – Ты – самое безумное и прекрасное, что когда-либо падало на мою голову. И в коробке. И из коробки.

Он притянул меня снова, одной рукой всё ещё сжимая зайца у груди, а другой обвивая мою талию. Пальцы его свободной руки на миг коснулись порванного бархата на моем плече, поправив лоскут с почти машинальной, сосредоточенной нежностью, будто в этом жесте был якорь, возвращающий его из бурь в тихую гавань простых забот.

Его губы, холодные сначала, быстро согрелись, стали жадными и беззащитными одновременно. Я ответила им всей накопленной тоской, всей яростью, всей этой немыслимой, безумной нежностью, которая оказалась сильнее страха и границ миров. Его рука скользнула в мои волосы, распустила тугую косу, которую так старательно заплетала Лира, и пальцы запутались в прядях, притягивая меня ближе, глубже.

Мы забыли о времени, о разрухе, о бездыханном теле у стены. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до вкуса соли и железа, до его рук в моих волосах и на спине, до прерывистого дыхания, которое мы делили пополам…

Именно в этот миг, когда мы, кажется, начали дышать в унисон, двери с оглушительным треском распахнулись.

В проёме, ослеплённые картиной ледяного апокалипсиса, среди которого страстно целовались их император и я в порванном бархате, с распущенными волосами, остолбенели гвардейцы и лекари. Полдюжины бравых воинов в сияющих доспехах и трое почтенных мужей с сундучками замерли как вкопанные. Челюсти отвисли в идеальной синхронности. У одного из лекарей из окоченевших пальцев со звоном выпала медная чаша для кровопускания. Она, звеня, покатилась по инею, описала идеальную дугу вокруг ноги Арриона и, дребезжа, укатилась под полуразрушенный стол, где и замерла, будто смущённая.

Аррион медленно, неохотно оторвался от моих губ. Не отпуская меня, повернул голову к дверям. На его лице не было ни смущения, ни гнева. Только глубокое, бездонное спокойствие и едва заметная, знакомо-едкая искорка в синих глазах, всё ещё влажных. Его рука, сжимающая фарфорового зайца, опустилась, но он не спрятал его.

– Опоздали, – произнёс он ровным, императорским голосом, в котором, однако, слышался лёгкий, довольный хрип. – Уберите это, – кивок в сторону Зарека. – И принесите Юли картошки. С чаем. Всё остальное подождёт.

Аррион снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ничего ледяного. Только тёплое, безраздельное, домашнее пространство. Он прижал лоб к моему, и его дыхание, теперь тёплое и ровное, смешалось с моим.

А за окном, сквозь разбитые витражи, синел вечер. Наш. Выстраданный. Заслуженный. Звенящий от усталости и тишины после боя. Лунный луч лился в осколки стекла на полу, и среди них, рядом с его сапогом, тускло поблёскивал обломок фарфора – ухо от зайки. Никто не спешил его поднимать. Пусть полежит. Всему своё время.

Эпилог

Воздух в подвале Северной башни пах теперь потом, пылью и старанием. И ещё краской, потому что мадам Орлетта лично расписала одну стену свирепыми, но стильными грифонами в боксёрских перчатках.

«Для вдохновения, дорогая. И для того, чтобы не забывали – элегантность должна быть в каждом движении, даже в правом кроше».

Это странное, пахнущее надеждой место, как магнит, притягивало самых разных людей.

С утра приходили гвардейцы – отрабатывающие скорость и реакцию. После обеда – девушки из города и служанки замка. Лира, окрепшая и уверенная, уже сама вела у них разминку. А по вечерам стучались в дверь те, кому просто нужно было место, где можно быть сильным. Где можно вложить в удар всю свою тихую ярость и рассмеяться после, не боясь косых взглядов.

Я видела их всех.

Неуклюжую девчонку-конюха, чьи глаза привыкли смотреть в землю, будто там написаны ответы на все её вопросы. Юного писца, который трясся, как осиновый лист, если на него просто посмотреть. Двух заскучавших гвардейцев-богатырей, искавших дело, где нужно не только грубая сила, но и голова.

Школа-клуб «Дикий клинок» работала. И работал по-моему.

А сегодня утром пришла новая. Кухарка. С синяком под глазом цвета лилового мака. Вошла, жмурясь, будто свет её жжёт, а не просто льётся из высоких окон.

– Ну что, цыпа, – говорю, подходя. – Вижу, уже ознакомилась с местной кухней. В прямом смысле. Как челюсть? Не разболталась, чай?

Она молча кивает, глаза бегают по сторонам. Видит груши, других женщин, которые уже разминаются. Видит Лиру, которая с каменным лицом бинтует руки, методично, как будто готовится не к тренировке, а к казни. Видит мадам Орлетту у зеркала, та поправляет и без того безупречную причёску, критически оглядывая своё отражение в шелковом тренировочном костюме, который больше похож на парадный выходной наряд. В общем, видит цирк. Но цирк, в котором учатся бить. А это уже прогресс.

– Встань. Ноги шире. Не деревянься, – мой голос ломается об этот новый, чудной гул, но его слышно. Должно быть слышно. – Колени мягче. Ты не на параде, ты на ринге жизни. Да-да, именно так пафосно это и звучит. Кулак. Не сжимай в комок. Собери. Представь, что держишь не грязную тарелку. Держишь свою подпись. Своё «нет». Или своё «да». И сейчас ты его поставишь.

Показываю на груше. Мой удар – не от плеча. От сердца. От диафрагмы, где сидят все невысказанные слова. Короткий, резкий, как правда. Шмяк.

– Вот этот бородач с третьего этажа, который считает, что твоё место у плиты, – говорю я кухарке, смотрю ей прямо в синяк. – Вот его лицо. Прямо посреди этой груше. Ты не бьешь лицо. Ты бьешь мнение. Его мнение о тебе. Поняла?

Она кивает. Глаза перестают бегать. Фокусируются. На груше. На точке позади неё. На той жизни, что могла бы быть, если бы не этот удар.

– Давай, – говорю. – Покажи ему, где раки зимуют. Только не переусердствуй, а то придётся потом обед для всей гвардии готовить одной левой. Правую, я смотрю, ты сегодня зарезервировала.

Она бьёт. Неровно, слабо, но бьёт. Груша едва колышется.

– Неплохо для первого раза. Теперь ещё раз. И помни: он уже боится. Он уже отступает. Он уже понял, что ты не просто кухарка. Ты – кухарка с правым прямым. И левым, если что.

Пока она колошматит грушу, окидываю взглядом зал. Работа кипит, как суп в котле. В дальнем углу два гвардейца-богатыря устроили спарринг. Один уже хватается за бок, куда ему вписался аккуратнейший апперкот от напарника. А тот, довольный, ухмыляется во всю рожу. Молодцы. Научились не только махать мечами, но и чувствовать дистанцию. И бить ниже пояса – в хорошем смысле.

Рядом с ними мадам Орлетта отрабатывает серию ударов по маленькой груше, подвешенной на уровне головы. Каждое её движение отточено, как линия в дорогом платье. Удар, отскок, шаг в сторону, ещё удар – всё это похоже на странный, гипнотический танец. Она не просто бьёт. Она вышивает. Я как-то поинтересовалась, зачем ей это. Она ответила, что в её возрасте важно поддерживать тонус и гибкость ума. А потом добавила, снизив голос до конспиративного шёпота:

«И, дорогая, пару дней назад я лично отправила в нокаут наглого поставщика тканей, который пытался всучить мне подделку под венецианский бархат. Одним ударом. В солнечное сплетение. Он теперь прекрасно усвоил, что вульгарный обман в моём присутствии – дурной тон. И вреден для здоровья.».

С тех пор я смотрю на неё с большим уважением. И немного с опаской. Теперь, передавая ей на утверждение эскизы формы для гвардии, я невольно прикрываю солнечное сплетение.

А Лира... Лира атакует свою грушу с тихой, свирепой яростью, которую я в ней раньше и не подозревала. Бьёт, как будто выбивает из подушки годы «да, ваше величество», «сейчас принесу», «простите, я не хотела».

Каждый её удар – отвоёванный кусок территории самой у себя внутри. Смотрю на неё и чувствую странную, почти родительскую гордость. Будто вырастила не ученицу, а младшую сестрёнку, которая внезапно выросла, показала клыки и теперь готова порвать глотку любому, кто тронет её стаю. Она даже не смотрит в мою сторону, полностью погружена в процесс. Знаю, что после тренировки подойдёт и спросит коротко: «Норм?». И я отвечу: «Лучше, чем вчера». И она кивнет, и в её глазах будет та самая, твёрдая уверенность, которую не купишь ни за какие деньги и не получишь в подарок. Её можно только выбить. Из себя. По капле.

– Стоп! – командую, и гул стихает, переходя в тяжёлый грохот двадцати разных дыханий. – Всем хватит. Завтра больше. Сегодня – учитесь дышать. Просто дышите. И запомните этот вкус. Вкус своей силы. Он горький. Пахнет железом и солью. Это – самый честный вкус на свете. Вкус пота, а не слёз.

Я стою посреди зала, слушая, как этот гул постепенно рассасывается, сменяясь шёпотом, сдержанным смехом, скрипом деревянного пола под уходящими ногами. Воздух постепенно очищается, становится прозрачнее.

Чувствую, как усталость, хорошая, честная, медленно разливается по мышцам, сменяя адреналин. Раздаю последние кивки, похлопываю по плечу девчонку-конюха, которая сегодня впервые не смотрела в пол, а смотрела прямо в глаза груше, и, кажется, увидела там своё отражение. И оно ей понравилось. Подхожу к окну, открываю тяжёлую ставню. Вечерний воздух, свежий и холодный, врывается внутрь, смешиваясь с запахом пота, надежды и слегка подгоревшей лепёшки, кто-то, видимо, забыл её в углу. Пора.

Сначала в душ. В наши покои. Слово «наши» всё ещё резало слух непривычной, тёплой сладостью, но это была правда. Его ледяная роскошь здесь причудливо смешалась с моим спартанским беспорядком. На резном стуле мирно соседствовали его вышитый халат и мои мятые тренировочные штаны. В углу, возле огромного камина (который он, к моему вечному удивлению, теперь регулярно топил), стояла моя верная груша – наш самый странный и дорогой общий трофей.

На столе стояли рядышком два немыслимых артефакта: фарфоровый заяц с отбитыми ушами и деревянный единорог с кривым рогом. Два уродца. Два талисмана, каждый, отголосок другой жизни, другой боли. Один – хрупкое эхо детства, бережно хранимая память о доме. Другой – призрак мальчишки, спрятанного под маской льда. Теперь они стояли здесь бок о бок, на одном столе, в одном свете. И эта близость, этот молчаливый диалог между черепком и деревом, казалась самым невероятным чудом из всех, что случились со мной. Они, как и мы, были сломаны, нелепы и абсолютно не подходили друг другу. И оттого подходили идеально. Наш маленький, частный музей абсурда, собравший разрозненные осколки двух миров в одну причудливую, но целую картину.

А у двери, как молчаливый часовой, поблёскивал отполированный шлем-грифон напоминание об одной дурацкой войне, которую мы выиграли.

Я прошла через общие покои, не задерживаясь. Рубашку скинула еще у камина, штаны у кровати. Вся сегодняшняя усталость, вся соль и пыль тянули меня к одной единственной точке в этом лабиринте роскоши – к нише с душевыми.

Вода здесь была волшебной в самом прямом смысле: горячая, неиссякаемая, лившаяся из странных металлических розеток в стене, которые Аррион однажды назвал «остаточной роскошью предыдущих эпох». Я подставила лицо и плечи под почти обжигающие струи, чувствуя, как они смывают соль, пыль и остатки дневного напряжения. Тело благодарно ныло, мышцы подрагивали мелкой, приятной дрожью, эхо сотни сегодняшних ударов.

И под этот шум воды, в клубах пара, поплыли мысли. Не тяжёлые, а отстранённые, как будто наблюдаемые со стороны.

Зарек.

Они лишили его магии. Не убили, не заточили в обычную темницу. Аррион нашёл какой-то изощрённый, ледяной и идеально справедливый способ. Он описал это сухо: «Его сила обращена внутрь, на вечный замок его собственного разума. Он узник собственных иллюзий». По сути, мага-нарцисса, жившего чужими страхами и манипуляциями, посадили в самую совершенную одиночную камеру – в него самого. Говорят, он там шепчется с тенями, которые сам же и создал. И ни одна тень ему не отвечает. По-моему, это даже круче, чем просто тюрьма. Это – поэзия. Злая, ледяная, в стиле самого Арриона. Своеобразная элегантность возмездия.

А потом были слухи. Боже, какие же были слухи! После того как мы вдвоем превратили его покои в филиал ледника и площадку для рукопашного боя, по замку поползли самые невероятные теории. Что у императора открылся древний, смертельный недуг. Что его разум помутился от скорби. Что его собственная магия вышла из-под контроля и пожирает его изнутри. Что во всём виновата я – дикарка, наславшая порчу.

И мне впервые было по-настоящему интересно наблюдать, как Аррион, этот мастер холодных, точных действий, разгребает этот информационный пожар. Он не стал ничего громко опровергать. Он просто… вышел. Через три дня после боя, бледный, с идеально уложенными волосами, в безупречном мундире, но с глубокими тенями под глазами, не притворными, а настоящими, от бессонных ночей анализа и планирования.

Он вышел в Совет, сел на своё место и, не повышая голоса, обсудил новые торговые пути с Альвастрией. Его голос был тише обычного, чуть хрипловат от недосыпа, но абсолютно ясен. Он был живым, хладнокровным, работающим правителем. Никакой паники. Никакой тайной болезни. Просто последствия устранения угрозы государству. И все эти шёпоты о «таянии» и «безумии» лопнули, как мыльные пузыри, столкнувшись с железной реальностью его воли. Он не опровергал слухи. Он сделал их смешными. И в этом был весь он.

Я вытерлась мягким полотенцем, тем самым, что подарила Лира, и натянула чистое бельё и мягкие, просторные штаны. Волосы, тяжёлые от воды, я просто откинула назад. Никаких зеркал. Мне было достаточно чувствовать чистоту кожи, тепло после душа и это странное, мирное опустошение в голове.

После такой внутренней перезагрузки я уже брела по коридору неспешно, почти лениво, вытирая последние капли с шеи полотенцем. В мышцах приятно ныло, в голове стоял ровный, чистый гул усталости, не пустой, а насыщенный, как бульон после долгой варки, в котором растворились все лишние мысли.

Я шла медленно, почти лениво, чувствуя каждый мускул, каждое сухожилие. Ощущение было таким глубоким и цельным, что мир вокруг на мгновение перестал быть чужим. Он был просто… фоном. Твёрдым, надёжным, привычным. Камень под ногами, факельный дым в воздухе, далёкие голоса из кухни, всё это было частью моего нового, на удивление прочного быта.

И тут я её увидела.

Коробка. Картонная. Пустая. Аккуратная. С остатками шелковистой ленты. Она стояла посреди полутемного перехода, будто ждала. Меня. Сердце ёкнуло разом и глупо, чисто на рефлексе.

Я остановилась, и эта пауза растянулась. В ней вдруг всплыло всё, что обычно глушил шум тренировок и гул дня. Дом. Не «тот» дом – там, за порталом. А дом как понятие.

Тишина пустой квартиры, где единственный диалог – это капающий кран. Странно, но я почти не помнила лица Влада. Помнила запах маминых духов на той самой фотографии – лёгкий, цветочный, безвозвратно далёкий. Помнила, как отец учил меня дышать перед ударом, не грудью, животом. Как сестра смеялась, когда у меня не получался хук.