Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"
Автор книги: Алиша Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)
Мы вдвоём, кряхтя и спотыкаясь, извлекли из ящика нагрудник. Это была отдельная битва. Он был настолько тяжёлым и неудобным, что мы с Лирой, как два медвежонка с мёдом, едва не рухнули вместе с ним на пол.
Азарт и ярость, кипевшие во мне, заглушили голос здравого смысла. Я залезла в эту позолоченную ловушку, не думая о том, что на мне нет ничего, кроме банного полотенца. Холодный металл мгновенно прилип к коже. Лира, дрожащими руками, пыталась застегнуть ремни сзади, но они то не сходились, то с щелчком защёлкивались на чём-то мягком.
– Госпожа, он не... Ой! Я, кажется, прищемила...
– Неважно. Это теперь спецодежда. Экспериментальная. Дай сюда эту... башню.
Мы водрузили наплечник. Это была отдельная операция. Лира, стоя на цыпочках, едва могла поднять эту архитектурную нелепость. Когда мы наконец закинули её мне на плечо, раздался глухой лязг, и я от неожиданности присела на полкорточины.
Наплечник не просто перевесил меня на один бок, он тянул вниз, как якорь. Башенный флажок предательски дёрнулся и защекотал мне щёку. Затем я нацепила наручи. Металл сомкнулся, сковав движения, локти стали сгибаться с трудом, словно под тяжестью судьбы.
И, наконец, апофеоз.
Я водрузила шлем-грифона себе на голову. Мир сузился до двух узких щелей. В них я видела ровно две вещи: прямо перед носом – тускло поблёскивающую пасть монстра и небольшой отрезок каменной кладки у своих ног. Повернуть голову было физически невозможно. Дышать можно было только ртом, и внутри пахло старым маслом, пылью и немой, вопиющей глупостью.
– Прекрасно, – прозвучал мой голос, гулко и глухо отражаясь от металлических стенок, будто из глубокого колодца. – Системы жизнеобеспечения работают. Обзор тактический, ограниченный. Баланс нарушен, подвижность нулевая. Идеально для ближнего боя, особенно если враг будет атаковать строго прямо и не выше колена. Полная боевая готовность.
Я попыталась сделать шаг, но, забыв про крен от башни, чуть не рухнула на бок, вовремя ухватившись за спинку кресла. В зеркале отражалось нечто неописуемое. Я походила на игрушечную крепость, которую пнул разгневанный великан, а потом попытались собрать в темноте, используя детали от трёх разных конструкторов. Полотенце из-под нагрудника предательски выглядывало, флажок на башне жалобно дрожал, а из шлема торчали взъерошенные пряди моих волос.
Лиру начало трясти от смеха, смешанного с ужасом. Она прижала кулаки ко рту, но её плечи дёргались.
– Вы выглядите... как... как осаждённая цитадель! В одном лице! И, кажется, цитадель проигрывает... сама себе! Куда вы в этом? Снимите, я умоляю!
Я повернулась к ней всем корпусом, скрипя и лязгая, как разваливающийся механизм. И тут меня осенило. Идеальная, кристально ясная, блестящая идея. Ярость и исследовательский азарт улетучились, сменившись леденящей, хищной решимостью.
– Знаешь что, Лира? – сказала я, и мой голос, пробиваясь сквозь металл, зазвучал глухо и зловеще, как предсмертный хрип механического дракона. – Ты права. В этом нельзя идти. В этом можно только явиться. Командор Виктор прав – это внушает трепет. Такой трепет, что я просто обязана лично продемонстрировать это достижение военной мысли Его Величеству. Чтобы он мог воочию оценить заботу своего верного командора о моём имидже и боевой эффективности. Ты не знаешь, где сейчас император?
Лира, всё ещё давящая смех, удивлённо моргнула.
– В это время он обычно проводит совещание в Малом тронном зале с советниками!
– Отлично, – прошипела я из пасти грифона. – Значит, сюрприз будет полным.
Я не стала ничего снимать. Каждый шаг давался с боем. Наплечник-башня тянул вниз, словно на плече у меня сидел нахальный гном и издевательски болтал ногами. Наручи натирали запястья, превращая руки в бесполезные рычаги. А шлем... Боги, этот шлем! В нём было душно, пахло ржавчиной и пылью затхлых амбиций, и чтобы увидеть хоть что-то кроме пола, приходилось нагибаться всем корпусом, что тут же вызывало протестующий скрежет всех остальных частей этого позолоченного ада. Но это был мой ад. И я несла его, как живое, неоспоримое доказательство.
Мысль о том, как сейчас расширятся глаза Арриона, когда я ввалюсь в его зал в таком виде, грела куда лучше любой шубы. Он видел меня злой. Видел дерзкой. Даже видел... ну, в минуты слабости. Но таким шедевром идиотизма на двух ногах – никогда. Это был мой личный, эксклюзивный троллинг высшей пробы. А Виктору я так и вовсю покажу, в каком пруду его раки собираются провести ближайшую зиму. В самом глубоком и илистом.
Во всём своём ужасающем величии, я вышла в коридор. Мои тапочки шлёпали по мрамору, а я, стараясь идти прямо, что было сложно с креном от башни и нулевым обзором.
Путь мой был триумфальным шествием абсурда.
Гвардейцы у моих дверей остолбенели. Их глаза округлились. Один из них невольно шагнул в сторону, наткнувшись на стену.
– Освободите проход для мобильного укрепрайона, – пробурчала я из-под шлема, проходя мимо.
Я шла, ориентируясь в основном по памяти и по звукам. Но слухи о моем величие распространялись стремительнее, чем я могла идти.
К тому времени, как я, шаркая, миновала второй поворот, в коридорах уже стояла мёртвая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными всхлипами, внезапными приступами кашля (явно сдерживаемого смеха) и лёгким дребезжанием посуды на подносах у замерших слуг. Я чувствовала на себе десятки взглядов, но видела только свои тапочки и чьи-то стремительно отдергивающиеся ноги. Один молодой паж, не успев посторониться, мягко бухнулся мне в нагрудник со всего размаха и откатился, тихо аханя.
– Берегись крепостных стен, – философски заметила я, продолжая путь.
Кто-то из чиновников, высунувшись из двери, обронил: «Святые небеса...», и дверь тут же тихо прикрылась. Где-то впереди я услышала сдавленный шёпот: «Она идёт в Малый зал... Боже, она идёт в Малый зал!» – и звук быстрых, удаляющихся шагов. Очевидно, кто-то побежал предупреждать. Пусть бегут. Чем больше свидетелей, тем слаще будет финал.
Наконец, нащупав негнущейся рукой в наручи массивный косяк, я поняла, что цель близка. Перед дверями в Малый зал стояли уже не простые стражи, а двое из личной гвардии Арриона. Их выдержка была на порядок выше. При виде моего величия они лишь слегка напряглись, и их взгляды, скользнув по башне на моём плече, застыли где-то на уровне моих ушей, то есть на шее грифона.
В их глазах читалась не просто растерянность, а глубокая профессиональная озадаченность. Очевидно, в уставе не было статьи о том, как поступать с телохранителем, превратившимся в осадное орудие.
Я не стала с ними церемониться. Приноровилась, прицелилась и, не снимая шлема, с размаху толкнула резную дверь ногой в тапочке.
Она с грохотом распахнулась, ударившись о стену.
Виктор побледнел. Не просто побледнел, его лицо приобрело цвет грязного мела, землистой золы. Губы беззвучно зашевелились, пытаясь что-то сформулировать, выковать оправдание из воздуха. Его рука дёрнулась, и свиток, который он держал, с сухим, стыдливым шуршанием скатился на пол, разворачиваясь по пути, как язык немого укора.
Граф Орвин лишь прищурился, будто пытался разглядеть в этом зрелище скрытый политический смысл, многоходовку, трюк. Его мозг, вышколенный полувеком интриг, лихорадочно работал, но натыкался на пустоту чистого абсурда. Леди Элинор замерла с каменным лицом, но её пальцы, белые от напряжения, судорожно впились в резной край стола, для неё, верховной жрицы этикета, это было не просто кошмаром. Это было святотатством. Лорд Каэль же, напротив, резко дёрнул головой, его глаза широко распахнулись, в них мелькнула дикая, паническая искра смеха. Он, кажется, перестал дышать, сжал губы и внутренне съёжился, чтобы не выдать себя неуместным фырканьем.
В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь моим тяжёлым, сдавленным дыханием внутри шлема и тихим скрипом кожи наручей, я сделала два неуверенных, шаркающих шага вперёд. Громко шлёпая тапочками по мрамору. Башня на плече угрожающе накренилась, её флажок жалобно задёргался.
Внутри у меня всё пело победный, истеричный марш. «Ну что, Виктор? Получи, фашист, гранату! Получил свой трепет? Адский, да?» Мысленно я уже танцевала на развалинах его карьеры, но снаружи нужно было сохранить лицо. Серьёзное, озабоченное государственной важностью вопроса лицо. Сложнее всего было не заржать, глядя на его позу, будто он проглотил ёжика. Колючего. И живого.
Затем, с церемонным, почтительным видом, насколько это позволяли негнущиеся, закованные в железо руки, я сняла шлем-грифона с головы.
Это был отдельный квест. Руки в наручах гнулись, как у тростникового человечка. Пальцы, закованные в металлические перчатки, скользили по гладкой стали. Шлем, будто чувствуя мое напряжение, зацепился обломанным клыком за прядь волос. Я дёрнула. Шлем дёрнулся в ответ, увлекая за собой голову.
«Ах ты, тварь позорная!» – мысленно выругалась я, упираясь подбородком в холодный металл и совершая челюстью движение, словно пытаюсь отгрызть собственную шевелюру. Раздался неприличный, сочный звук отрыва. Наконец, с глухим хлюпающим «чпоком», словно из грязи вытащили пробку, шлем поддался. Прядь волос торчала из его пасти, как жалкие остатки трапезы. Мир снова обрёл периферию, залитую слепящим светом канделябров.
Я возложила шлем прямо в центр стола, с размаху, поверх стратегической карты с пометками, между флягой с вином и кубком императора. Шлем улёгся с тяжёлым, значительным, властным БУМом, заставив подпрыгнуть несколько деревянных значков и звонко лязгнуть лежащий рядом кинжал. Из его глазниц на пергамент медленно выползла моя вырванная прядь.
Я выпрямилась, почувствовав, как холодный воздух касается мокрой от пота кожи головы. Поправила наплечник-башню (от чего чуть не завалилась набок, едва удержав равновесие, и флажок отчаянно затрепетал, будто сигналя: «SOS! Меня везут на каторгу!») и, глядя прямо в остекленевшие, выцветшие от ужаса глаза Виктора, сладко и членораздельно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, произнесла:
– Ваше Императорское Величество. Личный телохранитель Юлия явилась для инспекции выданного казённого обмундирования модели «Позорный Грифон», образца «Ходячая Цитадель».
Я сделала паузу, давая гробовой тишине в зале стать ещё гуще.
– В процессе испытаний выявлены конструктивные недостатки: ограниченный обзор, смещённый центр тяжести, травмоопасные элементы, направленные на носящего. Тактическая ценность признана отрицательной.
Я видела, как у Виктора дёрнулась щека.
– Предварительный вердикт: саботаж со стороны поставщика. Жду дальнейших указаний.
И заключительный аккорд, произнесённый с той же мёртвой, рапортующей серьёзностью:
– Также прошу предоставить ведро воды. Для демонстрации основного принципа действия наплечника-водосточной трубы.
Тишина, наступившая после этих слов, была не просто отсутствием звука. Это была плотная, ватная субстанция, в которой утонули даже отзвуки моего голоса. Воздух перестал двигаться.
Все взгляды, как по мановению невидимой палочки, приклеились к Арриону.
Император сидел неподвижно. Его пальцы, сложенные шпилем перед лицом, были белыми в суставах. Под этой маской непроницаемого льда чувствовалось сейсмическое напряжение взорвавшегося терпения. Теперь его взгляд был прикован к шлему на столе, к той самой прядке волос. Что-то в этом мелком, личном, нелепом свидетельстве моего страдания, видимо, переломило последний внутренний барьер.
Его челюсть сжалась так, что выступили жёсткие углы. В его глазах теперь бушевала уже знакомая, древняя, первобытная ярость. Но направлена она была не на меня, а на Виктора, за то, что он посмел, и на себя, за то, что допустил. А ещё на всю эту ситуацию, на этот цирк, в который превратилось его имперское совещание. Он смотрел на шлем, будто видел в нём не просто доспех, а символ всего того хаоса, что я с собой принесла. И в этот момент он, кажется, ненавидел этот символ почти так же сильно, как был благодарен ему за такую кристально ясную демонстрацию тупости своего командора.
Но прежде, чем он двинулся или заговорил, его взгляд медленно, с невероятным усилием, оторвался от шлема и нашёл меня. И в этих синих, холодных глубинах, под слоем ярости, брезжило нечто знакомое. Усталое, почти отчаянное понимание. Он смотрел на меня так, будто я была не просто катастрофой, а неизлечимым хроническим заболеванием, снова давшим о себе знать в самый неподходящий момент. В этом взгляде читался целый, кристально ясный, беззвучный вопрос:
«Боже. Опять?»
И в нём же, в самой глубине, где-то на дне, под всеми этими наслоениями гнева, раздражения и усталости от власти, теплилась та самая, одна-единственная, крошечная, но яркая искорка. Искорка того самого восхищения. Восхищения не нарядом, чёрт побери, а мной. Тем, что я не сломалась, не расплакалась, не побежала жаловаться. А взяла это идиотское оружие, предназначенное унизить, и превратила его в беспроигрышный аргумент. Это была искорка признания равного. Опасного, непредсказуемого, сводящего с ума, но равного по силе духа.
И я, не моргнув, держа его взгляд своим самым непоколебимым, слегка безумным от адреналина взглядом, мысленно послала ему ответ. Чёткий, как удар, и дерзкий, как плевок в потолок:
«Всегда».
Уголок его рта, тот самый, что всегда был под жёстким контролем, дёрнулся. Не в улыбку. Это был микроскопический спазм, подавленное бешенство, смешанное с чем-то, что в другом человеке назвали бы истерическим смехом. Он отвернулся, разрывая этот молниеносный, немой диалог, и всё его внимание, тяжёлое, как гиря, обрушилось на Виктора.
Виктор стоял, превратившись в статую Смертельного Оскорбления. Его лицо из землисто-серого налилось густой, нездоровой багровой краской. Он открыл рот, но звук так и не родился.
Аррион медленно опустил руки на подлокотники. Древесина тихо заскрипела под напором. Теперь в его позе не было ни капли сомнения. Была тихая, абсолютная, леденящая ярость правителя, чьё терпение не просто закончилось, а было взорвано в клочья прядей волос в пасти позорного грифона. Он был готов вынести приговор. И все в зале, включая меня, затаив дыхание, ждали, каким он будет.
– Ведро воды...., – повторил он наконец. Его голос был низким, ровным, но в нём слышался лёгкий, нечеловеческий вибрато – как струна, готовая лопнуть. – Для… демонстрации принципа действия… наплечника-водосточной трубы.
Он сделал паузу, и его взгляд, холодный и невероятно тяжёлый, медленно пополз от меня к Виктору.
Воздух в зале, и без того спёртый, стал резко холодать. От края стола, где лежали его пальцы, поползли тончайшие, паутинистые узоры инея, с тихим, зловещим потрескиванием захватывая пергамент. Стёкла в канделябрах запотели. Это была не демонстрация силы. Это было её неконтролируемое просачивание, как кровь сквозь перетянутую повязку.
– Командор, – начал Аррион, и каждое слово падало, как отточенная глыба льда. – Я, признаться, в некотором… недоумении. Либо вы всерьёз полагаете, что мой телохранитель должен отражать покушения, впечатляя нападающих архитектурными излишествами и капающей на ботинки водой… Либо…
Он не закончил. Не нужно было. Вся недосказанность повисла в воздухе, куда страшнее любого обвинения. «Либо это намеренная диверсия. Либо открытый вызов. Либо беспрецедентная некомпетентность».
Виктор наконец нашёл голос. Он был хриплым, лишённым обычной самоуверенности:
– Ваше Величество! Это… стандартный церемониальный доспех для почётной стражи! Я лишь следовал…
– Следовали? – Аррион перебил его, и в его интонации впервые прозвучала сталь, а иней на столе резко рванулся вперёд на пол-ладони, будто по невидимой команде. – Вы следовали чему? Уставу, который предписывает снабжать личную охрану снаряжением, ограничивающим обзор, подвижность и представляющим опасность для самого носителя? Или… некоей личной инициативе, которая, как я вижу, довела моего телохранителя до необходимости являться на военный совет в облике разукрашенной консервной банки?
В зале кто-то подавился смешком, тут же превратившимся в приступ кашля.
Я, не сдвигаясь с места, добавила своим лучшим «рапортующим» тоном, слегка повернув шлем (скрип-скрип) в сторону Виктора:
– Также для полноты отчёта доложу: внутренняя поверхность наручей имеет незашлифованные заусенцы. При активных движениях гарантированы ссадины и рваные раны запястий. Рекомендую проверить склады на предмет других «инициатив» командора. Во избежание внезапной потери боеспособности личного состава по техническим причинам.
Аррион закрыл глаза на долгую секунду. Казалось, он мысленно считает до десяти, до ста, до тысячи. И проклинает тот день, когда я прилетела к нему в проклятой коробке.
Но когда он их открыл, в них не осталось и следа того дикого веселья или даже той крошечной искорки признания. Только бездна ледяного, беспощадного гнева. Гнева, который копился неделями, месяцами. Гнева не на дурацкий доспех, а на всё, что он олицетворял: на постоянный саботаж, на слепоту к реальной угрозе, на эту вечную, изматывающую войну на два фронта, с Зареком и с собственной глупостью при дворе. И в самой сердцевине этого гнева, как шип, сидело щемящее, невыносимое осознание: эту выходку адресовали не только мне. Её адресовали ему. Через меня. И это было уже слишком.
– Командор Виктор, – голос Арриона наконец обрёл звучание. Это не было громко. Это было тихо, оттого смертельно. – Эта выходка стала последней каплей. За которой последовал целый океан моего терпения, выпитый вами до дна.
Он медленно поднялся. Не как император для торжественной речи. Как человек, с которого наконец-то свалили неподъёмный, надоевший груз. Воздух вокруг него звенел от мороза, от каждого его слова шёл холодный пар. Леди Элинор невольно притянула к себе горностаевую накидку.
– Я закрывал глаза на ваши интриги при дворе. Считал это платой за ваш ум. Я не обращал внимания на ваше высокомерие с подчинёнными. Считал это следствием компетентности. Я годами игнорировал шепотки о том, что вы больше заняты укреплением собственной власти, чем укреплением стен. Потому что вы были эффективны. Потому что вы ловили шпионов. Потому что я верил, что в конечном счёте вы служите империи.
«А ещё потому, что у меня не было другого», – пронеслось у меня в голове, и от этой мысли стало вдруг не по себе. Я смотрела на его профиль, напряжённый и жёсткий, и видела не просто разгневанного повелителя. Я видела человека, который слишком долго держал на плечах шаткую конструкцию, зная, что один из её ключевых камней с трещиной. И теперь этот камень выбили. И ему одновременно и больно, и… освободительно.
Он сделал шаг от стола, и его тень, отбрасываемая неестественно ярким, холодным светом магии, накрыла побелевшего Виктора.
– А вы вместо того, чтобы заниматься своей прямой обязанностью, ловить Зарека и охранять мою жизнь, вы устраиваете ЦИРК, – последнее слово он выплюнул с таким ледяным презрением, что даже Каэль перестал улыбаться. – Вы тратите время, ресурсы и, как я вижу, фантазию, на то, чтобы публично унизить и выставить идиоткой того, кого я сам поставил на её место. Моё решение. Мою волю. Вы решили вступить со мной в войну на территории моего же двора, думая, что я этого не замечу? Это и есть ваш ответ на угрозу Теневого Змея? Позолоченный шутовской наряд? Это ваш последний подарок мне, Виктор?
В его словах «кого я сам поставил» прозвучало что-то большее, чем защита решения. Прогремел низкий, басовитый отзвук собственности. «Моё». Моя воля. Мой выбор. Моя… проблема. И тронуть её, значит тронуть его самого. И хотя он был в ярости на меня за этот спектакль, вся мощь его гнева обрушилась на того, кто посмел оспорить его право на этот выбор. На того, кто поставил под угрозу не просто телохранителя, а его, Арриона, авторитет, выставив его суждение дурацким через этот дурацкий доспех. И в этом была странная, извращённая защита.
В зале не дышали. Виктор стоял, будто его били плетью. Каждое слово Арриона сдирало с него слой за слоем, покров лояльности, маску компетентности, оставляя голое, тщеславное ничтожество.
– Вы остаётесь командором до конца бала. Чтобы никто не сказал, что я нарушаю данное мной же слово о стабильности перед послами. Но на рассвете после него, – отчеканил Аррион, – Вы отбываете на ревизию дальних арсеналов у Чёрных скал. С караваном обоза. Без свиты. Вы лично пересчитаете каждое копьё, каждую стрелу и каждый мешок с гнилой мукой. И пока вы не подпишете акт о полном соответствии, мы больше не увидимся. Всё.
Это был крах. Полный, окончательный и бесповоротный. Не просто перевод. Это было низведение до уровня приказчика, конторской крысы. Публичное изгнание под видом рутинного задания.
Ему давали одну последнюю ночь. Ночь бала. Чтобы он протанцевал её, зная, что каждое па, каждый поклон, это шаг к двери, за которой его ждёт пыльная дорога и вечный стук счётов в руках. Величайшая жестокость Арриона заключалась в этой отсрочке: он давал Виктору время осознать своё падение и либо смириться, либо… попытаться совершить что-то отчаянное. И то, и другое было на руку императору.
Аррион повернулся к нему спиной, демонстративно разорвав любые дальнейшие дискуссии. Дело было закрыто. Приговор вынесен.
– А вы... – его голос, всё ещё налитый ядом, медленно развернулся в мою сторону. Но теперь это был холодный, сухой, официальный тон человека, чьи инструкции были проигнорированы самым вопиющим образом. – Вы, занимая доверенный пост, устроили представление, недостойное не только императорского телохранителя, но и любого разумного существа в этих стенах.
Он делал акцент на словах «доверенный пост». Для совета это звучало как стандартная отчитка за нарушение субординации. Для меня, как укор за то, что я рискнула доверием, которое легло в основу нашей тайной сделки.
И за то, что своим троллингом я заставила его выйти из тени, вынести этот публичный приговор Виктору раньше, чем он был к этому готов. Я своим дурацким шлемом выдернула занозу, и теперь он истекал ледяной яростью от боли и от того, что процесс пошёл не по его сценарию.
– Вы принесли личную вендетту в место, где решаются судьбы провинций, и выставили на посмешище не только виновного, но и сам институт власти, который вас нанял.
Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, буравил меня. Это был не придворный полунамёк, который можно трактовать. Это был чёткий, как удар клинка, сигнал: ты перешла черту, за которую нельзя было заходить, потому что наша настоящая договорённость держится на тени, а ты вытащила её на свет рампы в виде позолоченного фарса.
– Ваша задача, предотвращать угрозы, а не создавать их в форме публичных скандалов, – продолжил он, – Вы заставили этот совет заниматься балаганом, когда на столе лежат карты настоящих войн. Вы продемонстрировали отсутствие стратегического мышления и полное пренебрежение к последствиям.
Он не сказал ни слова о сделке. Но всё, что он перечислял, стратегическое мышление, последствия, доверенный пост, било прямо в её суть. Он говорил о том, что я, защищаясь от Виктора, подставила наше общее дело. И делал это так, что любой придворный услышал бы лишь выговор зарвавшемуся охраннику.
И в этом была его, аррионовская, месть. Безупречно вежливая, абсолютно законная, но от этого не менее чувствительная. Он показывал мне, что я, победив в битве с Виктором, проиграла в войне с ним, войне за контроль, за право решать, когда и как наносить удар.
«Отличный ход, царь, – пронеслось у меня в голове, пока я стояла под тяжестью его взгляда. – Ты взял мой фарс и превратил его в урок по управлению. Но ты забыл одну простую вещь: я не твоя придворная крыса, которую можно прижать к стенке протоколом. Я – встречный удар. Тот самый, что прилетает, когда ты уже уверен в своей победе. И у встречных ударов свои правила. Первое: напал – получи в ответ. Второе: если решил проучить, будь готов, что тебе выбьют все зубы. Вместе с короной. И, возможно, с чувством собственного достоинства».
– Завтра бал. Послы. Имперский престиж. И я не могу позволить, чтобы личная непредсказуемость кого-либо из моей свиты ставила это под удар. – он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались ярость, усталость и... немой вопрос, адресованный только мне:
«Ты теперь поняла, в какую игру мы играем? Или мне нужно тебе это на карте, утыканной значками, тоже разжевать?»
Я выдержала его взгляд. Кивнула. Один раз. Чётко.
– Виновата, – сказала я громко, для всех. – Допустила нарушение субординации и отвлекла совет от важных дел. Впредь буду действовать строго в рамках установленных процедур.
Для совета это звучало как смиренное признание вины. Для него – как клятва, что я поняла его скрытый упрёк о тайной сделке. Что следующий такой «доклад» может её похоронить.
А для меня это был чистый, выверенный блеф. Искусство «сделать хорошую мину при плохой игре». Сейчас он должен поверить, что его урок усвоен. Что он сломал мою дерзость своим ледяным величием. Это даст мне время. И пространство для манёвра.
Уголок его рта дрогнул. Кажется, он мне поверил. Или, по крайней мере, решил сделать вид.
– Хорошо, – отрезал он. – Инцидент исчерпан. А теперь... – его голос снова стал опасным, но теперь уже по совершенно очевидной, бытовой причине, – Снимите этот бред. Пока я не велел вынести его на свалку вместе с вашей репутацией.
В зале ахнули. Виктор сделал движение, будто хотел что-то сказать, но слова застряли.
А я... я посмотрела на Арриона. Прямо в глаза. И медленно, очень медленно и чётко, подняла одну бровь.
«Серьёзно? – прозвучало у меня в голове таким ледяным, ясным эхом, будто я произнесла это вслух. —Ты решил устроить публичную казнь? Прямо здесь? МНЕ? Ты хочешь, чтобы я, разделась перед твоим советиком, провинившаяся школьница? »
В ушах зазвенело. Не от страха, от адреналина, резко сменившего полярность с ярости на ледяную, хищную ясность. Он только что сам вручил мне оружие. Сам. Своим собственным приказом. «Сними этот бред». Идиот. Невиданный, величественный, самоуверенный идиот.
Не на ту напал!
Сердце ударило один раз, гулко и чётко, как гонг перед раундом. И всё внутри меня мгновенно перестроилось. Мысль пришла не как идея. Как приговор.
«Хорошо, ваше величество. – мысленно прошипела я, не отводя взгляда. – Будет тебе казнь. Только вот плаху... сейчас подвинем. Прямо под твои драгоценные императорские ноги. И топор... возьму я. Посмотрим, чья шея окажется крепче».
– Как прикажете, – отчеканила я, и в моём голосе не дрогнуло ни одной струны.
Я не стала уходить в тень. Я осталась под перекрёстным взглядом императора и его придворных. Мои руки в негнущихся наручах потянулись к застёжкам нагрудника. Лира, стоявшая чуть поодаль в коридоре, в ужасе замотала головой, но я её игнорировала.
Первый ремень со щелчком расстегнулся. Звук был громким, как выстрел стартового пистолета. Второй. Каждое движение было медленным, театральным, абсолютно контролируемым. Я не смотрела на застёжки. Я смотрела на Арриона. «Смотри, царь. Смотри во все свои холодные глаза. Ты хотел зрелища? Сейчас ты его получишь. Но не того, на которое рассчитывал».
Нагрудник, этот «дверной щит позора», накренился и с грохотом рухнул к моим ногам, подняв облачко пыли.
Под ним не было дублета. Не было даже простой рубахи. Было только то самое банное полотенце, насквозь промокшее от пота и уже почти развернувшееся. Оно держалось на последней складке и чистой силе трения. Холодный воздух коридора обжёг кожу плеч, спины, и я почувствовала, как ткань окончательно сползает, обнажая линию ключиц, треугольник спины...
В зале воцарилась мёртвая тишина, которую нарушил только звук падающего металла. Лица советников выражали абсолютный, парализующий шок. Кто-то выронил свиток. Виктор стоял, будто его ударили обухом по голове, его высокомерие наконец развеялось, сменившись животным страхом, не перед моей наготой, а перед тем, что он натворил и что сейчас последует. Он понял. Понял, что его шутка обернулась динамитом, и фитиль уже догорает у него в штанах.
А я.., я не смотрела на них. Я смотрела на Арриона.
И увидела, как в его глазах в доли секунды сменилась вся вселенная. Триумф. Шок. Осознание. Чистейшая, неконтролируемая паника. Он хотел унизить Виктора и проучить меня, но он не ожидал такого каминг-аута.
Его расчётливый урок по управлению вышел из-под контроля и превратился в личный, огненный позор. И всё из-за одной маленькой детали, которую он, в своем императорском высокомерии, упустил из виду: под этой дурацкой бронёй может оказаться что угодно. Даже его собственное поражение.
Рука инстинктивно дёрнулась вперёд, как будто он мог на расстоянии остановить законы физики. Его лицо, всегда под контролем, исказилось.
– НЕТ! – заорал он так, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Голос сорвался, полный не императорской ярости, а личной, отчаянной команды. – ОДЕНЬ ОБРАТНО! СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ! ЧТОБЫ НИ ОДИН ГЛАЗ...!
Он не договорил. Он рванулся вперёд, но не ко мне, он встал между мной и дверью в зал, заслонив меня от десятков глаз своим телом, широко раскинув плащ, как ширму. Его спина была напряжена до предела. И это было прекрасно. Это была лучшая награда.
Он, ледяной император, вскочил как ошпаренный, чтобы прикрыть меня. Не свою репутацию. Меня. Значит, я попала точно в цель. Его контроль дал трещину, и сквозь неё показалось то самое, непозволительное, что он так старательно прятал. Забота. Страх за меня. И это было дороже любой победы над Виктором.
– ВСЕМ – НЕМЕДЛЕННО ПОВЕРНУТЬСЯ! – прогремел Аррион в сторону зала, и это был уже голос полководца на поле боя, не терпящий ослушания. – КТО ОБЕРНЁТСЯ – ЛИШИТСЯ ГЛАЗ! ЛИРА, ЧЕРТА С ДВА, ПОМОГАЙ!
Лира, трясясь, бросилась поднимать нагрудник. Я, не двигаясь с места и глядя прямо в его спину, сказала спокойно, нарочито громко, чтобы слышали в зале:
– Но, Ваше Величество, вы же сами приказали снять «пакость» при всех. Для наглядности. Разве не в этом была цель? Продемонстрировать полную несостоятельность выданного обмундирования? Я, как ответственный специалист, лишь следую приказу до конца. Как вы и учили. Беспрекословно.
Его плечи вздрогнули. Он обернулся. Его лицо было в сантиметре от моего. В глазах бушевала адская смесь из бешенства, паники и какого-то дикого, невозможного восхищения этой беспрецедентной наглостью. Он понял всё. Понял, что я его переиграла. Что его попытка поставить меня на место обернулась тем, что он сам оказался в дурацком положении защитника той, кого только что отчитывал. И что теперь весь совет видел, как его холодная маска треснула.
