Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"
Автор книги: Алиша Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)
Глава 6: Первая зацепка
Вечер тянулся бесконечно долго.
Лекарь, неодобрительно бормоча что‑то о «грубой силе, не подобающей даме», всё же обработал моё плечо: нанёс прохладную, дурно пахнущую мазь и туго перетянул бинтом.
Потом была ванна – долгая, почти обжигающе горячая. Я погружалась в воду, пытаясь смыть с кожи липкий след страха, запах соуса и привкус дворцовых интриг. Пар клубился под сводами, а в голове снова и снова прокручивалась одна и та же картина: стол, бокал, прыжок…, лицо императора, Виктор.
Я выбралась из воды, когда за окном уже давно погасли последние отблески заката, а по коридорам поползли сизые, бесплотные сумерки.
Лира, тихая и всё ещё слегка испуганная, принесла ужин: что-то лёгкое. Но я едва притронулась к еде. . Усталость навалилась тяжёлой, свинцовой волной, смешав в себе адреналиновое похмелье и странную, выматывающую опустошённость.
Потушив свечи, я наконец натянула то самое короткое, откровенное ночное одеяние, присланное мадам Орлеттой. Теперь уже без стыда, лишь с отчаянным желанием забыться в глубоком, чёрном сне, где не будет ни отравленных вин, ни ледяных взглядов командира стражи. Синяк на плече под тонкой тканью обещал быть по-настоящему роскошным.
Я уже легла, уткнулась лицом в прохладную шелковую наволочку и потянулась рукой к краю одеяла, чтобы накрыться.
И в этот миг – свет.
Тонкая, едва уловимая полоска жёлтого света под тяжёлой дверью в кабинет. Он не спал. В такой час.
Первая мысль (профессиональная, как телохранитель): «После покушения. Он один. Если Зарек шлёт агентов-призраков, они могут прийти сейчас. Он уязвим».
Моя рука отпустила одеяло. Я села на кровати.
Вторая мысль (личная, яркая вспышка): Его лицо в саду – не императорское, не надменное. Другое. Когда он смеялся, валяясь на траве, или сосредоточенно повторял стойку, а потом смотрел на меня так, что воздух трещал от напряжения.
Настоящее. Живое. А сейчас... сейчас за той дверью тот же человек, но, наверное, снова в железной маске. Тот, кто днём в кабинете говорил о предателях с усталой, холодной пустотой во взгляде. Мне вдруг дико захотелось узнать – какое у него лицо сейчас. Узнать и, может быть... увидеть то, первое, снова.
Третья мысль (практическая, как союзника): Виктор.Этот взгляд, его реакция. Мальчик-слуга, кричащий ему... Подозрение тяжёлое, неоформленное, но реальное расползлось под рёбра. Это нельзя отложить до утра. Это нужно обсудить. Только с ним. Потому что если я ошибаюсь, это останется между нами. А если нет… то нам обоим пора знать.
Это был не один довод. Это был клубок: долг, странная тревога за него и жгучая необходимость проверить догадку. И поверх всего – тяга....
Я встала. Босые ноги коснулись холодного пола.
«Иди спать, дура, – прошипела я сама себе. – Завтра разберёшься».
«А завтра, – парировал внутренний голос, – может быть поздно. Для него. Или для тебя».
Я сделала шаг к двери. Один, потом второй, не позволяя себе задуматься. Если начну размышлять, тут же передумаю.
Рука легла на резную поверхность, и я толкнула дверь. Она подалась бесшумно, как и всё в этом дворце, созданном для осторожных шагов и тайных встреч.
Мой визит был таким же – тихим, необъявленным, балансирующим на грани дозволенного. Но сегодня все границы словно растворились в хаосе минувшего дня: в осколках разбитой посуды, в пятнах соуса на скатерти, в том безумном прыжке и схватке с командиром стражи.
Кабинет тонул в приглушённом сумраке. Единственным источником света служила лампа на массивном столе. Её дрожащий огонёк рождал на стенах причудливые тени, танцующие среди развёрнутых карт.
За столом сидел Аррион. Но не тот величественный император, что появлялся в саду или столовой. Мундир исчез, оставив после себя лишь простую белую рубашку. Несколько верхних пуговиц были расстёгнуты, приоткрывая ключицы и линию груди; рукава небрежно закатаны до локтей.
Он откинулся в кресле, словно тяжесть дня пригвоздила его к сиденью. Одна рука покоилась рядом с почти нетронутым бокалом вина, другая медленно скользила по вискам, будто пытаясь стереть невидимую боль. Его обычно безупречная причёска была взъерошена, видно, что он не раз запускал в волосы пальцы. В тусклом свете профиль казался измученным, почти беззащитным.
Это была не поза владыки. Это была поза человека, загнанного в тупик, не знающего, куда сделать следующий шаг.
Он не заметил моего появления. Я замерла на пороге, оставаясь в тени, чувствуя себя незваной гостьей при созерцании чего‑то глубокого, личного.
И вдруг он поднял голову. Взгляд, рассеянный и туманный от тяжких раздумий, медленно сфокусировался на мне, на фигуре в дверном проёме, окутанной тонким шёлком, с распущенными волосами и, вероятно, с таким же потерянным выражением лица.
В его реакции не было ни удивления, ни раздражения. Только взгляд – тяжёлый, изнурённый. Он скользнул по моим босым ступням, очертил контуры бёдер под шёлковой тканью, задержался на складках у груди, поднялся выше, к лицу, к синяку на плече, уже проступающему лиловым пятном.
В его глазах не читалось ни насмешки, ни вожделения. Лишь бездонная усталость. И ещё, нечто неуловимое, но пронзительное: признание. Признание того, что я вижу его таким, лишённым короны и ледяных барьеров, уязвимым, почти сломленным.
– Не спится? – его голос прозвучал тихо, чуть хрипловато, будто долго молчал.
– Свет мешал, – невольно соврала я, переступая порог.
Воздух в кабинете был густо насыщен ароматами: старое дерево, пожелтевший пергамент и едва уловимый, но явственный запах его кожи.
– А ты? – спросила я, стараясь удержать голос ровным.
– Думал, – он откинулся в кресле, взгляд снова уплыл куда‑то за пределы бокала. – Думал о том, как всё идеально проваливается. Тот мальчишка… Официант.
Сердце сжалось – тонкая ниточка надежды.
– И? Что с ним? – выдохнула я.
– Пустота, – отрезал Аррион, и в его голосе впервые зазвучало не бешенство, а леденящее спокойствие отчаяния. – Лучшие менталисты Империи называют это «выжженным полем». Он помнит страх. Только страх. Кто шептал, что обещал, зачем – пепел. Зарек убирает свои игрушки с поля, не оставляя отпечатков пальцев.
Я шагнула ближе, оперлась ладонями о прохладную поверхность стола. В голове крутилась одна картинка: взгляд Виктора на мальчика. Не ярость. Расчет.
– А то, что он кричал…, – начала я осторожно. – Это же на кого‑то работало. Не в пустоту. Он бежал к кому‑то конкретному.
Аррион медленно перевёл на меня взгляд. Усталость в его глазах отступила, сменившись тяжёлым, аналитическим вниманием.
– Он бежал от паники, – произнёс Аррион ровно. – К старшему по званию. К символу порядка. Это естественно. Виктор был ближайшим авторитетом в той комнате.
– Ближайшим…, – я повторила, давая слову повиснуть в воздухе. – Или единственным, кто мог… понять?
Наступила тишина. Аррион не шелохнулся, но в его позе что-то изменилось – будто лёд под ним стал тоньше.
– Что ты хочешь сказать, Юлия? – спросил он очень тихо.
Не «кошечка». Не «загадка». Юлия. Это было серьёзно.
– Я хочу сказать, что твой командор сегодня смотрел на этого мальчика не как на провалившегося убийцу. А как на… провалившийся щит. Как на что‑то, что вот-вот упадёт и разобьётся, обнажив то, что должно быть скрыто. И он ударил его не чтобы наказать. А чтобы заткнуть рот.
Я выдохнула. Сказала. Груз подозрений, копившийся с утра, наконец сдвинулся с места.
Аррион поднялся. Не резко. Медленно, будто поднимая на плечи невидимую, неподъёмную тяжесть.
– Ты предлагаешь мне заподозрить в измене человека, который множество раз спасал мне жизнь, – произнёс он без интонации. – На основании взгляда. И жеста испуганного мальчика, который уже ничего не помнит.
Это был не вопрос. Это был приговор моей догадке. Но в его глазах не было гнева. Только лёд – ровный, гладкий, непроницаемый, за которым что-то невыносимо сдвинулось.
– Я предлагаю, – сказала я, глядя ему прямо в глаза, – Что щит, который ты считал самым прочным, мог дать трещину. И если это так, то тебе нужно это узнать первым. А он… – я кивнула в сторону, где в воображении стояла Башня Молчания, – Он всё ещё может что‑то знать. Только мы спрашиваем его не о том.
Аррион молчал, казалось, вечность. Потом его взгляд упал на моё плечо, на синяк под тонким шёлком.
– Хорошо, – наконец сказал он, – Пойдём. Спросим по‑твоему. Но, Юлия… – он сделал шаг ко мне, и его голос опустился до опасного шёпота, – Если ты ошибаешься, ты ставишь под удар не только себя. Ты вбиваешь клин между мной и позвоночником моей империи. Ты уверена, что готова держать удар, если этот клин выбьют обратно?
– Я всегда готова к удару, – парировала я, не отводя взгляда. – А вот готова ли твоя империя к предателю в своей спине, это вопрос к тебе....
Напряжённая тишина опустилась между нами, густая и тягучая, словно расплавленная смола. Мне показалось, что вот‑вот он развернётся и уйдёт, оставив меня наедине с моими опасными догадками. Но...
Вместо этого он шагнул ко мне. Ещё один шаг. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по моей фигуре и замер на левом плече, там, где тонкий шелк ночнушки уже не мог скрыть смутный, начинавший синеть отпечаток. Отпечаток грубых пальцев Виктора.
Аррион поднял руку. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь замерли в воздухе в сантиметре от моего плеча, будто опасались причинить боль. Затем всё же коснулись. Легко, почти невесомо, точно над тем местом, где пульсировала острая боль. Касание было настолько осторожным, что я ощутила не давление, а лишь прохладное прикосновение его кожи.
– Болит? – спросил он глухо, не глядя мне в глаза.
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что на миг я лишилась дара речи.
– Да, – наконец выдохнула я. – Чертовски болит. Как будто Виктор вложил в захват весь свой идиотизм.
Уголок его губ дрогнул, но настоящей улыбки не получилось. Его пальцы по‑прежнему лежали на моём плече, недвижимые, словно изучали карту боли через тонкий барьер ткани.
А потом случилось нечто странное.
От точки, где его пальцы касались кожи, разошлась волна. Не просто прохлада, истинный, глубокий холод, чистый и сухой, как горный воздух в январскую ночь. Он не обжигал, а мягко просачивался сквозь ткань, кожу, мышцы, добирался до самой кости, где гнездилась раскалённая боль. И гасил её.
Не полностью, но так, словно кто‑то вылил на тлеющие угли ведро ледяной воды. Острая боль сменилась глухим онемением, а затем притуплённым, терпимым нытьём. Я невольно вздохнула, это был вздох облегчения, вырвавшийся помимо моей воли.
Аррион внимательно наблюдал за моим лицом. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение, но скорее на сосредоточенность. Он не отводил взгляда от моего плеча, будто видел сквозь ткань и кожу, как его магия работает в глубине, сжимая, уплотняя, охлаждая разгорячённые кровоподтёки.
– Лёд, – тихо пояснил он, словно читая мои мысли. Его пальцы слегка сдвинулись, и холодная волна покатилась дальше, охватывая весь контур будущего синяка. – Не лечит. Но притупляет сигналы, которые боль шлёт в мозг. Чтобы… голова была свободна для мыслей поважнее.
Холод сделал своё дело и отступил. Его пальцы всё ещё лежали на моём плече, но теперь они ощущались лишь как тёплая тяжесть на онемевшей коже.
– Спасибо, – выдохнула я, чувствуя неловкость. Я не могла точно сказать, за что именно благодарю: за магию, за неожиданную заботу или за то, что он увидел мою боль и решил её убрать, даже не спрашивая.
Он кивнул, коротко и деловито, словно только что выполнил рутинную задачу. Но руку не убрал.
Его пальцы, вместо того чтобы отстраниться, медленно, словно погружённые в раздумье, скользнули вниз. По обнажённому предплечью, там, где тонкая кожа, лишённая всякой защиты, кроме ночной прохлады, тут же отвечала россыпью мурашек на каждое прикосновение.
Он ощущал всё: трепетный рисунок мускулов, едва заметные прожилки, плавный изгиб к сгибу локтя, и там, в самой впадинке, пульс, который выбивал нестройную дробь, предательски обнажая внутреннее волнение вопреки всем усилиям сохранить самообладание.
А потом – обратный путь, столь же неторопливый, извилистый, будто его пальцы выводили на моей коже тайные, невидимые глазу письмена, оставляя за собой след, ощутимый лишь сердцем.
В тот миг лёд в его взгляде растаял, обнажив то, что пряталось глубже: не просто понимание, а живой, почти хищный интерес. Он словно изучал мою реакцию, ту самую, которую сам же и пробудил во мне.
– Видишь, – прошептал Аррион, и голос его опустился до интимного полушёпота, предназначенного лишь для моих ушей, – Даже лёд может оставить после себя… любопытные следы. На коже.
Его пальцы завершили свой неспешный путь, вернувшись к исходной точке у моего плеча. Но теперь они лежали иначе – уже не осторожно, а с ощутимым, властным весом. Весом обладания.
Я замерла, пытаясь уловить каждое ощущение: тепло его руки, лёгкое давление пальцев, едва заметное покалывание от осознания того, что происходит. Время словно растянулось, превратившись в тягучую, насыщенную паузу, где существовали только мы двое – и это невысказанное, но отчётливо ощутимое притяжение между нами.
И в этой пульсирующей тишине его голос прозвучал так, будто лишь озвучил то, что уже висело в воздухе между его пальцами и моей кожей.
– Какая же ты невыносимая, кошечка, – произнёс Аррион, и в его бархатном голосе вновь заиграли насмешливые искорки, словно крошечные молнии в приглушённом свете. – Сначала грозишь разобрать мой трон на сувениры. Потом вскакиваешь на стол, словно варварская богиня хаоса, ниспровергающая устои. А теперь… теперь ты заставляешь меня сомневаться в людях, которым я доверял десятилетиями. – Он ненадолго замолчал, и его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул от моего лица к плечу, затем обратно. – И при всём при этом умудряешься выглядеть так, будто только что покинула мою постель, а не вырвалась из водоворота дворцового переворота.
Кровь мгновенно прилила к щекам, обжигая кожу. Я отчаянно надеялась, что полумрак скроет этот предательский румянец.
– Это не постель, – ответила я, вскинув подбородок, стараясь сохранить невозмутимость. – Это стратегическое облачение. Специально для ночных вылазок.
– О, не сомневаюсь, – его усмешка стала ярче, живая, но всё такая же ядовитая, как редкий яд, от которого нет противоядия. – Стратегическое, отвлекающее и, должен признать, крайне эффективное. Но в нём недостаёт лишь одного элемента.
– Какого? – вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его удержать.
– Признания, – парировал он с лёгкостью, от которой у меня перехватило дыхание. Его взгляд вдруг стал пронзительным, будто проникал сквозь все мои барьеры. – Что самая большая угроза в этом дворце не Зарек, не его куклы и даже не возможные предатели. А ты. Потому что ты заставляешь меня тратить драгоценную магию на синяки, а мысли на переоценку всей моей жизни. И, что самое невыносимое, делаешь это с таким видом, будто для тебя это рядовой вторник.
– Что ж, – произнесла я нарочито медленно, – Если я главная угроза, может, стоит поторопиться с поиском портала в мой мир? Пока я не развалила твою империю к чёртовой матери. Я ведь только разминаюсь.
Шагнула вперёд, сокращая и без того ничтожную дистанцию до опасной грани.
– И ты даже не представляешь, что ждёт тебя в пятницу. Советую застраховаться. Или… перестать дразнить ту самую угрозу, что пока что по собственному желанию стоит между твоей спиной и всем этим миром острых ножей. А мой характер, знаешь ли, переменчив.
Его взгляд вспыхнул, не гневом, а тем холодным, хищным азартом, который я уже научилась распознавать. Аррион молча окинул меня взглядом, от кончиков пальцев до макушки, словно взвешивал риски и выгоды этого дерзкого вызова.
– Страховать себя от тебя, – наконец произнёс он, и в голосе вновь заплескалась бархатная усмешка, – Всё равно что пытаться уберечь дом от урагана, привязав к крыше бумажный зонтик. Бесполезно… но интересно. Интересно гадать, с какой стороны придёт следующий порыв.
Резким движением он развернулся, сдёрнул с вешалки длинный плащ и небрежно накинул его мне на плечи. Жест вышел порывистым, почти грубоватым, но тяжёлая ткань опустилась мягко, окутав меня теплом и знакомым запахом: дыма, старого пергамента и его, только его, неповторимого аромата.
Башня Молчания оказалась не мрачным подземельем, а чистой, холодной, абсолютно пустой камерой с одним маленьким окном под самым потолком. Мальчик, его звали Элиан, сидел на соломенной подстилке, обхватив колени. Он выглядел лет на восемнадцать, и его глаза были огромными от непрекращающегося страха. Когда вошли мы, он даже не вздрогнул, просто посмотрел пустым взглядом.
Аррион остался у двери, прислонившись к косяку, став тенью. Я присела на корточки перед Элианом, чтобы быть с ним на одном уровне.
Он не отреагировал. Дышал неглубоко, поверхностно.
– Элиан, – сказала я очень тихо, почти как в детстве, когда утешала младших на улицах. – Меня зовут Юлия. Ты слышишь меня?
Его веки дрогнули. Взгляд медленно пополз от моих коленей к рукам, сжатым на моих собственных коленях. Потом выше, к лицу. Остановился где-то на уровне моего подбородка. Это уже было что-то.
– Ты в безопасности. Тебя больше не будут бить. Никто. Я даю тебе слово. И… – я чуть повысила голос, чтобы слова долетели до тени в дверном проёме, – ...Император дал слово. С тобой теперь будем говорить только мы. Больше никто.
Мальчик кивнул. Микроскопическое движение. Но это был ответ. Его пальцы на коленях чуть разжались.
– Я хочу понять, что случилось там, в зале. Ты очень испугался. Я видела, – я сделала паузу, давая словам осесть. – Ты побежал. Инстинктивно, да? Просто к тому, кто казался безопаснее? Кто казался… защитой?
Элиан снова кивнул, на этот раз чуть увереннее. Губы его шевельнулись.
– Командор… ,– прошептал он.
Сердце ёкнуло. Он сам произнес...., почти имя. Теперь можно идти дальше.
– Да, командор Виктор, – мягко подтвердила я. – Ты подбежал к нему. Почему именно к нему, Элиан? Ты думал, он поймёт? Что он… поможет?
Мальчик медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах мелькнула искра узнавания? Нет, просто смущение и остатки того дикого ужаса.
– Я… я испугался. Все кричали. Он… командор. Он главный. Я думал… он защитит от… от голоса.
– А голос что тебе обещал? Про «после»? Про «помощь»?
Элиан зажмурился, будто от боли.
– Не помню… Только что будет хорошо. После. Всем, кто чист. А те, кто нечист… их не будет. А я… я буду служить. И мне помогут. Больше не будут бить.
Он говорил обрывками, путаясь. Ничего конкретного. Ни имени, ни лица. Только смутные посулы и детский страх перед побоями. Аррион был прав? Сердце сжалось от бессилия. Но я заметила, его правая рука лежала на колене, и пальцы слегка подрагивали, как будто вырисовывали в воздухе какой-то знак.
– Элиан, – я осторожно коснулась его запястья. – Ты сейчас сделал движение. Рукой. К лицу. Помнишь, зачем?
Его пальцы резко сжались. Потом указательный палец самопроизвольно, с каким-то жутковатым изяществом, провёл черту от левого виска вниз, к самому углу рта. Чётко. Без колебаний. Как будто кто-то невидимый водил его рукой.
– Так… так надо, – прошептал он. – Чтобы голос… утих. Чтобы не болело тут,– он ткнул пальцем в висок. – Все так делали. Те, кто слышал. Посвящённые.
За моей спиной воцарилась такая тишина, что стал слышен скрежет пылинок под сапогом, когда Аррион оттолкнулся от стены. Тень, в которой он стоял, сгустилась и стала чётче. Слово «Посвящённые» висело в ледяном воздухе камеры, как струна, готовая лопнуть.
– Кто эти Посвящённые, Элиан? Где ты их видел?
– Нигде… и везде, – мальчик закачался. – Голос… приводил. В комнату.
– Какую комнату? Описать можешь?
Он уставился в стену, его взгляд стал стеклянным, сфокусированным на чём-то внутри собственного черепа.
– Там… шторы. Не просто зелёные, а густые, как в ельнике ночью. И они… шевелились, когда сквозняка не было. И гудит… гудит в трубе, свистит. И портрет… женщины. На портрете. Она смотрела прямо на меня, а серьга в её ухе, маленькая птичка из тёмного металла, казалось, вот-вот взлетит. И она…, – он вдруг затрясся, – Она улыбалась мне. Когда я боялся.
– В этом дворце нет комнат с зелёными шторами, – тихо, но чётко прозвучал голос Арриона из темноты. – И портрета такой женщины – тоже.
– Но я видел! – взвизгнул Элиан, и в его голосе впервые прорвалась истерика. – Я видел! Она улыбалась! И окна… окна не открывались, но ветер был!
Я обернулась к Арриону. Его лицо в полумраке было каменным, но в глазах полыхали холодные огоньки того же самого вывода, что созревал и у меня.
Не было никакой комнаты. Не могло быть. Это была иллюзия, намеренно созданная в его сознании. Магия.
Имя «Зарек» повисло в моём сознании ледяной глыбой, единственное, что объясняло подобное изощрённое безумие.
– Ладно, ладно, – я понизила голос, пытаясь вернуть его. – А человека помнишь? Того, кто с тобой говорил?
Элиан схватился за голову.
– Не видел лица! Только… руку. Она положила мне на плечо склянку… такая холодная. Даже через ткань. И… перстень.
– Какой перстень?
– С тёмным камнем… и царапиной. Как молния. Или… как змея проползла. – он замолчал, его брови поползли вместе, от боли. – Нет… камень другой был… красноватый. Или чёрный… Я не помню! Он менялся! Всё плывёт, всё обман!
Он забился в истерике, рыдал, стуча кулаками по вискам, словно пытался выбить оттуда невыносимый шум.
Я действовала быстро, но без резкости. Нельзя было отвечать паникой на панику. Обхватила его за плечи, не давая ударить себя снова. Он рванул, пытаясь вырваться, но я его удержала, создавая неподвижную точку опоры в его хаотичном мире.
– Тише, тише, всё кончено, – мой голос прозвучал низко и ровно, – Дыши. Со мной. Видишь? Всё хорошо.
Я повторяла это монотонно, ритмично, опустившись рядом на колени и слегка покачиваясь, задавая медленный, укачивающий ритм его судорожным вздохам.
– Никто не тронет. Слышишь? Никто. Я здесь. Всё позади.
Постепенно дикие рыдания стали мельче, перешли в прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. Только тогда я ослабила хватку, обняв его за вздрагивающие плечи.
– Вот и хорошо. Молодец. Всё, отпускай.
Он обмяк, как подкошенный, и рухнул мне на плечо, весь вес его отчаяния пришёлся на больную, разгорячённую мышцу. Синяк под тонкой тканью плаща вспыхнул ослепительной, ядовитой болью. Я даже дыхание задержала на секунду, но не отстранилась. Не дрогнула. Просто приняла этот вес.
– Ничего, – прошептала я, уже скорее себе, чувствуя, как волна тошноты от боли накатывает и отступает. – Всё уже позади. Держись. Я здесь.
Я держала его, пока рыдания не сменились глухими, пустыми всхлипами, а потом и вовсе утихли, растворившись в тяжёлой, беззвучной дрожи. Он обмяк, уткнувшись лбом мне в плечо, безвольный и опустошённый. Синяк горел огнём, но я не шевелилась, чувствуя, как холод каменного пола медленно впитывается в колени.
– Пойдем, он ничего не даст, – наконец произнёс Аррион. Его голос прозвучал как отголосок моего собственного вывода. – Зарек выжег всё полезное. Оставил только страх, лозунги и красивые картинки, которые нельзя проверить. Зелёные шторы. Улыбающийся портрет. Перстень, который меняется. Это не улики. Это мираж.
Лишь когда дыхание мальчика под моей щекой наконец выровнялось, став глубоким и размеренным, я осторожно высвободилась, бережно поддерживая его голову. Ладонь скользнула по спутанным волосам, нежно смахнув влажную прядь со лба.
Затем расстегнула свой плащ, тот самый, что пахнул дымом и Аррионом, и бережно накинула на его сгорбленные, вздрагивающие плечи. Он даже не шелохнулся, погрузившись в тяжёлое, беспамятство-подобное забытье.
Тепло тут же ушло от меня, и по спине пробежал ледяной озноб.
– Но кое-что мы получили, – тихо сказала я, глядя на неподвижную фигуру, – Мы получили «Посвящённых». И жест. И знаем, как он работает, обещаниями рая для «чистых» и стиранием памяти красивыми бреднями.
– Мы получили призрак, – поправил Аррион,– Который умнее, чем мы думали. Он не оставляет следов. Только шепот в головах у мальчишек. И знак, который могут повторять десятки людей, даже не понимая зачем.
Он оттолкнулся от стены, и его сапоги глухо стукнули по плитам, нарушая зыбкую тишину, установившуюся после истерики.
– Идём, ты вся продрогла, – произнёс Аррион, приблизившись сзади; тёплая ладонь легла на мою лопатку, мягко подталкивая к двери.
Я не стала сопротивляться. Дверь камеры захлопнулась за нами с глухим, необратимым стуком. Мы шагнули в коридор, длинный, промозглый туннель, где редкие факелы бросали дрожащие отблески на сырой камень.
Первые минуты прошли в молчании. Только эхо наших шагов. Его, размеренных и неумолимых, моих, сбивчивых и неровных, гуляло под сводами. Каждый был погружён в свои мысли. В его прямой спине, в отстраненности читалась холодная, методичная ярость. А во мне, липкий осадок чужого страха, беспомощность и колючее подозрение, которое постепенно обрастало плотью, превращаясь в уверенность.
– Теперь понимаешь? – неожиданно произнёс Аррион. —Мы воюем не с людьми. Мы воюем с идеей. А её нельзя убить кулаком...
Я ускорила шаг, поравнявшись с ним.
– Зато можно придушить того, кто её нашептывает, – бросила я резко, и слова, обжигающие, вырвались наружу, согревая изнутри. – Или выбить зубы...
Он наконец повернул ко мне голову. В его глазах, отражающих прыгающие огоньки факелов, мелькнула молниеносная, почти нечитаемая вспышка.
– Начинаешь думать как я. Это пугает. Или обнадёживает. Ещё не решил.
Резким движением он распахнул тяжёлую дверь, не в мои покои, а в свой кабинет.
В помещении стоял густой, тёплый воздух, насыщенный привычными ароматами: тонким воском, ветхой бумагой и дымным шлейфом из камина.
Аррион неспешно подошёл к столу, взял с подноса фарфоровый чайник и наполнил две чашки тёмной, дымящейся жидкостью. Пар стелился над гладкой поверхностью, закручиваясь в колечки. Он поставил чайник, и тишину нарушил его голос:
– Замёрзла? – он подтолкнул одну чашку к краю стола, но сам не присел, оставаясь стоять. Его пальцы обхватили другую чашку, поднесли её к губам. Он пил, глядя на меня поверх фарфора.
Я не сдвинулась с порога. Застыла посреди комнаты, всё ещё ощущая на плечах призрачный груз чужого отчаяния. Сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
– И что теперь? Он будет сидеть там вечно?
– Пока не решится его судьба, – ответил Аррион бесстрастно, отставляя чашку. Звон фарфора о дерево прозвучал чётко, как удар гонга. – Он – орудие покушения на императора. По закону – смерть. Даже если он кукла.
– Нельзя! – я сделала шаг вперёд, и голос сорвался, стал громче, чем хотелось. – Аррион, нельзя. Он жертва. Его нужно не казнить, а лечить. Или просто отпустить под присмотр!
Он не отвёл взгляда. Не пошевелился. Только губы его слегка сжались, будто он пробовал на вкус мои слова и находил их горькими.
– И показать всему двору, что покушение на мою жизнь сходит с рук? Что можно отделаться, сославшись на «голос в голове»? Это не просто мальчик, Юлия. Это символ. А символы либо ломают, либо прячут.
– Значит, спрячь! – я подошла ближе, к самому краю стола, за которым он стоял, как за баррикадой. – Отправь его в глухую деревню, под вымышленным именем! Дай шанс!
Тишина в кабинете сгустилась до почти осязаемой плотности. Лишь потрескивание углей в камине и наше дыхание нарушали её.
Аррион медленно опустил взгляд на свою чашку, затем вновь поднял его на меня. Его глаза скользнули по моему лицу: по плотно сжатым губам, по глазам, в которых всё ещё пылал тот самый неукротимый огонь, что и в столовой, по дрожащим рукам Сведённым перед собой.
И в его взгляде что‑то дрогнуло. Он отвёл глаза, сделал ещё один глоток чая, словно пытаясь смыть с языка привкус этого разговора.
– Я уже говорил, что ты сводишь меня с ума? – произнёс он тише, и в голосе не осталось привычной язвительности, лишь глубокая, почти осязаемая усталость. Такая же, как моя. – Ты врываешься в мой кабинет среди ночи, почти не одетая, тащишь меня в тюрьму, требуешь невозможного… И после всего этого я не хочу тебя придушить. Хочу…
Он резко оборвал фразу, словно отсекая собственные мысли на корню. Медленно обошёл стол, каждый шаг гулко отдавался в напряжённой тишине. Приблизился настолько, что я почувствовала тепло его тела, уловила запах: дым, кожа, едва заметная нотка пота после долгого дня.
Он молчал. Его взгляд, тяжёлый, пристальный, будто прощупывающий каждую черту, медленно скользил по моему лицу, по плечам, по рукам, всё ещё слегка дрожащим от пережитого.
Потом его рука поднялась. Неторопливо, почти нерешительно. Кончики пальцев коснулись пряди моих волос, упавшей на плечо. Он взял её, пропустил между большим и указательным пальцами, словно пытался уловить суть через прикосновение, запомнить текстуру, вес, меня....
Затем пальцы скользнули ниже, всего на несколько дюймов, к тонкой шёлковой завязке на вырезе ночнушки. Лёгкое, едва ощутимое движение подушечки пальца...., он лишь сдвинул узел, не развязывая. Но этот мимолетный контакт обжёг кожу сильнее, чем любое откровенное прикосновение.
– Ладно, – наконец произнёс Аррион, и слово повисло между нами, словно тонкая грань между «нет» и «да», между приказом и уступкой. Голос обрёл ту самую бархатную, опасную твёрдость, но в глубине его глаз ещё мерцала искра от только что сделанного открытия, от невысказанного признания. – Он будет отправлен. Завтра. В самую глухую деревню, какую смогут найти. Под новым именем.
Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый, предупреждающий, впился в меня:
– Но если оттуда дойдёт хоть один лишний шёпот…
– Он ничего не помнит, – тихо, но твёрдо перебила я. – Ты сам сказал. «Выжженное поле».
Уголок его губ дрогнул. Это не была улыбка, скорее оскал, молчаливое признание поражения в этом споре.
– Тогда, возможно, ему повезло больше, чем нам, – процедил Аррион, и в голосе зазвучала знакомая, хищная усмешка. Он всё ещё держал в пальцах шёлковую завязку, слегка потянув за неё, прежде чем отпустить. – Иди спать. Ты получила своё. А мне… – он отступил на шаг, и его взгляд скользнул по разгромленному столу, – .... Нужно придумать, как объявить двору, что я помиловал своего потенциального убийцу по настоянию телохранительницы в ночной сорочке. Это, несомненно, будет мой самый креативный указ за последнее десятилетие.
Он повернулся к столу спиной, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Плечи его были напряжены, будто под тяжестью невидимой короны. И тут же, не оборачиваясь, император бросил через плечо, тихо и отчётливо:
– Кажется, сегодня ты выиграла, кошечка....
Его слова прозвучали как приговор, вынесенный с высоты трона. Весомо. Неотвратимо. Без права на апелляцию. Я развернулась и направилась к двери. Шаги гулко отдавались в тишине, словно я покидала поле боя, где не осталось ни победителей, ни побеждённых, лишь пепел нерешённого конфликта.
