Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

– Идеально чист, – повторил он, и его голос набрал силу, оставаясь при этом чудовищно ровным, выверенным, как удар гильотины перед падением.

И мир не выдержал.

Воздух не похолодел. Он схватился. Резкий, сухой, не зимний, а какой-то пустой, космический холод впился в лёгкие, заставив меня судорожно, по-собачьи, вздохнуть. На парчовых занавесях, этих символах немыслимого богатства, с треском, похожим на ломающиеся кости, вздулся и пополз густой, пушистый иней. Он не украшал – он пожирал. Пурпур и золото ткани угасали под белой, мертвенной пеленой.

Я попыталась снова, уже не вполголоса, а громко, перекрывая нарастающий гул в ушах:

– Аррион! Это значит, угроза здесь! Она среди...

Но мой голос был поглощён, стёрт, уничтожен низким, всепроникающим гулом, будто гигантская ледяная глыба сдвинулась с места где-то в фундаменте мира. На огромном витражном окне за его спиной паутина изморози сплелась в сплошной, непроницаемый щит. Цветные стёкла, зажатые льдом, жалобно запищали, готовые лопнуть. Свет в зале стал призрачным, синеватым, как в глубине расколотого айсберга. И в этом свете лицо Арриона было нечеловечески прекрасно и ужасно – лицо бога, разгневанного до состояния стихии.

– Идеально чистый мальчик пронёс в самое сердце моей власти оружие, которое не увидели твои маги, не почуяли твои стражи и не остановили твои протоколы.

Он сделал шаг вперёд. Не к Виктору. Просто шаг. Под его сапогом с хрустом расцвёл и тут же замерз сложный, чёткий узор – морозный цветок смерти.

– Он стоял здесь, в трёх шагах от меня. И если бы не она..., – Аррион резко, почти грубо, кивнул в мою сторону, даже не глядя, – ....Твои люди выскребали бы со стен то, что осталось от твоего «идеально чистого» пажа, а лекаря собирали бы мои кишки.

Я стояла, ощущая, как ледяной холод пробирается сквозь тонкую ткань его рубашки, облекающей моё тело. Пальцы на окровавленной руке постепенно немели, словно отступая от реальности. Холод не просто сковывал боль – он превращал её в тупое, давящее онемение, заполняющее всё существо.

– Ты допустил это, командор! Ты!

Виктор стоял, не двигаясь. На его лакированном наплечнике выступили и застыли бусинки льда. По его шее, выше тугого воротника, поползла алая краска унижения.

– Твоя система дала сбой. Твоя бдительность уснула. И твой император должен был благодарить за свою жизнь не верную гвардию, а попавшую из ниоткуда дикарку в чужом платье!

Один из стражников, тот, что стоял позади Виктора, с глухим стуком опустился на одно колено, не в силах выпрямиться под этой невидимой, сокрушающей тяжестью.

– Ты понимаешь, как это выглядит? Ты чувствуешь этот позор?

Последнее слово прозвучало как приговор. Виктор выдержал паузу, его собственная воля боролась с магическим давлением. Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему.

– Я устраняюсь от должности до завершения расследования, – выдавил он сквозь стиснутые зубы, изо рта его вырвалось облачко пара.

– Твоё устранение мне сейчас не нужно, – отрезал Аррион, и его глаза стали как две промерзшие бездны. – Мне нужны головы. Расследуй. Исправь. И чтобы к завтрашнему утру у меня на столе лежало не оправдание, а имя.

Он сделал ещё один шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Аррион посмотрел на Виктора сверху вниз, и его следующий приказ прозвучал тихо, почти интимно, но от этого стал только страшнее:

– Или с рассветом отправишься в ту самую пограничную заставу, откуда начинал. Без свиты. Без титула. А твоё место, твой пост и твои обязанности до конца расследования будет выполнять она. Как временный командор гвардии. Понял?

Это был последний, сокрушительный удар. Виктор стоял, не двигаясь. Но по его шее, выше тугого воротника мундира, поползла алая краска. Не смущения – унижения. Горячего, прожигающего горло. Его челюсть была сжата так, что казалось, зубы вот-вот треснут. Он, Виктор Талвер, командор императорской гвардии, человек, выстроивший безопасность дворца с нуля, стоял и слушал, как его разносят в пух и прах. И не перед закрытым советом, а перед ней. Перед этой… тварью, которая сейчас наблюдала за его падением, прижимая к животу свою окровавленную ладонь.

Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему. Он кивнул, коротко, резко, словно голова была выточена из того же льда, что и всё вокруг.

– Понял, Ваше Величество.

Аррион отвернулся от него, как от пустого места. Его взгляд упал на меня. Весь его гнев, всё это ледяное, сокрушающее бешенство, куда-то ушло. Испарилось, оставив после себя лишь вымороженную, звенящую пустоту. Он посмотрел на меня не как на союзника, а как на инструмент. На живую точку в отчёте. В его глазах не осталось ни тени того тепла, что было там минуту назад. Только усталость и холодная констатация факта.

– Всё, – сказал он. Одно слово. Плоское, как лёд на луже. – Стража проводит. Лекаря вызовут. На сегодня свободна.

Он развернулся и пошёл прочь. Не к трону. К большому, теперь совершенно белому от льда окну. Встал спиной. И всё. Больше ни звука. Ни взгляда. Как будто меня тут и не было. Как будто того, что случилось – его смеха, его прикосновения, этой безумной, хрупкой близости – тоже не было.

Это било больнее, чем если бы он кричал. Потому что крик – это хоть что-то. А это – ничего. Чёрная дыра, в которую провалилось всё, включая мою значимость. Я была для него в эту секунду пустым местом, и это было идеальным завершением его ледяной тирады.

Виктор, всё ещё стоявший по струнке, кивнул стражам у дверей. Движение было резким, отрывистым – сброс нечеловеческого напряжения. Двое в латах шагнули вперёд, чётко обозначая коридор между собой. Дорогу в одну сторону. Из зала. Из его присутствия.

Я повернулась и пошла. Ноги были ватными, рука пульсировала тупой, назойливой болью – теперь уже не только физической. Проходя мимо Виктора, я почувствовала не холод. А тишину. Такую гробовую и полную, будто он уже мысленно заколотил крышку моего гроба и теперь только ждал, когда земля осядет. Он даже не повёл глазом. Просто смотрел в пространство где-то у меня за спиной, и на его идеально выбритой щеке играла крошечная, судорожная мышца – как последняя живая вещь на отравленной статуе.

Дверь закрылась. И вот я уже одна в длинном, пустом, остывающем коридоре. Сопровождаемая молчаливыми призраками в доспехах. С одним лишь звуком в ушах – тем самым сочным щелчком. Не от двери. От челюсти пажа.

И с одним вопросом, который теперь врос в рёбра, колол под лопаткой, бился в висках в такт пульсации в разбитой руке.

Если он такой могущественный… Если он может превратить воздух в алмазную пыль, а волю – в сокрушающее притяжение… Почему он до сих пор не выморозил этого Зарека вместе с корнями?

Тени от факелов плясали на каменных стенах, вытягиваясь в чёрные, насмешливые щели.

Почему ему нужна я?

Холодный сквозняк провёл по шее влажным пальцем. Стражники шли сзади, их дыхание было ровным и чужим.

Вопрос не уходил. Он висел в промороженном воздухе коридора, как тот самый иней на занавесях. Красивый, острый и абсолютно бесполезный против тихой гнили.

Я увидела пажа. Я почувствовала фальшь. Не магией – нутром, закаленным в драках и давке метро. Там, где его бархатная мощь спала, моё звериное чутьё орало сиреной.

Но этого не хватало. Была в этой логике дыра. Размером с целого императора, который только что показал, что может в два счёта устроить ледниковый период. И всё равно проигрывает какую-то подковёрную войну.

Я шагнула в полумрак следующего перехода, и вопрос наконец оформился в слова, которые я завтра швырну ему в лицо, если он снова посмотрит на меня, как на пустое место:

«Ладно, царь. Ты можешь заморозить мир. Но почему ты до сих пор не смог расправиться с тем, кто отравляет твой собственный дом? Что твоя магия НЕ МОЖЕТ сделать?»

А пока – тишина. Пустой коридор. И первый рабочий день, который, чёрт побери, только что закончился.

–

Дверь бесшумно закрылась за Лирой, уносившей поднос с остатками ужина. Щёлкнул замок. Гулкие шаги постепенно затихали в коридоре, растворяясь в массивной толще каменных стен, пока вовсе не исчезли, оставив после себя лишь эхо. Лекарь ушёл задолго до этого, недовольно бормоча что‑то о «неслыханном пренебрежении к исцелению».

И вот – тишина. Я осталась одна. Впервые по‑настоящему одна в этих четырёх стенах, ставших частью чужого, непознанного мира. Тишина обрушилась на комнату не сразу.

Сперва было слышно, как где-то далеко хлопнула ещё одна дверь. Потом скрипнула половица. Потом – ничего. Наступила абсолютная, густая тишина. Не та, что царила в тронном зале – звенящая, наэлектризованная, пронизанная магическим гневом. Эта тишина была иной. Пустой. Липкой. Она не давила, как тяжёлая глыба, – она просачивалась внутрь, разъедала, обнажая каждую трещину на душе, заставляя ощутить всю глубину одиночества, от которого некуда было скрыться.

Вот тогда меня накрыло. Не адреналином – тоской. Тупой, тяжёлой, как свинцовая плита на груди, которую невозможно скинуть.

Я упёрлась лбом в холодное стекло окна. За ним – чужие, беспощадно яркие звёзды. И мысли, от которых сжималось горло: что сейчас у Влада? Он, наверное, десятый раз обзванивает больницы. Или сидит в нашей квартире, слушая, как капает тот самый кран на кухне, который я вечно собиралась починить. Мои ребята в зале закончили вечернюю тренировку. Кто-то обязательно брякнет: «Юльку, наверное, сканер на допинг-контроле засосал». Все засмеются. Пойдут по домам. Жизнь там течёт, как текла. Просто, шумно, по-своему. Без меня.

А я – тут. В своей новой, роскошной клетке с видом на чужеземные созвездия. И обратной дороги, может, и нет вовсе.

Чтобы не реветь – а комок в горле уже стал размером с кулак, – я полезла в ванную. Умылась ледяной водой. Потом, на автомате, натянула то, что прислала мадам Орлетта. Вот уж точно – старуха поняла всё с точностью до наоборот. Или как раз точно.

Это была не ночнушка. Это была провокация из шёлка цвета запёкшейся крови. Короткая. С таким вырезом, что дышать приходилось ровно, иначе всё обещанное становилось явью. И завязки на плечах. Чтобы одним движением...

Я посмотрела на себя в зеркало. Девушка с глазами, полными тоски по дому, и разбитыми костяшками, завёрнутая в дорогой, откровенный шелк. Полный, законченный абсурд. С отвращением потушила свечи, забралась на широкий подоконник, прижала колени к груди и уставилась в ночь, чувствуя, как шёлк холодно скользит по бёдрам. Одиночество сжало горло ледяными пальцами, и спасения от него не было.

И вот тогда, в самую гущу этой тихой, безысходной паники, в дверь постучали. Два раза. Твёрдо. Без права на отказ.

Сердце, только что сжимавшееся от тоски, сделало один резкий, горячий удар – куда-то в низ живота. Я знала, кто это. Знало и тело, предательски вздрогнув под тонким шёлком.

– Войди.

И он вошёл. Аррион. Без свиты, без мундира, без всей этой императорской мишуры. Просто мужчина в тёмных штанах и простой рубашке, из-под которой угадывались очертания плеч. В руке – маленькая глиняная баночка.

Он закрыл дверь, и комната стала размером с ладонь. Его взгляд нашёл меня на подоконнике. Скользнул снизу вверх: по голым ногам, поджатым под меня, по узкой полоске шёлка на бёдрах, едва прикрывающей кожу, задержался на перехвате ткани на груди, на завязках на плечах. Не похотливо. Оценочно. Как мастер рассматривает незнакомый, но безукоризненно выполненный механизм. В его глазах мелькнула быстрая, живая искра.

– Лекарь сказал, ты снова отказалась от его услуг, – произнёс он, направляясь к подоконнику и остановился в шаге, заполняя собой всё пространство между мной и комнатой.

– Его мази воняют мёртвой лягушкой и мочёной рыбой, – буркнула я, отводя глаза. – Я лучше водкой протру. Проверено поколениями боксёров. А ещё говорят, мочой. Но это уже для экстремалов.

Уголок его губ дрогнул. Он протянул руку.

– Дай.

Я протянула руку. Он взял её – аккуратно, но твёрдо, обхватив так, что его большой палец лег прямо на пульсирующую вену. Открутил крышку баночки одной рукой. Сладковато-горький аромат трав заполнил пространство между нами.

Его пальцы, тёплые и неожиданно нежные, начали втирать мазь. Каждое прикосновение было точным, выверенным – и боль, ещё мгновение назад терзавшая тело, отступила, сменившись глубоким, проникающим теплом, которое растекалось по венам, даря долгожданное облегчение.

Он не поднимал на меня взгляда. Всё его внимание было поглощено работой – осторожными, размеренными движениями, вниманием к каждому суставу, каждому изгибу руки. И в этой сосредоточенной тишине, почти шёпотом, он произнёс:

– Ты грустишь.

Это было не вопрос. Констатация. Как будто эта эмоция была для него более сложной загадкой, чем магия порталов.

Я отвела взгляд в окно.

– Звёзды… другие, – выдохнула я, и голос предательски дрогнул. – И кран на кухне не капает. И груши боксёрской в комнате нет… Ничего знакомого, короче. Даже запахов.

Он не произнёс ни слова. Не рассмеялся. Не отмахнулся небрежно.

Осторожно втер последнюю каплю мази, поставил глиняную баночку на подоконник. Затем, без лишних движений, развернулся и сел рядом со мной на широкий подоконник, который тихо скрипнул под его весом, словно приветствуя нового гостя.

Он занял много места – его плечо оказалось всего в паре дюймов от моего. От него шло тепло, ставшее вторым, неожиданным источником уюта в прохладной комнате.

Мы сидели плечом к плечу, глядя в одну и ту же темную ночь, деля между собой этот каменный уступ. Время словно замедлило бег, растворившись в тишине, которую не хотелось нарушать.

– Расскажешь? – наконец произнёс Аррион, и голос его звучал тише, приглушённый этой новой, горизонтальной близостью. – Какие они, звёзды в твоём мире?

В этом простом вопросе не было ни приказа, ни давления. Лишь искреннее любопытство. И ещё – робкая, почти неумелая попытка дотянуться не через пространство, а сквозь тишину между двумя людьми, сидящими так близко в этой тёмной комнате.

И я рассказала. Не про звёзды, правда.

О Владе, который, наверное, сейчас рвёт на себе волосы, заполняя заявление о пропаже человека. Представила, как он замирает над графой «особые приметы», а потом решительно выводит: «Была в костюме кошечки».

О своём зале – месте, где воздух пропитан запахом пота, кожи боксёрских перчаток, дешёвого антисептика и… несбывшихся надежд. О дурацком торте в виде боксёрской перчатки, который, наверняка, сейчас тоскует в холодильнике.

О том, как я, мастер спорта, полчаса крутилась перед зеркалом, приклеивая эти проклятые усы, дрожа от мысли, что хвост отвалится в самый ответственный момент. О «допинг‑контроле», который затянул всех в свою воронку. Про пиво, которое после тренировки на вкус как амброзия.

А ещё о маме, которая каждое воскресенье звонит ровно в три, чтобы спросить, поела ли я суп. О папе, который, когда я выиграла свой первый турнир, молча обнял так, что хрустнули рёбра, а потом весь вечер ходил и всем соседям рассказывал: «Моя дочь – чемпионка, видите газету?». И о Лерке, сестрёнке, которая вечно в долгах, в приключениях и с вопросами, от которых волосы седеют. «Юль, как объяснить парню, что он идиот, но чтоб не обиделся?», «Юль, а если я случайно удалила отчёт с флешки за неделю до дедлайна – это катастрофа?». О тёте Гале, которая каждый четверг звонит с одним и тем же вопросом: «Нашла нормального парня? А не этих твоих швырков?»

Я говорила сбивчиво, сквозь хриплый смешок, тут же ломавшийся на полуслове. Слова лились потоком, обнажая кусочки моей прежней жизни.

Он слушал. Не перебивал. Его взгляд не отпускал меня, а в глазах происходило что‑то неуловимое: изумление медленно сменялось странным, почти болезненным пониманием. Казалось, он читал книгу на незнакомом языке, но чувствовал музыку слов, их ритм и оттенки.

– Твой мир… звучит шумно, – произнёс наконец Аррион, когда я замолчала, осипшая. – И очень… прямо. Без полутонов. Как твой удар.

Я провела тыльной стороной здоровой ладони по ресницам, стирая предательскую влагу, и уже спокойнее спросила:

– А твой?

Он задумался, устремив взгляд куда‑то мимо меня – в глубины собственных воспоминаний.

– Мой мир… тихий. С самого детства. Тишина залов, где слышен каждый шорох платья. Тишина ожидания удара в спину. Тишина власти, что тяжелее любых доспехов, – он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тени веселья. – Меня учили управлять льдом и сталью, постигать магию династии. Но никто не учил… пить пиво после драки. Или готовить дурацкие сюрпризы.

Эти слова прозвучали так неожиданно, так по‑человечески уязвимо, что в груди у меня что‑то дрогнуло, сжалось.

– Зато ты можешь… выморозить целый зал, – вырвалось у меня. Я тут же внутренне вздрогнула от собственной прямолинейности. Но – к чёрту осторожность. Этот вопрос висел между нами с того самого момента, как я переступила порог тронного зала.

Он не ответил сразу. Взгляд его потускнел, словно он смотрел не на меня, а на отражение сегодняшнего дня в глубинах своего сознания.

– Могу, – произнёс он наконец. Голос стал низким, лишённым привычного бархатного тембра. Это было чистое, безоговорочное признание. – И за это… за сегодняшнее – прости. Я тебя напугал.

Он повернул ко мне лицо, и в его глазах я увидела не императора, а уставшего человека.

Я выдержала паузу. Потом хмыкнула:

– Цари не извиняются. Особенно такие напыщенные индюки, как ты. Обычно кивают и всё, типа, «подумаешь, девочка перемёрзла, зато атмосферно».

Уголок его губ дёрнулся. Но это не была гримаса досады. Это было нечто другое – мгновенная, острая вспышка в глазах, словно кто-то бросил ему перчатку, а он уже мысленно поднимал её. Принятие вызова.

– Благодарю за лестное сравнение, – парировал он, и в его бархатном голосе вновь заплясали знакомые, насмешливые нотки. – В следующий раз, как подобает напыщенному индюку, я гордо покиваю. И, в знак высочайшей милости, предложу тебе мантию. Меховую. Чтобы индюк был доволен соблюдением церемонии, а девочка… – он сделал паузу, и его взгляд стал прищуренным, изучающим, – …Оставалась при своём мнении, что всё это – театр, а по-настоящему извиняются только те, кто не прячется за титулами.

– Бинго, – не удержалась я. – Попал в яблочко, царь-птица.

Наш диалог больше не был перепалкой. Это был изящный танец слов, где каждый шаг ощущался как взаимное признание. Мы оба это понимали.

– Так почему? – спросила я, мягко возвращаясь к сути, уже без прежней колючести. – Если можешь заморозить зал, почему не можешь найти его? В чём подвох?

Аррион медленно поднял на меня взгляд, и в нём вновь появилась та самая бездонная, тёмная глубина, но теперь смешанная с горечью знатока.

– Потому что лёд, Юля… он хорош для защиты трона. Для того, чтобы заморозить врага, который уже встал перед тобой в полный рост. Он не может найти того, кто прячется в тенях разума. Кто не атакует, а… заражает.

Он замолчал, и его слова повисли в воздухе, холодным эхом повторяя ту самую беспомощность, что я увидела в его глазах. Не ту, что перед врагом, а ту, что перед собственной ограниченностью.

И в этой тишине стало слышно наше дыхание. Его – ровное, сдержанное. Моё – чуть сбивчивое, потому что он сидел так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло сквозь тонкий шёлк своего позора.

– И что? – тихо спросила я. – Ты смирился? Ждёшь, пока он всю твою стражу не превратит в зомби, а потом попробуешь выморозить и их тоже?

Он резко вскинул на меня голову, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонь, который я видела в тронном зале. Но теперь он горел не против меня, а рядом, и от этого становилось не по себе, а… жарко.

– Смирился? – он фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем злости. – Нет. Я ищу способ. Любой. Но магия предков… она слепа к тому, что не имеет формы. А его оружие – невидимо. До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на меня. Пристально. Так, будто видел в первый раз и старался запомнить каждую деталь: разрез глаз, форму бровей, как губы сжались в ожидании ответа.

– До тебя. Ты увидела то, что не заметил я. Не заметили маги. Не заметили стражи. Ты почувствовала пустоту в его глазах. Как?

– Я уже говорила. Рефлекс, – пожала я плечами.

– Нет, – он отрезал резко, и его голос приобрёл новую, хрипловатую густоту. – Это не рефлекс. Это знание. Знание тела, которое читает другое тело как открытую книгу. Ты видишь напряжение в плечах за миг до удара. Видишь блеск в глазах, который говорит не о злости, а о полном отсутствии мысли. Ты видишь… трещины в человеческой маске. А я слишком долго смотрел только на сами маски.

Он отодвинулся на полшага, давая мне пространство, но его присутствие стало только весомее, плотнее.

– Я не могу научиться твоей магии. Её не существует в моём мире. Но я могу научиться видеть. Как видишь ты. Чувствовать угрозу не магическим чутьём, а вот этим…

Его рука снова поднялась. Медленно, давая мне время отстраниться. Я не отстранилась. Кончики его пальцев коснулись моего плеча, чуть выше бицепса. Сначала просто касание, потом – лёгкое, изучающее давление, ощупывающее под шёлком не просто мышцу, а её готовность к движению, к бою, к отпору.

По спине прокатилась волна мурашек – горячих, острых, будто иголочки пламени. Я замерла, затаив дыхание, боясь выдать, как бешено колотится сердце, подступая к самому горлу.

– …Этим знанием плоти и крови. Научи меня.

Это была не просьба. Не приказ. Это было предложение о союзе, высказанное на языке прикосновений. Признание: «Я силён здесь, но слаб там. И ты – мой единственный шанс это исправить».

Я перевела взгляд на его руку, по‑прежнему покоящуюся на моём плече. На длинные, сильные пальцы, которые ещё минуту назад так бережно втирали мазь, а теперь словно считывали каждое напряжение, каждую дрожащую нить моего тела.

Затем подняла глаза – и встретилась с его взглядом. В нём не было и тени насмешки, лишь стальная, холодная решимость… и азарт. Настоящий азарт охотника, который наконец выследил редкого, опасного зверя – и теперь бросает ему молчаливый вызов, предлагая сыграть в опасную игру.

А в самой глубине его зрачков тлел тёплый интерес – такой густой и насыщенный, что от него становилось душно, будто воздух вдруг сгустился, лишив меня возможности свободно дышать.

– Учить императора драться как в подворотне? – попыталась я съехидничать, но голос предательски сорвался на полтона выше. Его палец почувствовал эту дрожь в мышцах и слегка сдвинулся, будто отмечая её. – Твои лорды с ума сойдут. Будут говорить, что я тебя порчу.

– Мои лорды, – произнёс он с лёгким, почти невесомым пренебрежением, не убирая руки, – Уже говорят, что я сошёл с ума, назначив тебя телохранителем. Пусть говорят. Их слова меняют погоду в северных провинциях, но не могут остановить клинок в спине. А твои – могут.

Аррион наконец убрал руку, и кожа под шёлком тут же похолодела.

– Завтра. На рассвете. Нижний сад, у фонтана. Ты и я.

Он не спрашивал – он предлагал сделку. И в этой негласной договорённости звучало столь явное уважение к моему мастерству, что возражать не хотелось. Напротив – разгоралось жгучее желание доказать. Показать ему всю глубину своих возможностей. И с замиранием сердца ждать, что последует дальше.

– Ладно, – кивнула я, и взгляд невольно скользнул к его губам, прежде чем я резко отвела глаза. Ошибка. Он заметил.

– Но имей в виду: на моих тренировках начинают ныть только после того, как отдышатся. И спарринги у нас – в полный контакт. Так что твоя корона не спасёт тебя от синяка под глазом.

Впервые за этот вечер его губы растянулись в настоящую, широкую, почти мальчишескую ухмылку, обнажив ровные зубы. В ней было столько жизни, азарта и вызова, что у меня перехватило дыхание, а где-то внизу живота ёкнуло, коротко и ясно.

– Я с нетерпением жду, – сказал он, разворачиваясь к двери. На пороге обернулся. Его взгляд скользнул по мне, сидящей в луне света, в этом дурацком, откровенном шёлке, и задержался на завязках на плечах. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы по коже снова пробежали те самые мурашки. – И, Юля… спасибо. За сегодня. И за завтра.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Свежий ночной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом травяной мази, егозапахом – дыма, кожи и чего-то тёмного, пряного – и тишиной, которая теперь гудела, как натянутая струна.

Я осталась сидеть на подоконнике, долго-долго, глядя на дверь, а потом на свои руки. На правой, под слоем мази, всё ещё ныли костяшки. На левой – где-то глубоко в мышцах – пульсировало эхо его прикосновения, цепкое и жгучее.

Я медленно, будто в гипнозе, подняла свою руку и прижала ладонь к тому месту на плече, которое он только что изучал. Шёлк был холодным, а кожа под ним – огненной.

Первый рабочий день закончился. Он был долгим, кровавым и ледяным.

И где-то глубоко внутри, под слоем усталости, шевелилась мысль, что самая сложная битва – та, что начинается завтра на рассвете у фонтана – может оказаться опаснее, чем любая стычка с магическими марионетками. Потому что в этой битве оружием будут не кулаки, а что-то куда более опасное.

И конец у этой истории мог быть только один: либо синяк под его глазом, либо что-то такое, от чего все дурацкие костюмы кошечек и коробки из-под мониторов показались бы детским лепетом.