Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"
Автор книги: Алиша Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)
Раздался не просто звонкий звук, а целая какофония разрушения. Противный, сухой крак!лопнувшей подкладки. Громкий, сочный р-р-рраз!– это расходился по шву бок камзола, не выдержав рывка. И наконец, печальный чир-р-рптонкой шерсти дорогих штанин, которые, зацепившись за шероховатый выступ плиты, располосовались от пояса до колена, как консервная банка.
«Ну что ж, вот она ирония судьбы. Хотел, чтобы я была дурочкой в позолоченных доспехах? Поздравляю, теперь ты – придурок с голой жопой. Кавалер ордена Порванных Штанов, – пронеслось в голове со сладким, ядовитым торжеством.
Вокруг нас наступила та самая мертвая тишина, что накрывает поле боя после взрыва, густая, звонкая, наполненная невысказанным «что, блин, тут только что произошло?». Нарушали её только два звука: хриплый, прерывистый свист, который пытался быть дыханием Виктора, и моё собственное, ровное, неглубокое, слегка злое, каким дышишь после финального спринта.
Я стояла над ним, держа в кулаке не просто лоскут, а внушительный, комично болтающийся флаг капитуляции. Бархат, шелк и обрывки серебряного шитья, изрядно испачканные сажей, гравием и чем-то подозрительно зеленым, возможно, столетним птичьим пометом с карниза.
Виктор лежал в позе, достойной античной трагедии о потере достоинства. Его глаза, широко раскрытые, отражали уже не страх перед допросом или гнев, а глубокое недоумение. С его левого бока, словно наглый, бледный свидетель провала, торчала холёная, гладкая ляжка в обрамлении роскошных, но теперь безнадежно расходящихся веером клочьев тончайшей кашемировой шерсти. Штанина от колена вниз висела, как печальный флаг, обнажая икру в дорогом чулке и изящный, совершенно нелепый в данной ситуации, лакированный башмак.
Пальцы сомкнулись на оторванном куске ткани, медленно растянули его, а взгляд, прищурившись, принялся изучать переплетение нитей.
– Хм. Кашемир, – объявила я вслух с видом эксперта-текстильщика. – Дорого. Но на разрыв... эээ, полная дрянь. Пряжа слабая. Для придворного заговора, требующего прыжков по крышам, явная экономия на материалах. Непорядок. Твой портной, тебя надул. Или Зарек на твоем гардеробе сэкономил, чтобы больше на магические безделушки потратить.
Виктор издал звук, средний между всхлипом и икотой, пытаясь стряхнуть с себя последний символ своего краха.
Его руки инстинктивно рванулись прикрыть срам, но дыра была настолько велика и стратегически неудачно расположена, что это превратилось в жалкую, суетливую пантомиму. Он пытался накрыть то колено, то бедро, и в итоге лишь комично подергивался, как марионетка со спутанными нитками.
– И вообще, милый, куда ты собрался? – спросила я голосом, каким обычно говорят с котёнком, залезшим в варенье и теперь пытающимся вылизать лапки с видом невинной жертвы. – Я думала, мы с тобой всё решили цивилизованно. Ты – сдаешься, я – не бью тебя в лицо. А ты взял и побежал. Некрасиво. Подрываешь основы дипломатии.
В ответ не последовало ни яростной тирады, ни хриплых угроз. Виктор лежал, уставившись в небо широкими, остекленевшими глазами. Казалось, его разум, способный выстраивать многоходовые интриги, полностью отказался обрабатывать реальность. Он медленно, как в тяжёлом сне, опустил взгляд на свою собственную, бледную и неприлично обнажённую ногу, торчащую из дорогой ткани. Его пальцы дрогнули и осторожно, с нелепой нежностью, потрогали кожу, словно проверяя, его ли это конечность и цела ли она.
«Ну всё, кранты. Теперь это не командор, а набор растерянных органов в рваной обёртке. Гарантия аннулирована, в ремонт не принимается.Даже жалко как-то. Нет, не жалко,» – безжалостно резюмировал мозг.
Его губы беззвучно зашевелились, а потом выдавили из себя шёпот, полный подлинной, неизмеримой скорби:
– Мои… штаны… Имперский кашемир… Модельер из Лисса… Двести… нет, триста золотых…
Он говорил не о Зареке, не о власти или мести. Он оплакивал порванные штаны. Фарс достиг апогея. Идеальный конец.
Именно этот шёпот, этот лепет о деньгах и моде, и стал той последней каплей. Среди хрипа Виктора и свиста ветра прорезался тот самый, сдавленный, едва уловимый смешок. А за ним ещё один.
Один из них, молодой парень с щетиной и еще детскими веснушками на носу, резко отвернулся, делая вид, что яростно откашливается, но его плечи подрагивали с такой частотой, что напоминали крылья мотылька.
Второй, видавший виды ветеран с шрамом через бровь, сжал губы в белую, дрожащую ниточку. Он устремил взгляд куда-то в небо, за мою голову, явно концентрируясь на сложных астрономических вычислениях, чтобы не потерять лицо. Но его щеки неестественно раздувались, а в глазах стояли слезы от сдерживаемого хохота, которые он яростно моргал, как будто в них попала соринка.
Казалось, они сейчас лопнут от внутреннего давления, как перезревший плод, который уже не может удержать в себе дикий, неудобный восторг от этого цирка.
– Вот, – сказала я, указывая на Виктора жестом аукциониста, представляющего лот. – Готов к отправке. Обращаться осторожно, товар повреждён, целостность упаковки нарушена. И, кажется, владелец только что осознал истинную цену своей измены. В золотых.
Аррион стоял неподвижно. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, высеченным из льда. Он посмотрел на Виктора. На его бледную, неприлично голую ляжку, торчащую из клочьев кашемира, как стыдливый розовый гриб из гнилого пня. Потом на клочья бархата в моей руке. Я даже слегка помахала ими, встретив его взгляд. Дескать, вот, смотри, трофей. Не отстреленные уши, конечно, но тоже сойдёт.
Его взгляд медленно, с трудом, будто против собственной воли, пополз вверх по моей фигуре. Задержался на разорванном кружеве лифа, на ссадинах на костяшках, на моём лице, которое, я знала, сияло диким, неконтролируемым торжеством варвара, только что выигравшего турнир по киданию говна в вентилятор.
И тут он… закрыл глаза. Не зажмурился. Просто мягко опустил веки, как человек, который пытается стереть с сетчатки навязчивую, кошмарную картинку. На одну долгую, тягучую секунду. В этой секунде промелькнуло всё: нервный тик у левого глаза, едва заметное напряжение в скулах, глубокий вдох, который не донёсся до меня, но чью тяжесть я почувствовала.
Когда он открыл глаза, там не было ни ярости, ни холодной насмешки, ни даже привычного ледяного презрения. Там было нечто куда более страшное и куда более личное.
Чистая, беспросветная, бытовая усталость.
Усталость человека, чей идеально отлаженный мир, где угрозы звучат поэтично, а расправы торжественно, окончательно и бесповоротно треснул по швам, и в щели настойчиво лезет дикий, неудобный, невероятно эффективный хаос по имени Юля.
Его палец, который он, видимо, бессознательно поднёс к переносице, замер в воздухе. Он даже не потер её. Он просто застыл, осознав всю бесполезность жеста.
– Командор... – голос императора прозвучал приглушённо, будто он говорил сквозь стекло. – Я просил взять его целым. Для допроса. Подчеркиваю: целым, в общепринятом, материальномсмысле этого слова.
– Он и есть целый! – парировала я, указывая на Виктора пальцем. – Ну, функционально. Психика, конечно, требует починки, но это не в моей компетенции. А так, все важные части на месте. Штаны… – я махнула рукой, – Штаны, расходный материал. Особенно когда их владелец пытается сбежать с места преступления. По моим понятиям, он ещё легко отделался. У меня был знакомый, который после попытки побега от меня ходил три недели в гипсе. И то, я была в хорошем настроении.
Аррион перевёл взгляд на сержанта. Его лицо снова стало маской, но маской, под которой всё ещё клокотал вулкан.
– Сержант, – голос обрёл стальную чёткость. – Возьмите пленника. Найдите накидку. Или мешок. Что угодно. И чтобы по пути в Башню никтоего не видел. Особенно в таком… разобранномвиде. Понятно?
– Так точно, ваше величество! – гаркнул сержант, и его голос на мгновение сорвался на визгливую ноту. Он тут же прочистил горло. – То есть… понятно, ваше величество.
Гвардейцы, стараясь не смотреть друг на друга, набросили на Виктора один из своих плащей, завернули его, как ковёр, и потащили к люку. Молодой боец, спускаясь по лестнице, наступил себе на плащ и чуть не полетел вниз головой, издав странный, заглушённый всхлип.
И вот мы остались одни.
Аррион снова уставился на меня. Он не двигался. Ветер трепал его тёмные волосы, но сам он казался высеченным из ночного гранита. Его взгляд был тяжёлым и неотрывным, будто взвешивал на незримых весах всю эту ситуацию, меня в ней и ту бездну абсурда, в которую мы только что нырнули.
Потом он медленно, очень медленно, покачал головой. Не в осуждение. Не в отрицание. Скорее, как человек, наблюдающий за необратимым природным явлением..., извержением вулкана или падением метеорита в собственный огород. В этом движении была капитуляция перед очевидностью: мир уже никогда не будет прежним.
И тогда он засмеялся. Коротко, тихо, беззвучно. Лишь плечи слегка дёрнулись, а в уголках глаз собрались те самые, редкие морщинки веселья. Но звук, вырвавшийся из его груди, был низким, хриплым, почти болезненным. Он был похож на треск ломающегося льда, того самого, что совсем недавно спас мне жизнь.
Это был не смех радости. Это был смех крайней степени усталости, дикого восхищения и полного крушения всех внутренних баррикад. Смех человека, который понял, что его главная проблема, не заговор, не враг, а живой, дышащий ураган в рваном бархате, который с одинаковой лёгкостью ловит предателей и превращает высокую драму в фарс.
Он провёл рукой по лицу, снова став серьёзным, но та искра в его глазах не погасла. Теперь она горела ярче – холодным, хищным, признающим огнём.
– Знаешь, кошечка, – сказал он тихо, и его голос теперь звучал хрипло, без намёка на насмешку. – Иногда мне кажется, что Зарек, при всём своём коварстве… просто не понимает, с чем связался. И я начинаю его жалеть.
Он сделал шаг ко мне. Не повелительный, не угрожающий. Просто шаг, сокращающий дистанцию до нуля. От него пахло холодным ветром, льдом и чем-то острым, металлическим... , его магией. И тем же диким адреналином, что пылал и во мне.
– А мне, – он продолжил, и его взгляд приковался к моим губам, – Остаётся только одно. Разобраться с последствиями твоего… творческого подхода к задержанию.
Он протянул руку. Его пальцы, всё ещё в тонкой перчатке, медленно коснулись моей щеки, стирая пятно сажи. Прикосновение было обжигающим на фоне ночного холода. Затем его рука скользнула вниз, обвила моё запястье. Не прикосновение, а твёрдый, уверенный захват, из которого не вырваться и… не хочется.
– Идём, – сказал Аррион, не отпуская хватки. – Пока эти идиоты не упали с лестницы вместе с твоим трофеем.
И потянул. Просто потянул. Я сделала шаг. И только тогда, когда движение сменило боевую стойку на обычную, вертикальную походку, меня накрыло.
Мир не просто перестал двигаться, он обрушился на меня всей своей каменной тяжестью. Адреналин, который гнал меня по крышам и ледяным горкам, испарился, как дым. Каждый мускул кричал отдельным матным голосом о своей претензии: плечи о рывке, когда я зацепилась за выступ; ноги о бешеной тряске на ледяной горке; рёбра о его железной хватке, в которую я, чёрт возьми, чуть ли не обмякла. Даже веки были тяжёлыми. Я хотела одного: чтобы мир наконец перестал двигаться, чтобы можно было присесть, а лучше рухнуть. Нет, не рухнуть. Уснуть.
Но его рука не отпускала. Она была твёрдой, неумолимой точкой опоры. Он вёл меня не к люку, через который мы поднялись, а к краю площадки, к тому самому парапету, с которого я чуть не сорвалась в самом начале этого безумного цирка. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках.
– Мы куда? – пробормотала я, и голос звучал глухо, без привычного вызова. Адреналин отступал, оставляя тело тяжелым и разбитым. – Если на ужин, я, кажется, уже сыта впечатлениями. Если на допрос, то у меня два свидетеля в виде кулаков, и они оба требуют реабилитации.
Аррион не оглянулся, лишь пальцы чуть сильнее сжали моё запястье.
– Вниз. Но на этот раз с комфортом и без твоих фееричных импровизаций.
Он взмахнул свободной рукой. В воздухе, прямо над чёрной пустотой, с лёгким, звенящим шипением, похожим на звук ломающегося хрусталя, начал нарастать лёд. Но не хаотично. Широкая, пологая, винтовая лестница опоясала шпиль, как хрустальная змея. Каждая ступенька возникала с тихим, чистым звоном и тут же становилась матовой, шершавой и безопасной.
Мои глаза, привыкшие за этот бесконечный вечер к резким движениям и мгновенным угрозам, с трудом фокусировались на этом медленном, почти неестественном рождении красоты из ничего. Из его воли. Было что-то гипнотическое в том, как кристаллы сплетались друг с другом, выстраивая идеальную геометрию спасения там, где секунду назад зияла смерть.
– О, VIP-спуск, – процедила я, глядя на хрустальные ступени. – А ледяной дворецкий с полотенцем внизу будет встречать?
– Дворецкий, возможно, занят подготовкой... других услуг, – его голос прозвучал низко и нарочито медленно, будто он пробовал каждое слово на вкус. – Поэтому основные обязанности я, пожалуй, возьму на себя. Лично.
– Какие, если не секрет? – не удержалась я, чувствуя, как натянутые до предела нервы и усталость выдают себя предательской дрожью в коленях. Тело, эта биомашина, после всех погонь и прыжков отчаянно вопило о режиме «отбой». Но мозг, перегретый адреналином и его близостью, продолжал выдавать дурацкие вопросы на автомате. – Проводить экскурсию по ночным крышам? Или зачитывать список статей о порче императорского имущества?
Аррион наклонился чуть ближе, и его дыхание, тёплое и влажное, коснулось моего уха, резко контрастируя с ледяным великолепием вокруг.
– Обязанности первого уровня: убедиться, что ты не разобьёшься насмерть по пути вниз, – прошептал он, и в шёпоте слышалось странное сочетание усталости и сосредоточенности. – Второго: отмыть тебя от сажи, чужой крови и этого мазка птичьего... энтузиазма на щеке. Третьего... – он сделал паузу, давая мне оценить тяжесть его взгляда, скользнувшего по моим губам, будто проверяя, нет ли и там повреждений, – ...Выяснить, что делать с твоей невероятной способностью превращать всё вокруг в театр абсурда. Начиная с моих планов и заканчивая... гардеробом подчинённых.
Мы спустились по первой спирали. И тут мир снова сменил правила. Под ногами внезапно оказалась не идеальная, послушная воля Арриона, а старая, грубая реальность – шершавая, потрескавшаяся черепица следующей крыши. Каждая плитка жила своей жизнью и норовила пошатнуться. Резкость перехода от льда к камню заставила меня вздрогнуть. Моя стопа, ожидавшая твёрдой опоры, чуть не подкосилась.
Его рука тут же легла мне на поясницу. Прикосновение было мгновенным, точным, мягким... Это было не «я тебя держу», а «я не дам тебе упасть». И в этой разнице была целая бездна.
От его пальцев, даже через бархат, стальные пластины и всю мою грязь, шёл жар, противоречащий всей его ледяной сущности. Или это горела я? Предательское тело отозвалось на эту точку опоры волной мурашек, бегущих по спине ниже, куда его рука не касалась.
– Знаешь, а у меня, между прочим, тоже есть обязанность, – выдохнула я, пытаясь отдышаться от этого простого, но разбивающего все защиты прикосновения. – Делать твою жизнь невероятно веселой. Или ты думал, все эти ледяные троны и придворные интриги – это и есть настоящий кайф? Скукотища, птица. А вот погоня по крышам в рваном бархате – это да. Это тебе не протоколы подписывать. Привыкай к формату.
Уголок его рта дрогнул в полумраке. Аррион не ответил сразу, лишь сильнее, увереннее нажал ладонью на мою спину, направляя к следующему пролёту. Потом, когда мы оказались на краю, где ледяная лестница прерывалась небольшим разрывом, он, не спрашивая, обхватил меня за талию, чтобы перекинуть через него. Его губы вновь оказались у самого моего уха.
Но прежде чем я услышала слова, я ощутила. Его зубы, холодные и твёрдые, впились в мочку уха – коротко, безжалостно, с таким расчётом, чтобы острая, яркая боль тут же сменилась волной густого, томного жара, разлившегося от виска к ключице и куда-то вниз, в самое нутро. Я резко вдохнула, и всё тело натянулось, как тетива лука, готовая выпустить стрелу в неизвестном направлении.
– Веселой... – протянул он, и в его голосе, помимо привычной стали, появилась та самая опасная, шёлковая нота, которая обволакивала плотнее тумана. – Согласен. Но имей в виду: я уже начинаю привыкать. И мои методы адаптации... могут оказаться столь же неожиданными. И необратимыми.
Его ладонь, лежащая на моей талии, сдвинулась..., не сразу вниз, а сначала замерла, будто спрашивая разрешения. Потом пальцы провели едва уловимое движение по моему боку, скользнув по дуге ребра, и только тогда, медленно, неотвратимо, сместили свою тяжесть ниже...
Широкая, тёплая рука накрыла изгиб ягодицы, не грубо, но властно, почти бережно.
Я вдохнула резко, всем телом, и этот вдох отозвался где-то глубоко внутри, тягучим, тёплым напряжением в самом низу живота. Это не было грубым шлепком или жадным сжатием. Это было утверждение. Тактильное, неоспоримое. Его пальцы не впились, не мяли. Они легли, приняв форму моего тела под тонким бархатом, как будто эта часть меня всегда была предназначена для его ладони.
Тепло от его кожи прожигало ткань, проникало под кожу, растворяясь в глубине мышц, вызывая едва уловимую, предательскую дрожь. Вся моя усталость, всё напряжение, собравшееся в узлы на спине, внезапно перетекло в одну-единственную, пульсирующую точку под его рукой.
И это осознание было страшнее любой пропасти за спиной. Страшнее, потому что желаннее. Потому что исходило не от угрозы, а от той части меня, которая уже давно, предательски молча, говорила «да».
И в этот момент весь мир сжался, схлопнулся, потух.
Не стало ледяного ветра, впивающегося в кожу. Не стало тусклого света звёзд над головой. Исчезли очертания крыш, запах ночного камня, даже остаточная дрожь в коленях. Остался только он, и граница, которую кажется...
Ааа, к чёрту все границы.
Мысль пронеслась обжигающей волной, сметая последние островки самообладания. Если это война, то пусть будет войной. Если это игра, то я тоже знаю правила.
– Аррион… – выдохнула я, и моя рука взметнулась вверх. Пальцы с силой погрузились в густые тёмные волосы у виска, вынуждая его слегка запрокинуть голову.
В тот же миг, рука императора, прежде поддерживавшая мою спину, плавно скользнула ниже, к основанию позвоночника, найдя идеальную опору. Ладонь, что еще секунду назад жгла меня через бархат, совершила точное, непререкаемое движение. Пальцы врезались мне под бедро, в нежную, интимную складку, и в тот же миг предплечье создало плотный, надёжный замок у меня за спиной.
И он поднял. Его движение было не порывом, а решением. Чётким, как апперкот – коротким, восходящим и не оставляющим шансов на контратаку. Исчезла земля под ногами, осталась только эта железная хватка и его тело, ставшее и полом, и стеной, и целью, и единственной реальностью.
Руки вцепились в его плечи, а ноги, повинуясь рефлексу, сомкнулись в замок вокруг его поясницы. Я оказалась прижатой к нему намертво. Каждая твёрдая пластина его мундира, каждый ремень впивались в измятое платье и в кожу под ним. Я видела его лицо так близко, сжатые губы, сосредоточенный взгляд, тень физического усилия, исказившая высокомерные черты.
– Вот так лучше, – прошептал Аррион хрипло, и его дыхание, согретое напряжением, обожгло мои губы. Его руки, теперь крепко державшие меня под бёдрами, прижали меня ещё сильнее, – Теперь ты никуда не денешься. И не упадёшь.
Он произнёс это не как угрозу, а как неоспоримый закон физики. Закон, в котором существовали только он, я и это безумное, нарастающее притяжение, делавшее мысли о побеге не просто смешными, а невозможными.
Мои пальцы, всё ещё впившиеся в его волосы, не отпустили. Наоборот, я сильнее притянула его голову к себе, стирая последний сантиметр между нашими лицами.
Наши взгляды скрестились, и в его синих глазах я увидела не бурю, а чистейшее, бездымное пламя. Оно не горело – оно прожигало. Сжигало последние условности, оставляя только суть: мой вызов, его ответ, и ту узкую щель между нашими губами, где сейчас должно было вспыхнуть всё.
– А я и не собираюсь падать, – прошипела я в его губы, тут же впиваясь в них поцелуем, не дожидаясь ответа.
Это была не нежность. Это была атака. Яростная, прямая, беспощадная, как мой правый кросс. Поцелуй‑захват, поцелуй‑утверждение, в котором не осталось места ни сомнениям, ни играм.
Я укусила его губу, слегка оттянув, ощутив на языке солоноватый вкус крови, а он..., он ответил мне тем же. Его язык властно вторгся в мой рот, руки под бёдрами сжались так, что стало больно, но эта боль была лишь ещё одним доказательством реальности происходящего.
Наше дыхание слилось в одно – хриплое, прерывистое, влажное.
Мы парили в ледяном воздухе на краю крыши, сплетённые воедино этим поцелуем, который был и битвой, и капитуляцией одновременно. А потом он начал двигаться. Не опуская меня, не разрывая поцелуя, он сделал шаг назад к краю парапета.
И шагнул в пустоту.
Но падения не было. Мир превратился в головокружительный каскад хрустального звона и пара, вырывающегося из легких. Под его сапогами рождались и мгновенно костенели широкие ледяные ступени, спиралью уводящие вниз вдоль каменной стены.
И мы спускались по этой сияющей лестнице, поглощённые поцелуем – единым, неразрывным движением. Он воровал мое дыхание, я – его, и в промежутках между жадными вздохами наши языки продолжали войну – пылкую, неистовую, до боли сладкую. Весь мир сузился до жара его губ, хрустального звона под ногами и ледяного ветра, бившего в спину. Я уже почти забыла, что мы движемся, утопая в этом поцелуе, пока лютый холод ночи не начал таять, смываясь волнами влажного, густого тепла.
Ледяная лестница, прошипев, растаяла за нами, упёршись не в парадный вход дворца, а в скрытую в камне арку. Её обрамляли сталактиты, похожие на оскаленные зубы древнего исполина, а из чёрного зева, будто само дыхание спящей земли, выползал густой, обволакивающий пар. Он стелился по камню тяжёлыми, ленивыми клубами, скрывая глубину пещеры и обещая вместо холода, влажное, минеральное пекло.
«Куда, чёрт тебя дери…» – мелькнуло в голове обрывком мысли, но спросить я не успела. Аррион, не выпуская меня из объятий, пересёк порог. И нас поглотило.
Тепло охватило моё уставшее тело, смывая ледяную дрожь и напряжение последних часов. Резкий холод ночного ветра остался где‑то там, снаружи, а здесь, в глубине пещеры, воздух сделался густым и влажным, напоённым запахом тёплого камня и сладковатой свежести, какой бывает в горах после дождя.
Аррион разорвал поцелуй, но не отпустил. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мою щеку, а железная хватка рук на моих бёдрах ни на миг не ослабла. Я тяжело дышала, уткнувшись лбом в его мокрый камзол, и лишь когда пульс в висках немного утих, я медленно, будто против воли, оторвала взгляд от пряди его волос у своего лица... и тогда увидела.
Перед нами расстилалось озеро. Небольшое, круглое, идеально чистое. Вода в нём была цвета летнего неба на рассвете, прозрачно-голубой, светящейся изнутри мягким, фосфоресцирующим сиянием. Со дна, словно тонкие нити жемчуга, поднимались вереницы пузырьков. Всплывая, они лопались на поверхности с лёгким, серебристым звуком, похожим на звон крошечных хрустальных колокольчиков.
Но самое удивительное были стены. Они дышали светом. Кристаллы. Мириады кристаллов, вросших в тёмный камень. Чистые, прозрачные, они искрились, будто в каждом была заключена холодная искра далёкой голубой звезды. Они ловили и преломляли сияние воды, и вся пещера мерцала, как ларчик, полный живых драгоценностей. Воздух звенел от этой тихой, немой музыки.
«Боже… Здесь красиво…» – мысль пронеслась яркой и чистой, как эти кристаллы. И тут же, за долю секунды, была задавлена привычным, спасительным рефлексом. – «…Но ему я об этом не скажу. Ни за что».
Вся грязь и ярость ночи остались за толщей скалы. Здесь царила тихая, светящаяся красота, от которой у меня перехватило дыхание. Напряжение между лопаток таяло под её напором. А его руки, державшие меня, были единственной твёрдой реальностью в этом волшебстве.
В этой каменной утробе, с его ладонями на моём теле, существовали только он, я и это нависшее, пульсирующее между нами «что дальше».
– Серьёзно, царь-птица? – выдохнула я, заставляя голос звучать хрипло и язвительно, хотя внутри всё еще пело от тихого восторга. – У меня, вообще-то, в комнате есть своя ванна. С горячей водой. Без этого… картинного великолепия. Или, – я ёрзнула в его захвате, – Это твой новый способ коллекционирования? Сперва «диковинка в коробке», теперь «трофей в гроте»? Я и не знала, что у тебя такая… природная тяга к экспонатам.
Он не ответил. Только его большие ладони, лежащие на моих бёдрах, чуть сильнее вжали меня в себя. Не больно. Утверждающе. Молчание окутало нас, плотное, как клубящийся пар. В этой тишине отчётливо звучало биение его сердца, у самого моего уха: размеренный, мощный, неторопливый ритм. И в противовес ему моё собственное: бешено стучащее, неукротимое, безжалостно разоблачающее все мои попытки сохранить внешнее спокойствие.
– В твоей комнате, – наконец произнёс Аррион. Его голос, глубокий и насыщенный, словно тягучий мёд, медленно разлился под древними сводами. Отражаясь от каменных стен, он множился эхом, превращаясь в обволакивающий шёпот, который вновь и вновь возвращался к нам, – Нет того, что есть здесь.
– И что же? – я сделала гримасу, пытаясь игнорировать, как его большой палец начал медленно, почти неосознанно водить по моей ягодицы, – Минералы? Целебные свойства для императорского эго? Или просто атмосфера для очередного акта устрашения?
В мерцающем свете кристаллов его лицо казалось высеченным из монолита. Ресницы, окутанные паром, украшали крошечные кристаллики влаги, переливающиеся, как драгоценные камни. Его взгляд, синий, как глубина этого источника, встретился с моим. И в этой синеве, под слоем льда и неумолимой концентрации, я вдруг увидела их. Смешинки. Крошечные, едва уловимые искорки, дрожащие в уголках его глаз, как те самые алмазы влаги на ресницах. Они не делали его мягче – нет. Они делали его живым. Настоящим.
«Он… шутит? Внутренне ржёт? Или просто… что – то задумал?» – мысль пронеслась короткой, ослепительной вспышкой, от которой что-то ёкнуло в самой груди.
Губы Арриона приоткрылись. И произнесли всего одно слово. Оно не было громким. Но после него воздух в пещере словно загустел, а мое сердце резко и гулко ударило где-то в основании горла.
– Меня.
И, не дав мне перевести дыхание, не дав издать ни звука, ни насмешливого, ни удивлённого, он шагнул вперёд. Просто и решительно, как будто переступал порог тронного зала, а не край подземного озера. Только тут до меня дошло.
«Блин, он же в воду... ЁПРСТ! Индюк хитрожопый! Ну я тебе щас…»
Мысль, злая и отрывистая, рассеклась в сознании, и тут же мир накренился, завертелся. На долю секунды я увидела над собой перевёрнутые своды пещеры, сияющие кристаллы, а потом нас накрыло.
Глухой, тяжёлый удар. БУУУМХ! Ледяные брызги взметнулись к потолку, но мы уже были под водой. Глубже, чем я ожидала. Давление в ушах вытеснило все мысли, оставив только животный инстинкт цепляния. Вода, сначала обжигающе холодная от брызг, тут же сменилась густым, почти горячим объятием, будто само подземное озеро жадно потянулось к нашим пылающим телам.
Мои ноги, не чувствуя дна, инстинктивно обвились вокруг его талии крепче, впиваясь пятками в напряжённые мышцы его поясницы. Руки вцепились в плечи, чувствуя под тонкой мокрой тканью его камзола игру мощной мускулатуры, удерживающей нас на плаву.
Бархат лифа, мгновенно промокший, превратился в тяжёлую, облепляющую кожу вторую оболочку. Он не скрывал, он подчёркивал, вырисовывал, лепил. Каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую впадину. Холодные металлические пластины корсета сначала жгли кожу контрастом, а затем начали нагреваться от тепла наших тел, становясь не просто частью одежды, а продолжением его пальцев, впивающихся в мои бёдра.
Я попыталась оттолкнуться, найти опору, восстановить контроль, и не нашла ничего, кроме упругой, сопротивляющейся воды и его железных рук, сомкнутых на мне мертвой хваткой. Здесь, в этой стихии, я потеряла своё главное оружие – твёрдую землю под ногами и стремительность удара. Я зависела от его силы, от его умения держать нас на плаву, от ритма его бёдер, подталкивающих нас к поверхности. Эта мысль должна была бесить, унижать, заставлять брыкаться. Но она лишь разжигала внутри низкий, тлеющий огонь. Она заставляла сердце биться чаще, а кровь пульсировать в унисон с пузырями, поднимающимися со дна.
Мы всплыли. Воздух ворвался в лёгкие хриплым, прерывистым вздохом, вырвавшимся из самой глубины. Я откинула мокрые, тяжёлые пряди волос со лба, пытаясь выдавить насмешку, вернуть хоть крупицу контроля в этот безумный момент:
– Что, император, ледяные лестницы закончились? Или для купания твой изысканный магический арсенал ....
Он не дал договорить. Его рот снова накрыл мой, но на этот раз поцелуй был другим. Не яростным захватом, а медленным, исследующим, безжалостно методичным погружением. Его язык скользнул вдоль моей губы, вычерчивая линию, потом глубже, проникая теплом и влагой. Руки сами потянулись к его волосам, спутанным и мокрым, вцепились в них, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между нашими лицами. Мы дышали друг в друга, и каждый выдох был влажнее, жарче предыдущего.
Когда мы снова оторвались, чтобы перевести дыхание, на его губах играла та самая опасная, шёлковая усмешка, но глаза были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков.
– Лестницы? – его губы, скользнувшие по мокрой щеке к уху, изогнулись в усмешке. – Для того, чтобы раздеть тебя, кошечка, моих рук достаточно. Магия здесь ни при чём.
Слова тут же перешли в дело. Его пальцы нашли одну из свисающих мокрых шнуровок моего корсета и дёрнули – коротко, почти нежно, но с такой властной силой, что моё тело само рванулось в его сторону, прижавшись ещё теснее.
– О боги, ручной труд! – вырвалось у меня, и голос на миг дрогнул, когда его губы
прижались к моей ключице, – Ну что ж, император-ремесленник, работай. Только учти, материал ценный… и капризный. Любит, когда с ним… – я прикусила губу, чтобы скрыть предательский вздох.
– Ценный и капризный, – прохрипел он, и его губы, не отрываясь от кожи, растянулись в улыбку. – Знаю. Именно поэтому...
Он не договорил. Вместо слов зубы снова впились в ключицу, уже не предупреждающе, а с явным намерением оставить след. Мое тело выгнулось навстречу, непроизвольным, стремительным изгибом, будто ток прошел по оголенным нервам.
