Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Его рука, до этого прижимавшая меня к себе, скользнула между нами. Не лаская – атакуя. Пальцы вцепились в центральный узел шнуровки, и раздался короткий, яростный хруст рвущихся нитей. Тесьма рассеклась, стальные пластины, только что давившие на рёбра, бессильно разошлись в стороны. Корсет, мой последний доспех, провис мокрой тряпкой, и холодный воздух пещеры обжёг обнажённую кожу, но лишь на миг, потому что следом накатил испепеляющий жар его губ.

По моей шее потянулся жаркий след поцелуев. Медленно, намеренно, Аррион прокладывал путь вниз: каждое прикосновение, будто печать, каждое дыхание, волна пламени, а каждый сдвиг его губ, маленькая победа над дистанцией.

От ключицы к впадинке между грудями, где пульс бился особенно отчаянно. Там он задержался, его язык очертил нежную линию вокруг соска, от которой побежали мурашки, а мои пальцы невольно впились в его плечи, в мокрый бархат, пытаясь добраться до тверди мышц под ним.

Я стащила с него камзол. Шёлк сдался с тихим хрустом, обнажив грудную клетку, покрытую плоскими, упругими мышцами. Мои ладони жадно скользили по этому рельефу, запоминая каждую линию, каждый рубец. Внешняя прохлада его кожи контрастировала с внутренним жаром, который пульсировал в такт его учащённому сердцу, и с каждым моим прикосновением по ней пробегала легкая, почти неосязаемая дрожь, то ли от холода его дара, то ли от напряжения.

– Слишком… много одежды, индюк, – прохрипела я, мои пальцы всё ещё скользили по его груди, но не задерживаясь, а спеша вниз, к поясу.

– Согласен, – прохрипел он в ответ, и в тот миг, когда его язык обвил сосок, зубы сомкнулись, резко, без предупреждения. Острая, сладкая боль пронзила всё тело, заставив меня выгнуться и издать сдавленный, хриплый звук. И прямо в кожу, сквозь эту боль, прозвучал его низкий, сдавленный голос:

– Значит, пора от неё избавляться. Полностью.

Прежде чем я успела ответить, его рука схватила мое запястье. Сильно, почти до хруста. Он не просто взял, он властно направил. Рывком прижал мою ладонь к самому низу его живота, туда, где мокрая ткань штанов плотно обтягивала твёрдый, отчётливый бугор. Жар бился оттуда волнами, пульсируя прямо в центр моей руки.

– Начни… вот отсюда, – прошипел Аррион, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась знакомая усмешка. – Раз уж взялась за инвентаризацию…

Я усмехнулась в ответ его дерзости. Играешь с огнём, мой милый император? Мои пальцы, всё ещё прижатые его хваткой, не дрогнули. Наоборот – они ожили. Большой палец нащупал твёрдый контур, провёл по всей длине сквозь мокрую ткань, от основания до напряжённого узла у самого низа, оценивая масштаб. И только затем, медленно и нежно, сомкнулся в крепкий, настойчивый захват.

Его тело резко дёрнулось, из груди вырвался приглушённый, хриплый стон. Я почувствовала, как под моей ладонью всё напряжение собирается в один тугой, пульсирующий узел, а его дыхание вырвалось облачком инея мне на плечо. Его хватка на моём запястье ослабла на миг, и я использовала эту слабость. Моя ладонь рванулась вниз, к его поясу.

Пальцы впились в верхнюю пуговицу, сорвали её, и тут же скользнули ниже, под пояс. Я обхватила его член, уже без барьера из ткани. Кожа была горячей, почти обжигающей, и я почувствовала, как под ней дрогнула каждая мышца. Я провела ладонью снизу вверх, медленно, оценивая, дразня, а затем снова сжала, уже увереннее, твёрже, заявляя о своём праве.

Аррион оторвался от моей груди. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым.

– Юляяя… – в голосе прозвучало предупреждение, но в нём не было силы приказа. Была хриплая, тёмная нота, которую я слышала впервые.

– Что, император? – я наклонилась к его губам, наши дыхания смешались. – Инвентаризация проходит в штатном режиме. Обнаружен критический дефект системы сдерживания. Рекомендован… немедленный демонтаж.

Он фыркнул, притягивая меня ближе, и этот звук потонул в новом поцелуе. Глубоком, влажном, бесцеремонном. Пока наши языки сражались, руки завершали начатое. В этой слепой, яростной близости, где каждое движение было и борьбой, и помощью, мы сбрасывали последние преграды: тяжелую ткань, мокрый бархат, все условности мира над нами. Только сцепление наших тел удерживало нас на плаву в воде, что кипела вокруг, смывая всё, кроме сути.

И этой сутью, обнажённой и неоспоримой, стали мы – две души, слившиеся в едином порыве. Наши тела, освобождённые от всех барьеров, наши желания, сбросившие маски притворства. Последняя преграда растаяла, унесённая ласковым течением вместе с клочьями ткани. И тогда наши тела стали одним целым.

– Все, – выдохнул Аррион, и в этом слове слышалось крушение всех стен, – Никаких игр больше. Только ты и я.

Мужские губы снова нашли мою грудь, но теперь не для мимолетного поцелуя. Он обхватил сосок целиком, влажно и жарко, кончик языка тут же начал неистовый, круговой танец вокруг чувствительного бугорка. Я вскрикнула, точнее, из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Зубы слегка задевали кожу, не боль, а короткое замыкание, от которого током ударило прямо в низ живота.

Его свободная рука скользнула между нами. Я почувствовала, как его ладонь целиком накрыла низ живота, и кожа под ней встрепенулась, зажглась. Потом его пальцы поползли вниз. Медленно, неумолимо.

Большой палец лёг в ложбинку ниже пупка, а остальные рассеялись по дрожащей коже бёдер, шершавые подушечки оставляли на ней невидимые следы. Я замерла, впиваясь взглядом в своды пещеры, стараясь не дышать, не выдать, как всё внутри свернулось в тугой, раскалённый шар ожидания.

А потом он коснулся. Не сразу, не грубо. Кончики пальцев скользнули по самой чувствительной, спрятанной точке. Один раз. Два. Круговое, скользящее движение, от которого дыхание застряло в горле, а ноги сами собой раздвинулись шире, впиваясь в его бёдра.

Один палец, твёрдый, уверенный, скользнул ниже, нашёл вход, уже влажный и пульсирующий, и вошёл. Неглубоко. Всего на фалангу. Я резко вдохнула, и он замер, прислушиваясь к дрожи моего тела. Потом вошёл второй. Уже глубже, растягивая, заполняя, и медленно, с чудовищным самообладанием, начал двигаться, вперёд-назад, вкручиваясь, находя каждую складку, каждую скрытую точку напряжения.

Это была пытка. Блестящая, изощрённая, от которой хотелось кричать. Я рванула головой, пытаясь уткнуться в его плечо, спрятать лицо, сохранить хоть крупицу себя. Но его рука молниеносно впилась в мои волосы у виска, мягко, но неумолимо оттянув голову назад. Я оказалась прикована к его взгляду – синему, абсолютному, выпивающему душу через мои широко раскрытые глаза.

– Нет, – прошептал Аррион, – Смотри на меня. Я хочу тебя видеть.

И я смотрела. Задыхаясь, теряя фокус, но смотрела прямо в его глаза, пока его пальцы стирали одну за другой все внутренние границы, оставляя только голую, трепещущую реальность. Контроль, которым я так дорожила, таял, как иней от его дыхания на моей коже. И когда следующее, безжалостно точное движение его пальцев внутри меня выбило из груди воздух, вместе с ним вырвалось и единственное слово, которое ещё имело значение:

– Аррион…

Услышав своё имя, произнесённое не в гневе, а так, он замер на миг. Потом в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и торжествующее. Его губы прижались к пульсирующей вене на моём горле, и я почувствовала, как они растягиваются в ухмылке, прежде чем он прошептал прямо в кожу:

– Ну что, кошечка? Сдаёшься?

Слова обожгли, но не больно, а сладко. Как прикосновение языка к вспыхнувшей коже: резкое, влажное, оставляющее за собой лишь нарастающий, нетерпеливый жар. В его голосе не было приказа, только отточенная провокация, брошенная с той самой сладкой, опасной усмешкой, что пряталась в уголках губ, прежде чем коснуться моей кожи. Он играл. Как всегда. Растягивая момент, как тетиву, испытывая на разрыв мои границы, проверяя, дрогнет ли рука, запросит ли душа пощады в самый неистовый миг.

Игра? Хорошо.

Правила? Отныне – мои.

Поле боя?

Вот оно, под моими ладонями, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца о рёбра, между нашими телами, вспотевшими от одного желания.

Но я не собиралась сдаваться. Даже сейчас. Особенно сейчас. Пока его пальцы владели мной, вышибая изнутри постыдные, сладкие стоны, моя рука рванулась вниз не для ласки, а для захвата. Если в первый раз это была разведка, дерзкий намёк, то теперь объявление войны. Яростной, без правил.

Я обхватила его член вновь, но на сей раз не изучающе, а с единственной, ясной целью: подчинить. Ладонь обняла его полностью, от основания до головки, чувствуя под тонкой, горячей кожей пульсацию и твёрдость.

Я начала движение. Не сразу быстро. Сначала медленный, тягучий проход снизу вверх, когда большой палец с лёгким нажимом проводил по всей длине, собирая влагу с чувствительной головки. Потом обратно, чуть быстрее, сжимая чуть сильнее у основания, чувствуя, как под пальцами дрогнула глубокая мышца.

Ритм родился сам – не дразнящий, а властный. Вперёд-назад, с постоянным, увеличивающимся давлением, ладонь скользила по его коже, которая становилась всё более влажной, более податливой, более моей. И с каждым таким движением его собственный, выверенный ритм внутри меня начинал сбиваться, становился отрывистым, отчаянным, зеркалом того, что я делала с ним.

Аррион резко вдохнул. Звук вышел сдавленным, почти болезненным. Его веки дрогнули, и на миг его пальцы внутри меня замерли. Это была не победа. Это был паритет. Новые, хрупкие правила. Он владел мной изнутри – яростно, глубоко, выводя из строя все мысли. Я владела им здесь, в этой точке кипения, где его плоть отзывалась на каждый мой жест судорожным, неподдельным биением.

Я изучала его реакцию, ловя её не только взглядом, но и всем телом, к которому он был прижат. Напряжённая челюсть, тень судорги, пробежавшая по скуле, губы, плотно сжатые, чтобы удержать стон. Но сдержать дыхание он не мог, оно срывалось прерывистыми, хриплыми выдохами. И каждый такой выдох касался моей кожи холодком, будто в нём таяли последние крохи его контроля.

Я наклонилась к его уху, чувствуя, как моё собственное тело плавится от его прикосновений, но в голосе звучала всё та же железная решимость, хотя он дрожал ровно так же, как и мои колени, подкошенные водой и его пальцами.

– Никакой… капитуляции, – выдохнула я, хотя мои бёдра уже сами предательски поднимались навстречу его пальцам. – Только… взаимное… уничтожение.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, и его пальцы внутри меня ответили новым, почти болезненным нажимом.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, не протест, а окончательное, хриплое согласие на новые правила.

И он принял их. Немедля.

Его пальцы выскользнули из меня, резко, оставив после себя пустоту, холодную и зияющую, от которой всё тело вздрогнуло в немом протесте. Но протест длился лишь долю секунды.

Потому что в следующий миг его руки сомкнулись на моих бёдрах с силой, не оставляющей сомнений. Железный захват. Он не просто держал, он фиксировал, приподнимал, направлял. Вода вспенилась вокруг нас, а его взгляд, синий и абсолютный, впился в мой, выжигая всё, кроме понимания: игра в паритет окончена. Начинается последний раунд.

Его руки сжали мои бёдра, поправили положение, и в следующее мгновение он вошёл. Медленно. Неумолимо. Раздвигая. Каждый сантиметр был и победой, и капитуляцией – но чьей? Я не могла понять. Боль от растяжения, острая и сладкая, смешалась с таким всепоглощающим чувством заполненности, что мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Я закинула голову назад, мокрые волосы шлёпнулись о камень, и из горла вырвался не крик, а низкий, хриплый стон, поглощённый плеском воды и эхом пещеры.

Он замер, давая нам обоим привыкнуть, его лоб прижался к моему. Дыхание спуталось. Пальцы, впившиеся в мои бёдра, на миг дрогнули, короткая, почти неконтролируемая судорога усталости, напряжения и чего-то такого, что не имело имени.

– Юля… – прошептал Аррион, и в этом звучало нечто большее, чем страсть. Признание. Капитуляция.

Я не стала больше ждать. Его пауза была вопросом. Мой ответ был движением.

Бёдра, лежавшие в его железной хватке, напряглись. Мышцы живота сжались в коротком, мощном импульсе, и я сама, намеренно, властно, проехала вниз по его члену на те считанные миллиметры, что он мне оставил.

Воздух вырвался из его лёгких резким, обожжённым выдохом прямо мне в губы.

– Двигайся, – приказала я, кусая его губу, чувствуя, как он дрогнул всем телом от этого неожиданного, крошечного контроля. – А лучше не надо. Я уже начала.

И продолжила. Короткий, уверенный толчок бёдрами вниз, забирая его ещё глубже. Потом ещё один, уже навстречу его первому, едва наметившемуся движению. Он засмеялся, коротко, хрипло, и в его смехе было восхищение, вызов и немедленное согласие.

– Тогда не отставай, кошечка, – прошипел Аррион, и его бёдра, наконец, сорвались с мёртвой точки.

И мы начали двигаться. Не он. Не я. Мы.

Первый совместный толчок был медленным, почти невыносимым, он входил ровно в тот миг, когда я опускалась, и мы встречались где-то посередине, в точке идеального, нестерпимого давления. Он растягивал, заполняя собой каждую складку, каждый сжатый внутренний мускул, которые уже не сопротивлялись, а жадно обнимали, принимая его форму и размер в унисон с нашим общим ритмом. Ощущение было огненным и влажным, плотным до боли и сладким до головокружения.

Каждый последующий толчок отзывался глубоко внутри – резкой, яркой волной, которая растекалась от самого таза до кончиков пальцев ног. Он входил до упора, касаясь чего-то такого сокровенного и чувствительного, что мир сужался до этой одной точки – жгучей, пульсирующей, живой.

Вода хлестала вокруг нас. Его тело, его руки, его ритм доказывали превосходство, на которое я отвечала не контратакой, а полным, яростным соучастием, поднимаясь навстречу, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под кожей играют мышцы в ритме наших движений.

Даже пещера, казалось, затаила дыхание. Пузырьки, поднимавшиеся со дна, замирали, разрываясь о наши бока, будто не решаясь нарушить новый, родившийся между нами закон – закон синхронного падения.

И Аррион, подчиняясь этому закону, перестал подчиняться себе сам. Его воля, та самая, что держала дар в железных узлах, ослабла. Магия, неожиданно, вырвалась на свободу, став отражением его потери контроля. От нашего горячего дыхания на влажном камне тут же нарастал иней, чтобы в следующую секунду растаять с шипением. Его кожа под моими ладонями то леденела, то пылала – его дар пульсировал в унисон с нами.

Мы шли к краю вместе. Напряжение копилось внизу живота, тугой, горячий ком, который рос с каждым толчком, с каждым его стоном у моего уха, с каждым моим вздохом. И когда пик настиг нас, это было не падением, аединственно возможным взрывом – внутренним, сокрушительным, выжигающим всё сознание и стирающим саму память о том, где кончаюсь я и начинается он.

Вода вокруг нас вскипела от всплеска его магии, а эхо нашего крика и стона, отразившись от сверкающих стен, смешалось в один протяжный рёв. Моё тело сжалось вокруг него в последнем судорожном спазме, вытягивая из него ответную пульсацию, горячую и бесконечную.

Мы рухнули в воду, сплетённые в один клубок конечностей, тяжело дыша. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировало, сладко, неумолимо, эхо его присутствия, уже ставшего частью меня. И когда я наконец смогла пошевелить пальцами, первое, что они нашли под водой, это шрам на его лопатке. Шершавый, реальный. Я провела по нему подушечкой пальца. Единственная известная точка в совершенно новом мире.

Он. Аррион. Чужой, непрошеный, но настолько свой, что мысль о том, чтобы вырвать его, казалась теперь большей изменой, чем любое предательство.

Глава 10: Смех, сосулька и стратегия

Сознание возвращалось обрывками, медленно и неохотно, как сквозь толщу тёплой, вязкой воды, в которой так легко утонуть навсегда. Сначала – звук. Не тишина, а её полная, звенящая противоположность: ровное, глубокое, мерное дыхание за спиной. Настолько близкое, что каждый выдох, влажный и тёплый, шевелил распущенные волосы у меня на затылке. Потом – ощущение. Не холодный, безжалостный камень пещеры под боками, а предательски-мягкий, убаюкивающий пух перины и шелковистая, скользящая прохлада простыней высочайшего, убийственно дорогого качества. И тепло. Тяжёлое, расслабленное тепло всей плоскостью спины, прижатой к чему-то твёрдому и живому.

Где…

Память накрыла внезапной, сокрушительной волной, смывая остатки сна: ослепительная ледяная струя под босыми ногами, его железные руки, впивающиеся в тело, хрустальный грот, сияющий как украденное небо, вода, обжигающая и леденящая одновременно, всепоглощающий жар, головокружительное падение в бездну собственной потери контроля… и тишина. Не та, гулкая и влажная, что была в пещере, а другая – внутренняя, опустошённая, наступившая после. И его голос, хриплый от напряжения: «Только ты и я». Не предложение. Не просьба. Констатация нового, неоспоримого закона вселенной.

Я лежала неподвижно, волевым усилием заставляя лёгкие работать в такт его спокойному дыханию. Моё тело, закалённое рингом и последними безумными днями, с невероятной, почти болезненной чёткостью чувствовало теперь каждую мышцу, каждую ссадину, каждый благоприобретённый затек и синяк, но не как боль, а как детальную карту только что завоёванной, абсолютно неизвестной и оттого пугающей территории. Территории под сухим, ничего не объясняющим названием после.

Вот это «после» меня и напрягало. Я ведь не Золушка. И туфельки у меня не хрустальные, а боксёрские, тыква – это я сама, а принц… Принц вместо того, чтобы прислать позолоченную карету, прислал ледяную горку прямо в объятия, с последующим купанием в гроте. Романтика, ящетаю. Хотя… черт. Если подумать без пафоса – было дико, страшно, чертовски красиво, и хорошо, да было очень хорошо.

Его рука лежала у меня на талии, ладонь разжата, пальцы слегка согнуты. Не властный захват собственника, а просто… лежала. Как будто даже в глубоком сне какая-то часть его сознания продолжала проверять: на месте ли его диковинная, непокорная, жизненно важная добыча.

Именно это и было самым странным, самым головокружительным. Не сам факт совместной постели, с этим-то как раз всё было ясно и по-солдатски просто. А то, что это не быловторжением. Это было молчаливой, неловкой, но абсолютно добровольной договорённостью. Он принёс меня сюда, в свои личные покои, и я… позволила. Потому что когда он поднял меня на руках из остывающей воды, а я, прижавшись лицом к его мокрой рубахе, уловила запах кожи, льда и чистого, животного утомления, протестовать не пришло даже в голову. Было только одно ясное, усталое знание: проснусь не на камне.

Так и вышло.

Я медленно, чтобы не скрипеть мыслями, приоткрыла один глаз, потом второй. Над головой не сияющие сталактиты, а тёмный, тяжёлый бархат балдахина, расшитый россыпью серебряными звёздами. Чужие созвездия, нарисованные по чужому небу. Но почему-то уже не вызывавшие острой, режущей тоски. Они просто были. Как и он. Как и я здесь.

Я лежала спиной к нему, и там, где его голое предплечье касалось моей лопатки, исходил тот самый, едва уловимый холодок. Не дискомфортный, а знакомый, призрачное дыхание его дара, его сути, проступавшее даже сквозь сон. Это напоминало: рядом не просто мужчина. Рядом сила, способная построить лестницу из ничего и раздавить горло одним взглядом.И этот холодок на моей раскалённой после сна коже был одновременно угрозой и обещанием. Ты в логове. Ты в безопасности. Ты в опасности.Два чувства сплелись в один тугой, неразрешимый узел где-то под рёбрами.

Мужское дыхание у моего уха сбилось с ритма, стало чуть глубже, осознанней. Он проснулся. Я почувствовала это не только по едва уловимому напряжению мощных мышц, прижатых к моей спине, но и по тому, как изменилась сама атмосфера вокруг. Воздух стал плотнее, заряженным вниманием. Его пальцы на моём боку чуть шевельнулись, не сжимая, а скорее... ощупывая реальность.

Я затаилась, мысленно приготовившись к броску, словесному или физическому. Ждала, что он скажет что-нибудь колкое, разольёт ледяную воду своего сарказма. Насмешливый комментарий о «дикарке на императорскую постель». Или короткий, глухой приказ, возвращающий всё на круги своя.

Но он молчал. Молчание тянулось, густело, пока в нём не начали звенеть собственные мысли. И что теперь? Доброе утро, дорогой? Или «кошечка, принеси тапки»?Где та грань, где кончается союзник по постели и начинается пленница-телохранитель? Я не знала правил этой игры. А Юля Ковалёва всегда ненавидела играть по незнакомым правилам.

А потом… его пальцы, длинные, от природы прохладные, но сейчас тёплые от совместного сна, медленно, почти неуверенно, провели бесконечно долгую линию вдоль моего позвоночника. От самого основания шеи, где пульсировала кровь, вниз, позвонок за позвонком, через дрожь, которую я не могла подавить, до того места, где заканчивалась спина и начинался пояс скомканной простыни.

Это был не жест страсти, не начало новой схватки. Это было что-то другое. Вопрошающее. Как если бы он, великий картограф, нащупывал береговую линию нового, неожиданного континента. И признавал его существование.

Всё моё тело, привыкшее ко всему, к ударам, к падениям, к его ледяным тискам, отозвалось на это прикосновение тихим, предательским трепетом где-то глубоко под рёбрами. Глупее всего было то, что мне это понравилось. Эта тишина. Эта странная, неоговоренная близость.

Рука остановилась у основания позвоночника. Дыхание за спиной замерло. И вдруг я почувствовалаего взгляд, тяжелый и пристальный, на своей спине, будто он видел сквозь ткань и кожу каждую мысль, пронесшуюся у меня в голове. Я медленно, преодолевая внезапную слабость, повернулась на спину. Простыня зашуршала, мир наклонялся.

В тот же миг он двинулся следом, его тело, большое и тёплое, накрыло моё, опершись на локти по бокам от моей головы. Я оказалась в ловушке, зажатая между ним и матрасом. И встретилась с его глазами, теперь смотрящими на меня сверху вниз.

В них не было насмешки. Не было привычной ледяной брони или хищного огня. Была усталость. Та самая, что я видела на шпиле после краха Виктора. И что-то ещё. Тихое, Неприкрытое. Нежное. Его рука, лежавшая теперь на моем животе, не двигалась. Он просто ждал. Ждал моего первого слова, первого движения в этой новой, хрупкой реальности после.

Сердце заколотилось где-то в горле, глухо и гулко. Я подняла руку, движение далось с неожиданным трудом, и кончиками пальцев коснулась его щеки. Кожа была гладкой, прохладной, с легкой щетиной. Аррион прикрыл глаза на миг, будто этот простой жест был сильнее любого магического удара.

– Доброе утро, Ваше Ледяное Высочество, – выпалила я голосом, сиплым от сна, – Не желаете чаю? Или чтобы вашу фамильную драгоценность в виде меня сдали обратно в сейф?

Уголок его губ дрогнул. Потом дрогнул ещё раз, и на его лице, впервые без намёка на скрытность, иронию или расчёт, расцвела настоящая, медленная, немного сонная улыбка. Не привычный холодный изгиб, а что-то тёплое и беззащитное, от чего у меня внутри все перевернулось. Он даже тихо фыркнул, и его грудь, прижатая к моей, вздрогнула от этого почти неслышного смеха.

– Желаю, – проговорил он низко, его голос был хриплым от сна, – Только не чаю.

Он наклонился так близко, что наши дыхания смешались. Мой выдох – тёплый, сонный, встретился с его вдохом, прохладным. Получилась странная, новая смесь: половина – я, половина – он, и это было уже наше общее, влажное, тёплое пространство, в котором исчезали понятия «ты» и «я». В этом пространстве пахло кожей, сном, чем-то металлическим от его дара и простой человеческой усталостью. Я задержала дыхание на миг, чувствуя, как этот общий воздух входит в мои лёгкие, обжигает их изнутри и кружит голову, не от нехватки кислорода, а от простой, невозможной близости.

Его губы, уже коснувшиеся моих, оторвались на сантиметр. В синеве его глаз, в которую я сейчас могла бы провалиться, не было ни игры, ни иронии. Только абсолютная, пугающая ясность.

– Тебя.

И затем его губы снова коснулись моих. Мягко. Влажно. Нежно. Они были прохладными, но мгновенно согрелись от прикосновения. Он не впивался в поцелуй, а исследовал. Лёгкое движение, пауза, ещё одно, будто прислушиваясь к тому, как отзывается моя кожа, как вздрагивают ресницы. Его язык осторожно коснулся линии моих губ, не прося, а вопрошая, и я почувствовала солоноватый привкус его кожи.

Его большой палец коснулся моей щеки, медленно провёл по скуле к виску, и под этим прикосновением по коже пробежали мурашки, предательские, живые, против которых не было защиты.

И чёрт возьми, это было в тысячу раз опаснее любой его магии. Потому что от этого не хотелось уворачиваться. Хотелось приоткрыть губы, впустить этот медленный, исследующий жар глубже. Хотелось, чтобы этот палец не останавливался. Хотелось его.

И я ответила. Сначала лишь лёгким движением губ. Потом чуть сильнее, позволив своему языку коснуться его. Он почувствовал это, его дыхание, до этого ровное и сдержанное, оборвалось, стало глубже, горячее. Поцелуй изменился: стал увереннее, плотнее, но всё ещё сдержанным, как будто мы оба балансировали на острой грани, за которой уже не остановиться.

Когда мы разомкнулись, дыхание спуталось в один тёплый, влажный клубок между нашими лицами. Наши лбы соприкоснулись. Он смотрел на меня так близко, что я видела, как сузились его зрачки в синеве глаз, и в их глубине появилась та самая знакомая хитрая искорка.

– Знаешь, – прошептал Аррион, – Есть придворная легенда, что тот, кто разделит с императором первую ночь после великой победы… становится его талисманом. Навеки.

Я прищурилась, чувствуя, как предательская улыбка ползет вверх. Вот он, мой индюк. Не может просто помолчать в минуту нежности. Обязано ввернёт что-нибудь эдакое.

– Талисманом? – я изобразила глубокомысленную задумчивость, проводя пальцем по его скуле. – Это как? Меня надо будет носить на шее в виде кулона? Или поставить в тронном зале в позе «воинствующей победы»? Потому что я, предупреждаю, в позах стоять не люблю. Затекаю.

Уголок его рта дёрнулся.

– Я думал о чём-то более… функциональном. Например, личный оберег от скучных советов. Приманивает удачу и разбивает носы заговорщикам.

– Ага, понятно, – кивнула я с деланной серьёзностью. – Значит, я теперь живая помесь подковы на удачу, дробовика для вальяжного разбора полётов с заговорщиками.... и, что там ещё бывает у талисманов? Ах да, пугала для ворон? Или, – я прищурилась, – Тебе нужно что-то, что ещё и греть умеет? Потому что с твоей-то вечной мерзлотой, царь-птица, без обогревателя никак.

Он фыркнул, и его грудь, прижатая к моему боку, вздрогнула.

– Греть ты умеешь прекрасно, – пробормотал он, и его пальцы слегка впились мне в бедро. – До тлеющих угольков. И выше. А насчёт этого твоего... дробного разбора... – губы его тронула хитрая усмешка, – ...Ты уже провела несколько мастер-классов. И весьма убедительно. А вот насчёт пугала... – он наклонился, губы коснулись моей шеи, – ...Сомневаюсь. От тебя, кошечка, вороны разлетаются. А вот императоры наоборот.

С моих губ сорвался короткий, приглушённый смех.

– Мастер-класс? – переспросила я, приподнимая бровь. – Это я тебе, что ли, проводила? У нас был вводный курс. А следующий модуль, между прочим, называется «Стратегическое отступление с элементами акробатики». Очень рекомендую. Особенно с ледяными горками.

Его ответом был низкий, сдавленный смешок, и его зубы слегка задели кожу на моём плече, уже не нежно, а с обещанием.

– Записываюсь, – пробормотал он. – На все модули. Только учти: я прилежный ученик. Но очень… требовательный к практике.

Его рука скользнула с моего бедра вверх, к талии, властно прижимая меня к себе, а пальцы другой руки начали выводить на моей коже те самые «сложные, отвлекающие узоры», от которых мурашки бежали строем.

– Практика, говоришь? – я постаралась, чтобы голос звучал насмешливо, но он предательски дрогнул, когда его большой палец провёл по нижнему ребру. – Ну, смотря какая… Если с ледяными горками, то это у тебя уже зачёт. А если… – я прикусила губу, чтобы не выдать вздох, – …Другая, то мне сначала надо увидеть учебный план. В письменном виде. С печатью.

Уголок его рта задёргался, а затем растянулся в ту самую, узкую, хищную ухмылку, которая всегда предвещала, что он собирается что-то сделать. Что-то, отчего у меня перехватывало дыхание.

– Устные договорённости не признаёшь? – его губы скользнули от ключицы вверх, по шее, к самому чувствительному месту под ухом. Он не целовал. Он произносил слова прямо на кожу, и каждое из них было горячим, влажным и невероятно отвлекающим. – Императорское слово тебе не указ?

– Указ указом, – выдохнула я, и мой голос наконец сорвался на низкую, хриплую ноту, когда его зубы нашли новую точку на шее. – Но я человек простой. Люблю всё чётко. Так что давай определимся… Я что, по твоим бумагам прохожу как «талисман, одна штука, боевой»? Или… – я резко вдохнула, – … «расходный материал для укрощения придворных идиотов»?

Его зубы разжались. На миг воцарилась тишина, нарушаемая только его горячим дыханием на моей коже. А потом его рука властно скользнула мне в волосы у виска, мягко, но неумолимо оттянув голову назад, чтобы наши взгляды снова встретились. Его глаза, тёмные и абсолютно серьёзные, впились в мои.

– Официально, ты мой главный стратегический кошмар, – прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. – Но да.

Он замолчал. На долю секунды, будто и сам испугался этого слова. А потом выдохнул его уже совсем тихо, прямо в губы:

– Мой.

И в тот миг, когда слово «мой» прозвучало не приказом, а тихим, почти нерешительным признанием...., в дверь врезался тройной, отрывистый, как выстрел, стук. Не робкий стук Лиры. А тяжёлый, металлический удар кулака в латной перчатке.

Голос за дверью был чужим, напряжённым до хрипоты:

– Ваше Величество! Чрезвычайное происшествие в Башне Молчания. Командор Виктор убит. На стене… знак Зарека.

Воздух в спальне не просто сгустился. Он схватился льдом. Только что теплый, густой от запаха кожи, спутанных простынь и общего дыхания, он вмиг стал колким, звонким, будто комната мгновенно заполнилась невидимой ледяной крошкой.

Там, где его тело, секунду назад тяжелое и сонное, прижималось к моей спине, теперь легла пустота, обтянутая не панцирем, а самой концентрацией, плотной и недоброй. Ладонь, только что лежавшая в моих волосах, исчезла. А взгляд… взгляд, еще миг назад теплый, нерешительный, человеческий, стал синим, абсолютным и безжалостным. Он уже не смотрел на меня. Он сканировал комнату, дверь, просчитывая угрозу, осмелившуюся вломиться сюда.