Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"
Автор книги: Алиша Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)
Глава 9: Лёд, погоня и… немного больше
Воздух вырвался из легких одним коротким, бесшумным выдохом. Даже крика не получилось, только тонкий, свистящий звук, будто из проколотой шины. Я летела. Вниз.
Каменная кладка, серая, холодная и абсолютно безразличная, проплывала мимо, набирая скорость, превращаясь в размытую полосу.
Я чувствовала, как ветер срывает шпильки из прически, и распустившиеся пряди хлещут по лицу, слепя и мешая видеть. А видеть было нечего, только приближающуюся смерть в виде острых камней где-то там в темноте.
«Замечательно. Просто супер. Из всех способов покинуть этот гостеприимный мир я выбираю самый живописный. Бездарно, Юля. Очень бездарно.»
Страха не было. Был холодный, чистый расчёт. Глаза, слезящиеся от ветра, уже выискивали точку опоры. Выступ. Щель. Хоть что-нибудь!Тело среагировало раньше, чем сознание. Правая рука инстинктивно метнулась в сторону, пальцы вцепились в крошечный, мокрый от ночной сырости выступ камня.
На долю секунды – хватка! Рывок! Суставы хрустнули от нагрузки, плечо чуть не вырвало из сустава, но падение замедлилось. Не остановилось, нет. Оно превратилось в жуткое, мучительное скольжение вниз, но уже не с бешеной скоростью свободного полета.
Лицо оказалось в сантиметре от грубой, холодной кладки. Я видела каждый порыв камня, каждый кристаллик слюды, зеленую пленку лишайника. Чувствовала запах сырости, пыли и своего собственного пота. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, в висках, за глазами – гулкий, бешеный барабан, заглушающий все.
Но я – зацепилась.
« Держись, Ковалева! Держись, черт тебя дери!– мысль пронеслась, горячая и яростная. Я пыталась подтянуться, хотя бы на сантиметр, найти опору для ноги. Мускулы горели огнем, пальцы немели. Вот же сволочи! Все эти проклятые камни, этот замок, этот бал, эта моя дурацкая идея прыгнуть!»
Я попыталась снова подтянуться.., и тут стена под моими пальцами ожила. Камень, за который я держалась, покрылся инеем. Миллионы крошечных, ослепительных кристалликов, вспыхнувших в темноте сине-белым холодным огнём. Они нарастали со скоростью мысли, сплетаясь в пушистое, мерцающее кружево, которое тут же спрессовывалось, уплотнялось, превращалось в глянцевую, идеально гладкую полосу.
Мой мозг, уже начавший составлять прощальный список упущенных возможностей, завис.
…что?
Это было не просто обледенение. Это была дорога. Идеальная, глянцевая, с мягкими виражами, проложенная по отвесной стене. Камень под ладонью не просто покрылся инеем – он стал другим. Гладким, холодным и… живым? Нет, не живым. Наполненным волей. Чужой, властной, неумолимой.
Щелчок понимания прозвучал в голове громче, чем хруст пальцев, теряющих хватку.
...Аррион?
Имя пронеслось не как вопрос, а как единственно возможный ответ. Кто ещё мог превратить падение в аттракцион с ледяными горками? Кто ещё обладал властью приказать самой материи изменить форму? Ярость, что кипела секунду назад, на миг смешалась с чем-то другим. С оторопью. С диким, нелепым восхищением перед этой наглой, блистательной выходкой. Он не просто спасал. Он играл. Даже сейчас. Особенно сейчас.
Пальцы окончательно разжались.
Я рухнула на эту полосу спиной. Удар был… странным. Не жёстким. Скользящим. Будто меня поймали в гигантскую ледяную ладонь и решили покатать. Лютый холод мгновенно просочился сквозь бархат и сталь, заставив всё тело вздрогнуть.
А потом – движение.
Бешеное, стремительное, вниз по отвесной стене! Ветер теперь был уже не врагом, а безумным попутчиком, свистящим в ушах, выдувающим всё лишнее из головы. Сердце, наконец сорвавшееся с мёртвой точки, заколотилось где-то в горле, но уже не от ужаса, а от восторга. И адреналин, предательская сволочь, сменил ледяное спокойствие на дикий, ликующий трепет.
Да ну?! —пронеслось в голове, и я почувствовала, как губы сами растягиваются в безумном оскале. Обалдеть! Царь-птица прислал личный аттракцион! Ледяная горка в никуда!
Я даже попыталась рулить – перенесла вес, скрутила корпус вбок, будто в попытке увернуться от удара. И лед… послушался. Ледяная струя подо мной мягко вильнула, описав плавную дугу вокруг темного выступа водостока. Край моего сапога чиркнул по камню, высекая веер искр, которые тут же унесло в темноту. Сам лед издавал тонкий, поющий звук, словно кто-то водил мокрым пальцем по краю хрустального бокала. Это было не просто скольжение. Это было управляемое падение. Магия.
И я засмеялась. Коротко, хрипло, почти беззвучно... , ветер вырывал звук из горла. Потому что это было ахренительно. Потому что я не разбилась, а неслась по вертикальной стене в полной темноте, и это было страшнее и прекраснее любого аттракциона. Ледяная крошка била в лицо, как иголки, мокрые пряди волос хлестали по щекам, а в груди бушевало дикое, неконтролируемое ликование.
Я жива. Я лечу.
И сквозь этот восторг пробилась ясная, острая мысль: где-то там, наверху, он создал для меня этот путь. Не просто спасательный круг, а личную, сумасшедшую горку. Безумную. Красивую. Совершенно непредсказуемую. Как и он сам.
А потом в меня врезались. Нет. Не так. Накрыли. Поймали. Захватили. Притянули.
Рука, твёрдая, уверенная, в мокром от ледяной крошки бархате, обвилась вокруг талии поверх корсета, прижала к себе так, что все пластины впились в рёбра, но не сдавили, а зафиксировали. Вторая ловко, почти нежно подхватила под колени. И это «почти нежно» обожгло сильнее грубой силы... , в нём была уверенность, почти… ласка. От этого по спине пробежала смешанная дрожь ярости и чего-то острого, запретного...
Одним стремительным, властным движением он вскинул меня к себе, и мир опрокинулся, потеряв привычные очертания. Не просто физически. Внутри меня всё перевернулось. В мгновение ока я оказалась прижата спиной к его груди, охваченная крепкой, нерушимой хваткой. Он держал меня так, словно я была не просто беглянкой, а долгожданной добычей, которую он наконец настиг и теперь ни за что не отпустит. И самое ужасное, где-то в глубине, под слоем паники, ярости, кольнуло дикое, непрошеное облегчение. Он здесь. Он не дал упасть. Он… поймал.
Сквозь мокрый бархат его камзола и тонкую ткань моего лифа я ощущала каждый мускул его торса. Это была не просто сила, это было напряжённое, сосредоточенное усилие, с которым он удерживал нас обоих на этой бешеной траектории. Его живот был твёрд, как щит, а грудная клетка ритмично расширялась с каждым вдохом. Это движение передавалось мне, заставляя моё тело невольно подстраиваться под его ритм, сливаться с ним в едином пульсе.
Но главным было не это.
Широко расставив ноги для устойчивости на льду, он заключил меня в тиски из мышц и бархата. Его бедра, твёрдые, неумолимые, оказались подо мной. Это было уже не просто положение. Это был захват. Совершенный, интимный и абсолютный.
И в этом плену, среди воя ветра и ледяного безумия, во мне что-то щёлкнуло. Не просто осознание желания. Это было глубже. Это было признание.Яркое и неоспоримое, как вспышка в темноте.
Вся ярость, весь страх, всё отчаянное веселье от падения, всё это вдруг стало про него.Не о том, что он император, не о том, что он силён и опасен. А о том, что в этом чужом, враждебном мире его тело, сжимающее моё, его дыхание у моего уха, единственное, что чувствуется по-настоящему живым и настоящим. Единственное, что имеет значение. Меня не бесила эта близость. Меня потрясала её необходимость. Как будто всё, что происходило со мной с момента появления в этом мире – вся боль, тоска, ярость и даже эти вспышки язвительного юмора – всё это было долгой, запутанной дорогой сюда. К тому, чтобы оказаться зажатой в его объятиях на краю гибели.
Даже сквозь слои ткани я чувствовала жар его кожи, он резко контрастировал с леденящим холодом льда под нами. Каждый вираж, каждая неровность трассы отзывались не просто толчком, а глубоким, волнообразным давлением, которое перетекало от его тела к моему, связывая нас в едином движении. И с каждым таким толчком это новое знание о себе становилось только сильнее. Я хотела не просто вырваться или подчинить. Я хотела остаться. В этом безумии. С ним.
И тут же его губы коснулись мочки уха. Холодные. От ветра? Или он всегда такой ледяной снаружи и… Нет. Дыхание, следующее за прикосновением, было горячим. Обжигающе горячим. Оно обволокло кожу, просочилось внутрь, заставило вздрогнуть. Его шёпот прорезал вой воздушного потока, тихий, размеренный, но каждое слово было отчеканено, как ледяной клинок:
– Ты действительно думала от меня убежать, кошечка?
Я откинула голову назад, насколько позволяла его хватка, и посмотрела ему прямо в глаза. В синих глубинах, подсвеченных отражением чужого неба, плескалась та самая тёмная, хитрая искра.
– Знаешь, индюк, – голос мой прозвучал предательски хрипло, – Для такой важной птицы ты… чертовски быстр. И неожиданно изобретателен на ледяные горки. Это… впечатляет.
Уголок его рта дрогнул, не в улыбку, а в нечто большее: в молчаливый, разделённый триумф. Он уже открыл рот, чтобы парировать, наверняка чем-то вроде «Только для тебя, кошечка», с той удушающей интимностью, что сводила с ума, но слова замерли, растворившись в ночном воздухе.
Его взгляд, только что прикованный к моим губам с почти физической тяжестью, метнулся в сторону, резко, как удар хлыста. Всё его тело, а значит, и моё, всё ещё прижатое к нему спиной, каждый мускул, каждое сухожилие, напряглось разом, но уже по-другому. Не для объятия. Для броска.
Это была мгновенная трансформация, переключение скоростей без скрежета: из мужчины, ловящего мой взгляд в соблазнительной игре соблазна, в хищника, уловившего малейшее движение в темноте.
В тот же миг наша бешеная гонка закончилась. Ледяная струя под нами вздохнула, зашипела и растаяла, выплюнув нас на плоскую, покрытую грубой, шершавой черепицей крышу одной из низких галерей.
Инерция, дикая и неукротимая, заставила нас сделать несколько неуклюжих, спотыкающихся шагов по неровной поверхности. Аррион, не разжимая хватки, лишь сильнее вдавил меня в себя, стабилизировал нас своим весом и силой, и я почувствовала под тонкими подошвами сапог твёрдую, неумолимо надёжную поверхность. Не смертельная пропасть, уходящая в чёрную бездну, а твёрдую черепицу. Первую точку опоры. Для начала. Моё дыхание, сбитое и прерывистое, вырвалось облачком пара в холодном воздухе.
– Тише, – выдохнул Аррион уже другим, низким и не допускающим возражений тоном, тем самым, что заставлял замирать целые залы. Его рука на моей талии не отпустила, а властно, почти грубо развернула меня, поставив спиной к его твёрдой, неподвижной груди, лицом в ту же сторону, куда смотрел он, – На краю парапета. Видишь?
Я не видела. Сначала. Только смутный, чёрный силуэт, сгусток тьмы на фоне чуть более светлого, свинцово-серого неба у гребня дальнего ската крыши. Потом этот силуэт дрогнул, едва заметное, но отчётливое движение, и рванул вперёд, к тёмному, как провал в мироздании, пролёту колокольни. Бесшумно. Как тень, сорвавшаяся со стен.
Виктор.
Он не просто стоял. Он оценивал обстановку, холодным расчётом измеряя дистанции, и теперь отступал на заранее выбранную, выверенную позицию. Каждое его движение дышало отточенным навыком и панической решимостью.
«Не уйдёшь, подлый трус», – пронеслось в голове горячей стальной волной, сжимая челюсти, заставляя мышцы плеч и бёдер напрячься для толчка. Я готова была рвануться за ним прямо сейчас, через все пропасти.
Из тени массивной дымовой трубы, пахнущей гарью и старым камнем, возникли две тёмные фигуры. Гвардейцы. В облегающих тёмных кожаных доспехах, без лишних бликов, матовых, как крылья ночной птицы. Лица, скрытые глубоко надвинутыми капюшонами. Они вышли из мрака беззвучно, будто и были его частью, и замерли в ожидании.
Аррион, наконец, ослабил хватку, но не отпустил меня. Он сделал резкий, отточенный, как удар кинжала, жест рукой в сторону гвардейцев, два коротких, рубящих взмаха, чёткое указание направления, сжатый кулак, означавший «брать в клещи». Без единого слова. Те кивнули, почти не заметно, и растворились в темноте, двигаясь бесшумными, чтобы перекрыть все пути отступления.
Затем он повернулся ко мне, и его пальцы, длинные, сильные, холодные даже сквозь перчатку, сомкнулись вокруг моего запястья.
– Шпиль Дозора, – выдохнул он, и в голосе прозвучала не просто констатация, а холодная, – Он полез наверх, в свою собственную ловушку. Там одна ведущая вниз лестница, но три служебных люка на разных уровнях.
Я кивнула, одним резким, отрывистым движением головы, тем самым кивком, каким отмахиваешься от секундной передышки в углу ринга, когда тренер кричит советы, а ты уже ничего не слышишь. Тело само вспомнило древний ритуал: вес автоматически переместился на носки, пятки чуть приподнялись, колени мягко пружинили. Боксёрская стойка. Не та вычурная поза для спарринга с императором, а настоящая, уличная, низкая и злая.
Взгляд уже не просто ловил движение – он работал. Вычислял дистанцию до тёмного силуэта. Оценивал ритм его бега. Искал в его рывках слабое звено, тот самый микроперекос корпуса, после которого последует замах или разворот. Тёмные очертания крыш, трубы, парапеты – всё это мозг считывал не как архитектуру, а как элементы ринга: вот угол, вот канаты, вот открытая для удара зона.
– Твой план, император?
– Взять тёпленьким, – его губы тронула чуть заметная, безрадостная, тонкая как лезвие улыбка. – Он не цель. Он – проводник. И выведет нас прямиком к своему хозяину. Живым. Любой ценой.
Он наклонился так, что его губы снова оказались в сантиметре от моего уха, и его шёпот прозвучал как ледяное лезвие, вонзающееся прямо в мозг:
– …Так что постарайся не сломать ему позвоночник при первой же возможности, кошечка. Мне нужен целый проводник, а не груда костей. Понятно?
В его тоне сквозила не просьба, а чёткий, беспристрастный стратегический расчёт. И он был прав. Виктор был путём к Зареку. А Зарек – путём домой.
– Обещать не буду, – огрызнулась я, но внутри всё замерло, сжалось в тугой, болезненный ком от нового, острого азарта. Он хотел его живым как улику, как нить в клубке интриг. Я хотела его живым как ключ, как единственную щель в стене между мирами, – Но постараюсь. Если он не будет сильно выёживаться.
– С него достаточно того, что он уже сделал, – бросил Аррион через плечо, и рванул вперёд, к массивному, тёмному основанию Шпиля Дозора, не выпуская моего запястья. Его рывок был таким резким, что я едва успела среагировать, но тело, настроенное на его ритм, послушно оттолкнулось от черепицы.
Ветер, который только что бил в лицо, теперь дул нам в спины, подгоняя. Погоня начиналась по-настоящему. И на этот раз не в одиночку. Его пальцы на моём запястье были не цепями, а точкой отсчёта, связующей нитью в этом безумном танце по крышам. И где-то в глубине, под слоем азарта и расчёта, зародилось странное, тревожное чувство: мы были двумя частями одного механизма. И этот механизм только что запустился на полную мощь.
Погоня началась с одного осознания: Виктор знал каждый камень здесь. Первые тридцать секунд были слепыми, мы бежали на звук его шагов, на смутное мелькание в просветах между башенками. Потом я разглядела его: он был далеко впереди, тёмный силуэт на фоне светлой каменной кладки. Внезапно фигура резко обернулась, уловив движение за спиной. Казалось, Виктор вовсе не ожидал увидеть нас на крышах. В следующий момент силуэт рванул вперёд с новой, отчаянной скоростью.
Он не просто бежал, он делал резкие, нелогичные с первого взгляда зигзаги, пытаясь запутать след. Но в его движениях была система, он упорно смещался влево, к той части комплекса, где крыши были ниже, а тёмных пролётов между зданиями больше.
– Он закладывает вираж налево! – крикнула я, срезая угол по узкому парапету так, что мелкая черепица посыпалась в пропасть. – Смотри на крыши там – они ниже, и между ними пролёты. Это служебный блок. Значит, там должны быть лестницы на нижние этажи! Он ищет путь вниз, чтобы потеряться в корпусах!
– Вижу, – голос Арриона был спокоен, но в нём появилась стальная, понимающая нота, – Он не дойдёт. Северный служебный блок. Там три выхода, и все три уже перекрыты.
«Не дойдёт. Яснопонятно. А про меня, случаем, этот план что говорит?» —мысль пронеслась с привычной иронией, потому что ноги уже несли тело вперёд, а глаза увидели то, что стало первой настоящей преградой.
Чёрная дыра между зубцами парапета. Три метра пустоты, зиявшие над бездной. Для Виктора, знавшего маршрут, это был просто шаг в сторону на узкую, невидимую снизу лестницу. Для меня – гибельная остановка, потеря темпа, о которой в погоне думать смерти подобно.
Мой шаг на миг дрогнул, не от страха, а от чисто спортивного расчёта: тело само оценивало препятствие, измеряло дистанцию, искало несуществующую точку опоры. В запястье, зажатом в мужской хватке, возникло инстинктивное, короткое сопротивление, импульс к остановке.
– Не думай, – бросил Аррион, не замедляя бега, и в его голосе, сквозь стальную командную ноту, пробилось что-то другое. Нетерпение? Нет. Стремление. Стремление устранить преграду на моем пути, и не просто устранить, а сделать это безупречно.
Его свободная рука взлетела вверх. И под моими ногами, прямо на краю пропасти, с хрустальным, звенящим шипением, похожим на звук ломающегося сахара, взметнулась и застыла полупрозрачная, шершавая от инея дуга. Ледяной мостик. Неустойчивый, тонкий, сияющий в темноте собственным призрачным светом. Но мост. Созданный в секунду. Для меня.
Я даже не успела испугаться. Нога ступила на лёд – он подался, затрещал мелодично, как тонкое стекло, но выдержал.
Холод мгновенно просочился сквозь подошву сапога, шипящим уколом побежав вверх по ноге. Я перелетела на другую сторону одним длинным, скользящим шагом, как по тренировочному бревну, тело само нашло баланс. За спиной послышался лёгкий, нежный треск, мост рассыпался в алмазную пыль, сверкнув в лунном свете последний раз, и будто его и не было.
Экономный, сволочь.Аррион не тратил силы на монументальность. Только на эффективность. И этот расчёт был прекрасен.
Едва коснувшись черепицы, я уже рванула дальше. Мои мышцы пели от напряжения, знакомая, почти родная песня последних секунд раунда, где всё решает ярость и воля. Я не бежала по крыше, я вела бойс дистанцией. Каждый выступ, каждая труба были противниками, которых нужно обойти, переиграть, победить. А Виктор – главный приз, нокаут в конце этого сумасшедшего ринга под открытым небом.
Ночь окутала город плотным покрывалом, и лишь тусклый свет редких фонарей выхватывал из тьмы обрывки нашего пути. Я напрягала зрение, чтобы не потерять его силуэт: то он вспыхивал бледной тенью в круге света, то растворялся в чернильной темноте. И в тот миг, когда мне показалось, что я нагоняю его, он совершил отчаянный манёвр. Оглянувшись через плечо и увидев, что я цела и всё ещё на хвосте, он рванул не вперёд, а вниз, в узкую, пахнущую сыростью и ржавчиной вертикальную шахту для стока воды. Путь вверх по старым, кривым скобам, вбитым в камень.
Я схватилась за первую, холодную и скользкую, но следующая под ней была намеренно вырвана. Чистая ловушка. Грудь сжалась от ярости, он выигрывал время, а каждая секунда отдаляла меня от дома.
– Эй, ледогенератор! – крикнула я снизу, уже начиная карабкаться, цепляясь за выступы пальцами, чувствуя, как камень царапает кожу. – Лестницу сюда, а то проиграем в темпе! Или у тебя магия только на горки работает?
Сверху донёсся голос Арриона , слегка заглушённый ветром, но отчётливо насмешливый: – Проси красивее, кошечка! Или забыла волшебное слово?
– Волшебное слово – «поторопись», птица! – огрызнулась я, но в ту же секунду правая стена шахты покрылась бугристой, неровной ледяной коркой.
Не гладкой. Специально шершавой, как потёртая стиральная доска или зазубренная кора. Идеальные, надёжные упоры для рук и ног. Он всё рассчитал. Даже трение. И, цепляясь за выступы, я на миг почувствовала не дрожь, а едва уловимое напряжениев самой материи. Будто он не просто создавал холод, а уговаривалреальность измениться здесь и сейчас, и реальность слегка сопротивлялась.
За каждую эту шершавую, спасительную неровность он платил концентрацией, силой, каплей собственной воли.
Я полезла, как по скалодрому, в два раза быстрее, чем могла бы по скобам. Лёд был живым под пальцами, холодным, но не смертельно-скользким, цепким. На выходе из шахты, когда я уже почти вынырнула на следующую крышу, его рука, вновь, впилась в мой пояс и одним мощным рывком выдернула меня наверх, на ровную поверхность. Я едва успела переступить, чтобы не упасть, ощутив на миг всю силу его тяги – небрежную, уверенную, абсолютную.
– Отчитаешься потом за неуважение к императору, – бросил он, но в углу его глаза, казалось, дрогнула та самая хитрая искра. – А сейчас бежим.
И мы побежали. Теперь уже почти синхронно. Ритм сложился сам, не ровный счёт тренера, а живой, пульсирующий такт погони. Я перестала видеть его периферией зрения. Я чувствовалаего. Как темп его дыхания предупреждало готовящемся прыжке. Как лёгкий наклон корпуса указывал на поворот ещё до того, как он становился виден. Мы не обменивались словами. Мы обменивались намерениями. И когда впереди, из-за массивной кирпичной трубы, внезапно вынырнул один из его гвардейцев, я даже не вздрогнула, просто плавно скорректировала шаг, чтобы оббежать его, как естественное препятствие.
Аррион, не прерывая бега, лишь резким, отточенным взмахом руки остановил солдата, жестом, понятным как азбука, показал: «Огибай с другой стороны, мы ведём». Ни слова. Только кивок. И гвардеец, отскочив, растворился в другом направлении. Мы работали как два зубца одной шестерёнки, и эта шестерёнка неумолимо загоняла добычу в тупик.
Этим тупиком стала верхняя площадка Шпиля, круглая, открытая всем ветрам, с огромным, тёмным, молчаливым колоколом посередине, похожим на сердце этой каменной громады. Сзади, перекрыв единственную узкую лестницу, поднялись двое гвардейцев, стоявших теперь неподвижно, как статуи. Пути вниз не было.
Был только отчаянный, абсурдный путь вверх, по гладкому, отполированному дождями и ветрами свинцовому куполу колокольни, куда Виктор в последнем, животном отчаянии и попытался вскарабкаться, сдирая кожу на пальцах о неровности, его тёмный силуэт корчился против неба.
– Аррион, трамплин! – выкрикнула я на ходу, отталкиваясь для разбега. Но не хватало почти полуметра...
– Уже! – прозвучало сзади, коротко и ясно...
И под моей ногой, в чистом воздухе, из ничего выросла и тут же замёрзла, сверкнув, как хрусталь, идеальная ступенька. Не просто ледяная глыба, а с лёгким, едва заметным уклоном для лучшего толчка.
Я оттолкнулась, почувствовав упругую, холодную отдачу, взлетела, впилась уже онемевшими от напряжения пальцами в каменную чешую купола и, сделав рывок всем телом, оказалась сверху. Ровно в тот миг, как Виктор, тяжело дыша, с хрипом втягивая воздух, подтянулся на узкий парапет прямо передо мной. Наши взгляды встретились. В его – панический, белый ужас. В моём – холодная, завершённая ярость.
– Ну что, крыса, – сказала я тихо, почти ласково. – Погоня окончена. Кончились у тебя щели. Теперь будем говорить. О Зареке. О том, что он тебе обещал. И о том, как ты откроешь мне дверь домой.
Я оглядела узкий карниз и чёрную, бездонную пустоту под ним, потом снова посмотрела на него.
– Или… мы прямо сейчас, на спор, проверим, насколько хорошо летают предатели. Без ледяных горок. Без страховки. Чистая аэродинамика.
Виктор замер. Его взгляд, полный животного страха, на миг затуманился, а затем в нём вспыхнула последняя, отчаянная искра застарелой, гнилой злобы. Он понял, что его не убьют сразу. И в этом увидел шанс.
Он медленно, с преувеличенным презрением, оглядел мою фигуру, разорванный бархат, ссадины, растрепанные волосы, а потом его взгляд скользнул вниз, туда, где стоял Аррион. Его губы растянулись в кривую, ядовитую усмешку.
– Что, величество, ваша дикарка из картонной коробки уже доросла до ловли командоров? – прошипел он так, чтобы слышно было и мне, и императору внизу. – Как трогательно. Но Зарек уже припас для неё место в своей коллекции. Скоро твоя дикаркастанет твоим гробовщиком. Или новой игрушкой. Он уже присматривается. Говорит, у неё… интересный ум. Грубый, но цепкий. Как раз то, что нужно, чтобы выцарапать твои имперские глаза.
Слова Виктора, полные зловещего пафоса, повисли в воздухе.
«...Интересный ум... выцарапать твои имперские глаза...»
Мой мозг, ещё кипящий адреналином от погони, отреагировал на них не страхом, а глупой, навязчивой картинкой. Будто Зарек – это не архимаг, а злобный граф Дракула из дешёвого мультика, который точит когти о трон Арриона и шипит: «Я заполучу твою дикарку и её цепкий ум, бу-га-га!»
Это было настолько нелепо, что ярость внутри меня с хлопком лопнула, как мыльный пузырь. И на её месте возникло холодное, исследовательское любопытство.
Наступила драматическая пауза. Виктор ждал реакции – страха, ярости, хотя бы понимания серьёзности момента. Его глаза блестели предвкушением. Я же наклонилась к нему ещё ближе, разглядывая его лицо с видом этнографа, изучающего редкий и нелепый экземпляр.
– Коллекция, – произнесла я задумчиво вслух, словно пробуя слово на вкус. – Это как? У него там полки, что ли, и таблички: «Дикарка, картонная упаковка, склонна к сарказму и правым кроссам»? Или мозги в банках? Просто интересно, в какой отдел меня сдавать – в «диковинки» или в «потенциально опасный хлам».
Его рот, готовый выплюнуть очередную ядовитую тираду, остался полуоткрытым. Ничего, кроме тихого щелчка сжавшихся челюстей, не вышло. Усмешка на лице Виктора застыла. Он явно готовился ко всему, кроме семинара по музееведению.
– А «игрушка»... – я прищурилась. – Он что, будет меня одевать и причёсывать? – я метнула взгляд на свои рваные кружева. – Судя по моему нынешнему виду, у него криворукие кукловоды. Или у игрушки обратная функция – ломать другихигрушек? Потому что я, знаешь ли, в «дочки-матери» не очень... Зато в «разнеси всё к чертям, а потом ищи дверь» – чемпион спального района.
Я выпрямилась, потирая подбородок.
– И главное – «выцарапать глаза», – я с искренним разочарованием покачала головой. – Это вообще из какого-то дешёвого криминального сериала. Банально. Твой босс, я смотрю, не только подлый гад, но и креативом не блещет. Мог бы придумать что-то поэпичнее. «Пробурить ледяную твердыню её же собственным упрямством». Или «использовать её тоску по дому как троянского коня в её же психике». Ну что-то с налётом интеллектуальной извращённости! А то «выцарапать глаза»... – я фыркнула. – У меня в пятом классе одноклассник похабнее на стенке в сортире писал.
И тут мой взгляд упал на мои собственные руки, в кровь содранные о камень.
– Хотя, погоди... – моё лицо внезапно просветлело. – А! Поняла! Это же метафора! Он хочет не физические глаза выцарапать Арриону, а «имперские»! То есть лишить его видения, понимания, контроля! Вот это уже интереснее. Значит, по его плану, я – инструмент, который лишит его власти. Так?
Я обернулась к Арриону, который стоял внизу. Его каменное лицо дало первую трещину. В глазах читалась знакомая смесь ярости, ужаса и полного, абсолютного «что, боже мой, она опять говорит?».
– Слышишь, индюк? – крикнула я ему. – Твои глаза в опасности! Точнее, их метафорическая сущность! Но не волнуйся, я сейчас разберусь! – я повернулась к Виктору, – Передай своему шефу: я не люблю, когда мной пытаются управлять. Даже в таких креативных целях. И если он хочет мой «цепкий ум» в коллекцию – пусть приходит сам. Мы с ним поговорим. Я ему объясню, почему угрозы в стиле «выцарапаю глаза» – признак скудной фантазии. И списком литературы по креативному письму по голове постучу.
Я дружески хлопнула замороженного от непонимания Виктора по плечу. Он вздрогнул всем телом, будто от удара током, а не от прикосновения. Его глаза, еще секунду назад полные ядовитого торжества, теперь смотрели на меня с чистейшим, первобытным недоумением. В них читался полный крах картины мира: он приготовился к гневу, к страху, к торжественным проклятиям, ко всему, что полагается в высокой драме предательства и захвата.
Но вместо этого он получил разбор полетов, как на семинаре неудавшихся драматургов. Его челюсть слегка отвисла, губы беззвучно шевелились, пытаясь подобрать хоть какой-то ответ на этот сюрреалистичный словесный град. Казалось, его разум, отточенный годами интриг и двусмысленностей, дал фатальный сбой, встретив прямолинейный абсурд.
– В общем, отличная была беседа. Теперь, я думаю, твоему императору есть что тебе сказать. А мне – пойти приложить лёд к кулакам. Они у меня, между прочим, тоже «интересные». И очень хотят познакомиться с твоим Зареком. Поближе.
Я уже развернулась, собираясь спрыгнуть к Арриону, когда краем глаза заметила движение. Виктор, воспользовавшись тем, что моя рука убралась с его плеча, а внимание гвардейцев было приковано к императору после моей абсурдной речи, совершил отчаянный рывок. Не в сторону лестницы, туда путь был отрезан, а к дальнему краю площадки, где между зубцами парапета зияла чёрная пустота.
«Он, серьезно? – прошипело у меня внутри, – После всего этого интеллектуального унижения, такая банальность? Прямо по учебнику: злодей, припертый к стене, делает кульбит в пропасть? Ну уж нет, дружок. С меня хватит одного полета с горки сегодня. За тобой не побегу.»
Его движение было резким, но для меня, привыкшей к скоростным выпадам на ринге, оно показалось замедленным, плавным, как в дурном сне. Я даже не думала. Тело среагировало само. Краем глаза я засекла движение внизу, Аррион рванул с места, его рука уже была поднята для какого-то стремительного жеста, лед, наверное. Но у меня не было ни секунды, чтобы ждать магического решения.
Шаг. Длинный, размашистый. Знакомый до боли. Как делала сотни тысяч раз, догоняя убегающего соперника по рингу. Нога пришлась точно на край плаща. Послышался крежет натянутой ткани. Но этого было мало. Плащ тянулся за ним, длинный, упрямый, словно парашют, не желающий сдаваться.
Мой корпус автоматически наклонился вперёд, центр тяжести сместился на опорную ногу. Я не просто наступила, я придавила всей своей массой, чувствуя под тонкой подошвой сапога скользкую ткань и упругое сопротивление тела, пытающегося рвануть вперёд. Где-то внизу послышалось сдавленное, отрывистое ругательство. Короткое, уличное и абсолютно не по-императорски грубое.
Виктор, не ожидавший такого примитивного и эффективного саботажа, рывком полетел вперёд, но его ноги уже не касались земли. Он завис в нелепой позе на секунду, как марионетка со спутанными нитками. А я, используя инерцию его же движения, ловко подсела, схватила его за шиворот дорогого, расшитого серебряными нитями камзола и припечаталаспиной к мокрым от ночной сырости плитам. Удар о камень был глухим и звонким одновременно.
