Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

– Заткнись, – прошипел он так, что слышала только я. – И оденься. Или я закутаю тебя в этот плащ и протащу через весь замок, как мешок с картошкой. Это не приказ. Это ультиматум.

За его спиной стояла гробовая тишина. Никто не смел дышать. Виктор, наверное, молился всем богам, чтобы земля разверзлась. Я же позволила губам растянуться в медленной, непослушной улыбке. И ответила ему тем же шёпотом, горячим и тихим, как обещание:

– Угроза, милый? Нееет..., это не угроза. Это капитуляция. Ты уже проиграл этот раунд. И мы оба это знаем.

Медленно, не сводя с него глаз, взяла из дрожащих рук Лиры нагрудник. Не стала его надевать. Просто прикрылась им, как щитом. Этого было достаточно. Победа должна быть элегантной. Не нужно добивать поверженного противника. Особенно если этот противник, твой главный союзник, и завтра тебе предстоит прикрывая его спину от настоящих угроз.

– Цель инспекции достигнута, – громко объявила я, обращаясь уже к залу поверх его плеча. – Обмундирование признано не просто негодным, но и создающим чрезвычайные ситуации, нарушающие устав и… нормы приличия. Отчёт будет на вашем столе, Ваше Величество. С подробными иллюстрациями.

И, не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла прочь по коридору, неся нагрудник перед собой, как трофей, с гордо поднятой головой, чувствуя на спине его взгляд, горячий, колючий, будто два ледяных шипа, впившихся между лопаток.

Коридор, к счастью, был почти пуст, но не тих. Из-за полуприкрытых дверей доносилось сдавленное хихиканье, шорох быстро отдергиваемых занавесок, приглушенный шепот, похожий на шипение перегретого чайника.

Новость, видимо, уже разнеслась, и все разбежались, как тараканы от света, но глаза остались, щелочки в дверях, блеск в темноте, давящий, незримый интерес. Воздух был густ от непроговоренных вопросов.

Только Лира семенила сзади, пытаясь накинуть мне на плечи хоть что-то, то ли платок, то ли своё собственное испуганное «ой».

– Госпожа, вы... вы... – она захлёбывалась, спотыкаясь о собственный язык, – Вас же... все видели...

– Видели? – я не обернулась, но голос прозвучал чётко, разрезая трепетную тишину коридора. – Отлично. Значит, цель достигнута. Инспекция должна быть публичной, иначе какой в ней прок? – я наконец остановилась перед тяжелой дубовой дверью своих покоев. – Я провела показательную инспекцию. И теперь пойду напишу исчерпывающий отчёт. Рекомендую тебе тоже составить. На тему «Как не падать в обморок, когда твоя госпожа решает устроить перформанс в духе «Скандал в благородном семействе» с элементами стриптиза». Пригодится. Особенно в этом цирке.

Двери моих покоев захлопнулись с таким облегчённым, глухим стуком, будто и они выдохнули, наконец отгородив меня от этого безумного мира. Я прислонила нагрудник к стене. Он, дурацкий и позорный, со скрипом съехал по камню и замер в неестественной позе, теперь выглядел почти по-домашнему, как нелепый, но дорогой сувенир. Как трофей, добытый в самой безумной битве не на жизнь, а на… на что, чёрт возьми, мы там сражались? На право быть идиотом в более дорогом костюме?

В углу всё так же мерно качалась груша. Её тяжёлая, кожаная тень плясала на стене в такт сквозняку, которого здесь вроде бы и не было. Молчаливое, кожаное напоминание о доме. И о том, кто его здесь повесил. Свет заходящего солнца, пробивавшийся сквозь высокое окно, золотил её бок, и на секунду она казалась не снарядом, а неким странным, священным идолом в храме абсурда.

Я скинула тапочки, почувствовав, как холодный камень приятно холодит разгоряченные ступни, подошла и положила ладонь на прохладную, упругую поверхность. Кожа отдавала запахом новой кожи, воска и… тишиной. Не здешней, гнетущей, а той, рабочей, наполненной стуком груш и скрипом канатов. Под пальцами она была живой, дышащей.

«Ну что, – мысленно сказала я миру вообще и себе в частности, чувствуя, как последние капли адреналина стекают по жилам, оставляя после себя приятную, сладковатую пустоту. – Сегодняшний раунд окончен. Гонг прозвучал. Счёт? По очкам – ничья. По нокаутам – у всех сотрясение мозга. Завтра – бал. Завтра – новая схватка. А пока...»

Вечером, когда первые звёзды, чужие и равнодушные, уже высыпали на бархат неба, в дверь постучали. На этот раз робко, по-лириному. Девушка вошла с подносом, и на её лице читалась смесь благоговейного ужаса и дикого любопытства.

– Госпожа, это… оттуда. – она многозначительно кивнула в сторону кабинета императора, ставя поднос. – Сказали, передать лично в руки и чтобы… чтобы вы съели, пока не остыло.

На подносе стояла не миска, а глубокая глиняная чаша, накрытая грубой лепёшкой вместо крышки. Из-под неё валил сногсшибательный пар, пахнущий копчёностями, дикими грибами и чем-то пряным, вроде можжевельника. Никаких «слёз луны». Это пахло лесом, дымом костра и… мужской кухней, если такая вообще существует. Рядом лежал увесистый кусок сыра и стоял кувшин с темно-рубиновым, почти чёрным соком, вишнёвым или ежевичным.

– И… это.... – почти шёпотом добавила Лира, сдувая с подноса невидимую пылинку, но её взгляд прилип к уголку, где из-под края лепёшки торчал уголок пергамента. – Мне велели ничего не трогать. Ни крошки, ни бумажки.

Она замерла в ожидании, но я лишь кивнула, усталостью давая понять, что пора оставить меня наедине с этой странной мирной весточкой. Лира, ловя мой взгляд, быстро скользнула к двери и выпорхнула, оставив в комнате лишь запах еды и звенящую тишину.

Первым делом – к записке. Я отодвинула чашу. Пергамент был маленьким, без печати, без вензелей. Просто сложенный пополам лист. Почерк – тот самый, угловатый, рвущий бумагу нажимом, будто слова высекались на камне.

Шлем у двери. Пусть стоит на виду.

Как напоминание о том, что бывает, когда перегибают палку. С обеих сторон.

Списки обновлены. Виктор теперь везде значится первым. Думаю, ты оценишь.

И да. Больше. Никогда. Так. Не делай.

А.

«Никогда. Так. Не делай.» Я перечитала последнюю строчку, чувствуя, как в уголках губ начинает копошиться что-то вроде улыбки.

Мой желудок предательски заурчал, напоминая о себе. Но сначала – долг. Я отложила записку, подошла к двери и распахнула её.

В пустом, освещённом факелами коридоре, ровно посередине ковра, как самый преданный и уродливый в мире пёс, стоял тот самый шлем-грифон. Кто-то не просто отполировал его до блеска, а, кажется, отдраил каждую завитушку. Он тупо поблёскивал в огненном свете, его обломанный клык указывал прямо в мою грудь, а в пустых глазницах плясали отражения пламени.

Я втащила его внутрь и поставил на каминную полку. Он был уродлив, нелеп и теперь почти родной. Не просто трофей, а соучастник. Молчаливый свидетель того, что даже здесь, в этом мире церемоний, можно проломить стену. Пусть и головой, в буквальном смысле.

– Ну что, дружище, – сказала я, глядя на его блестящую морду. – Похоже, ты теперь мой пароль. Мой пропуск в клуб «тех, кто довёл императора до крика». Горжусь знакомством.

Наконец я добралась до еды. Сняла лепёшку-крышку и глубоко вдохнула аромат. Я ела медленно, чувствуя, как тёплая, простая пища по кирпичику собирает обратно моё растрёпанное «я». Запила терпким, холодным соком.

После, с наслаждением, я приняла почти что кипящую ванну, смывая с кожи остатки пота, и липкого ощущения чужих взглядов. Надела чистую, мягкую рубаху и, уже почти падая от усталости, подошла к груше.

Завтра – бал. Завтра – платье, музыка, его рука на моей талии и тысячи скрытых улыбок за веерами. Завтра – новая арена.

Я нанесла один, последний сегодня, точный, несильный удар.

БУМ.

Звук получился глухим, успокаивающим.

«До завтра, индюк, – подумала я, падая на подушки. – Ты прислал угрозу, ужин и вызов. Я приняла всё три. Кажется, это называется «взаимопонимание». Самого странного сорта.»

В темноте тускло поблёскивали только два объекта: позолоченная пасть грифона и тёмный силуэт груши, качающейся на канате. Два символа. Два якоря в этом безумном мире. И оба, по своему, были подарками от одного и того же человека. Самого напыщенного индюка в мире. Который, если хорошенько подумать, кроме своего трона, ледяных взглядов и таланта доводить меня до белого каления, похоже, не имел в этой жизни ничего по-настоящему своего. Хотя, стоп. «Доводить» – это не то слово. Мы не доводим. Мы сводим. С ума. Взаимно и с энтузиазмом. И, кажется, для него это так же ново и дико, как для меня танцевать при дворе. Грустно как-то, блин. Даже жалко птицу стало.

Я перевернулась на бок, закрыв глаза, и последней мыслью перед сном было чёткое, ясное понимание: завтра на балу я буду не просто телохранителем. Я буду его единственным живым, дышащим, раздражающим и абсолютно незаменимым напоминанием о том, что он – не просто император. А он, в свою очередь, будет моим единственным доказательством, что в этом мире можно на кого-то опереться, даже если этот кто-то ведёт себя как раненый медведь в посудной лавке.

А потом мы, скорее всего, снова разругаемся. Идеальный план.

Глава 8: Бал, клинок и сброшенная маска

Мысль о бале висела в воздухе моих покоев тягостным, надушенным облаком с тех самых пор, как император-индюк бросил это слово у фонтана. Одна ночь. Всего двенадцать часов между его «завтра – бал» и этим самым «завтра», которое наступило с пугающей пунктуальностью.

Честно говоря, я надеялась, что он одумается. Или что замок внезапно поразит эпидемия эстетической чумы, отменяющей все светские мероприятия из-за массового выпадения волос из напудренных париков. Но увы. Вселенная, похоже, решила, что моих страданий мало.

И вот он, час Х. Вечер, пропитанный запахом воска от тысяч свечей, тревогой и чем – то истерично-сладким, от чего першило в горле. Источником последнего была Лира, которая носилась по покоям, как белка в колесе, страдающая от приступа усердия.

– Госпожа, лепестки роз для ванны! – она высыпала в уже и без того переполненную купель очередную горсть чего-то розового, от чего вода приобрела подозрительный перламутровый оттенок. – Для мягкости кожи!

– Лира, моя кожа и так в порядке, – пробурчала я, сидя на краю этой благоухающей лужи и видя в ней своё бледное, обречённое отражение. – Она умеет принимать удары и не трескаться. Этого достаточно.

– О нет, госпожа! На балу кожа должна сиять! Как шёлк, натянутый на… на…

– На здоровенные кулачищи? – я зловеще пощёлкала костяшками, и звук странно резко прозвучал в благоухающей атмосфере. – Знаешь, мне кажется, мы говорим на разных языках. Ты – на языке «очей очарованья», я – на языке «правый хук в селезёнку». Давай остановимся на моём.

Но Лира уже было не остановить. Она вытащила из недр гардероба нечто пушистое и страшное, похожее на помесь ёршика для бутылок и призрака песца, точней того, что от него осталось.

– А это – щётка из меха снежной ласки! Для придания волосам объёма и лоска!

Я посмотрела на эту щётку, потом на свои волосы, не короткие, нет, но и не длинные, какие носят придворные дамы. Такие, что в повседневности я собирала их в низкий, небрежный хвост, а сейчас они, вымытые и высушенные, рассыпались по плечам беспорядочными, чуть вьющимися прядями, живущими своей жизнью.

– Объёма? – переспросила я, скептически окидывая взглядом и щётку, и своё отражение. – Лира, посмотри на них. Они как дикий кустарник после шторма. Их длина позволяет сделать три рабочих варианта укладки: «мокрые после душа и чёрт с ними», «взъерошенные ветром и ещё гордые этим» и «а, чёрт, сегодня спарринг, соберу в тугой хвост, чтобы не лезли в глаза». Какой тут, к лешему, объём? Чтобы им придать такую пушистую, томную пышность, нужно, чтобы каждый волосок забыл свою боевую биографию, распрямился, надулся от чванства и начал делать отдельное па в менуэте. Они на такое не способны в принципе. Они как я – практичные, упрямые и признают только гель, лак и железную хватку.

Вид у Лиры стал таким, будто я только что объявила о своём решении пойти на бал в исподнем и килте из шкуры медведя, прихватив для убедительности грушу в зубах. Что, честно говоря, казалось мне куда более разумной и честной идеей.

Спасителем, как это ни парадоксально, оказался стук в дверь. Тот самый, знакомый, высокомерно-нетерпеливый стук костяшками пальцев, от которого даже дерево, кажется, съёживалось. Орлетта.

Она вплыла в ванную комнату не одна. С ней были две помощницы, бледные и безмолвные, как тени, которые несли не просто платье. Они несли Приговор. Завёрнутый в чёрный, шелестящий шёлк.

Сама мадам выглядела, как полководец перед решающей битвой, который знает, что победа возможна, но цена будет чудовищной. На лице, смесь стоического страдания, непоколебимой решимости и того особого презрения, которое испытываешь к материалу, упорно не желающему вести себя как надо.

Её взгляд, острый как булавка, скользнул по мне, по розовой жиже в ванне, по щётке из ласки, и в её глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной боли, смешанной с желанием всё это выкинуть в окно и начать заново, с более послушного объекта.

– Всё. На выход, – бросила она Лире и помощницам тоном, не оставляющим места для дискуссий. – Вы только мешаете. Выносите эту… сельскохозяйственную атрибутику. И уберите этот компот. – она брезгливо махнула рукой в сторону ванной.

Когда мы остались наедине, она медленно, с театральным придыханием, развернула шёлк.

И я… обалдела.

Это было не платье. Это был манифест. Манифест на тему «А ВОТ ЧЕРТА С ДВА, СМОГУ!».

Цвет – густой, бархатный, бездонный сине-чёрный, как небо в безлунную ночь в горах. Но при свете он отливал глубоким фиолетом, а в складках таил отсветы цвета запёкшейся крови.

Искры – не блёстки, а крошечные, вкраплённые в ткань кристаллы, которые при малейшем движении должны были давать холодные, короткие вспышки, похожие на отблески звёзд на лезвии. Ткань – не знамо что. Не шёлк, не бархат, а что-то плотное, матовое, но струящееся. И фасон…

– Это гениально, – прошептала я, потому что иначе было нельзя.

Орлетта, впервые за всё наше знакомство, позволила себе тень улыбки. Жестокой, торжествующей улыбки мастера, который только что доказал теорему всем скептикам, и теперь наслаждался их немым потрясением.

– Это анатомия, девушка, – сказала она, и в её голосе звучали стальные нотки, – Анатомия движения, обмана и выживания. Лиф – корсетный, но я выкинула этот дурацкий китовый ус. Здесь, – она провела рукой по изогнутым, тонким пластинам, вшитым в подкладку, – Гибкая сталь от лучших клинков, оправленная в закалённый шёлк. Он будет держать форму, но не сдавит вам рёбра в труху, когда вы вздумаете дышать или, не дай боги, драться. – она ткнула пальцем в место под грудью. – Здесь, между слоями, сплетена сетка из волокон горного паука и тончайшей серебряной проволоки. Не пробить ножом, не прошить стрелой. Юбка…

Она взяла за роскошный, многослойный подол и резко дёрнула вбок по специальному шву. Раздался тихий, шёлковый р-р-р-раз, похожий на звук разрезаемого воздуха, и пышная юбка разделилась почти до бедра, обнажив…, прекрасный, знакомый, родной разрез на тех самых, моих, боевых штанах из ткани цвета мокрого камня. Они не выглядели чужеродно. Казалось, платье было создано именно как роскошный чехол для них.

– Быстрый съём, – безжалостно констатировала Орлетта. – Четыре скрытых застёжки. Освобождает ноги за две секунды. На случай, если придётся бежать, драться или просто сбежать от идиота, который будет слишком назойливо восхищаться подолом. Рукава…

Она показала на изящные, облегающие предплечье рукава-фонарики, расшитые таким же, почти невидимым узором.

– … съёмные. На крошечных, крепких как грех, магнитных застёжках. Под ними, тончайшая, но плотная подкладка из той же сетки, усиленная на локтях и запястьях пластинами из вулканического стекла. Чтобы смягчить удар, но не стеснить. Броня должна быть второй кожей, а не клеткой.

– И, наконец, обувь, – Орлетта вытащила из складок шёлка пару… нет, не туфель. Сапог.

Высоких, до колена, но таких невероятно изящных. Каблук – широкий, устойчивый, сантиметра четыре, не больше, с рифлёной подошвой. Идеально для того, чтобы сломать нос наглецу, но не для того, чтобы сломать себе шею на паркете.

Я стояла и смотрела на это чудо инженерной, портновской и, чёрт побери, стратегической мысли. В голове крутилась только одна, ясная как удар колокола, фраза:

«Индюк, ты заплатишь за это своим ледяным сердцем, почкой и половиной казны. И оно того стоит».

– Ну? – в голосе Орлетты вновь зазвучал стальной лязг. – Будем примерять или продолжим любоваться, как вы сидите в луже, похожей на компот из полежавших фруктов?

Процесс облачения напоминал подготовку космонавта к выходу в открытый космос. Только космонавта, которого одновременно пытаются задушить прекрасным.

Корсет, несмотря на все заверения, был битвой. Орлетта затягивала шнуровку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба империи.

– Дышите, – командовала она.

– Я… пытаюсь… – сипела я, хватаясь за стол. – Но, кажется, вы… завязали мой… последний вдох… бантиком…

– Прекрасно. Он должен быть тугой, как ваша совесть после вчерашнего представления с доспехами. Идеально.

Потом на меня надели платье. Ткань оказалась прохладной и удивительно тяжёлой. Оно не болталось, а лежало, как доспех. Обтекало плечи, подчёркивало талию (боги, у меня, оказывается, была талия, и довольно-таки осиная!), и струилось вниз мягкими, но абсолютно контролируемыми волнами. Сапоги обняли ноги как вторая кожа.

Орлетта застегнула последнюю магнитную застёжку на рукаве, поправила невидимую складку на плече, от которой, казалось, зависел баланс всей вселенной, и… отступила на шаг. Её критический, испепеляющий взгляд, сканирующий каждый миллиметр, скользнул от макушки до носков сапог. Она крутила меня, щёлкала языком, дёргала за подол, поправляла пояс, и наконец… кивнула. Один раз. Как полководец, довольный безупречным построением войск перед битвой.

– Прилично, – резюмировала она, и в этом одном слове прозвучала величайшая похвала, на какую она была способна. – Теперь слушайте и запоминайте, как молитву. Линию не портить. Сутулиться запрещено. Разваливаться в кресле запрещено. Держите спину так, будто вас уже прибили гвоздями к этой позе на веки вечные. Ткань сшита для идеального силуэта, а не для того, чтобы скрывать ваши бычьи замашки.

Вы – живая витрина. Ведите себя как манекен, у которого внезапно отросли ноги и появилось чувство глубокого презрения ко всему окружающему.

Она сделала театральную паузу, её взгляд, острый как портновская булавка, вонзился в моё лицо.

– И, ради всех богов, расслабьте челюсть. Вы не на ринге, хотя, глядя на вас, можно подумать, что вас вот-вот объявят чемпионом по зверскому оскалу. Вы скрипите зубами так, что это можно услышать в соседнем королевстве. Улыбаться не обязательно. Смеяться – категорически нет. Но самое главное, не повторяйте вчерашнего подвига с раздеванием. Понятно?

Я фыркнула, почувствовав, как непроизвольно распрямляется спина. Её инструкции были на редкость жизненны. Не «будь прекрасной», а «не позорься и не позорь меня».

С этим я могла согласиться. В каком-то извращённом смысле эта ледяная гарпия, помешанная на геометрии и презрительно щёлкающая языком, была мне гораздо ближе всех этих томных придворных.

С ней всё было честно: я – сложная задача, она – специалист по безнадёжным случаям, который не позволит задаче провалиться с треском. Мы говорили на одном языке – языке «сделано хорошо или не сделано вообще». В другом месте и времени, за парой кружек чего-нибудь обжигающего, мы наверняка бы нашли, что обсудить: от оптимальной толщины подошвы для боксёрки до того, как лучше всего отправить в нокаут чье-то самомнение. Жаль, что здесь и сейчас всё, что она может позволить, – это язвительные инструкции, а я – саркастичное подчинение.

– Поняла. Стоять как истукан. Не скрипеть. И ни в коем случае не снимать ничего, даже если очень захочется.

– Браво. Усвоили базовый курс выживания в приличном обществе. – она бросила оценивающий взгляд на мои волосы, и её лицо исказилось в той самой гримасе профессионального страдания, которую я уже начинала узнавать и почти что ценить.

– А теперь – причёска. И слово «нет» я не воспринимаю. В данный момент ваша голова напоминает гнездо, которое свила очень нервная и неопрятная птица, наслушавшаяся дурных новостей. На фоне всего остального – это безобразие. Лира! Инструменты! Мы превращаем это птичье безумие во что-то, напоминающее человеческую голову.

Что последовало дальше, можно было смело назвать тактической операцией по укрощению хаоса. Лира, дрожащими руками, под чётким, безжалостным руководством Орлетты, совершила чудо. Мои волосы были не заплетены, они были закованы. В идеально гладкую, тугую французскую косу, которая начиналась у виска и, как змея, обвивала голову, чтобы исчезнуть в строгом, безупречном пучке у затылка.

Макияж… о, макияж. Орлетта лично провела кистью с чем-то тёмным и холодным вдоль моих век, заставив взгляд стать глубже и острее. Никакого румянца, никаких блёсток. Только лёгкая матовость кожи, будто припорошенной инеем, и этот акцент на глазах. Губы лишь слегка подчеркнули цветом, близким к естественному, так, чтобы ни у кого не возникло и тени мысли о «накрашенности».

И когда последняя невидимая пылинка была смахнута с плеча, а Лира, рыдая от умиления, выбежала в коридор, настала тишина.

Я не посмотрела в зеркало в последний раз. Не поправила и без того безупречную складку. Я просто повернулась и пошла. Сапоги, бесшумные на ковре, отмеривали расстояние до судьбы короткими, уверенными шагами.

И вот.

Я стояла у огромных, резных дверей в тронный зал.

За ними гудел многоголосый шёпот, лилась музыка, томная, витиеватая, полная нот, которые казались физически неудобными. Оттуда же доносился тяжёлый, сладкий запах цветов, воска, дорогих духов и власти.

Я дышала неглубоко, ровно. Корсет был моим напоминанием о дисциплине. Платье моей новой, блестящей кожей. Сапоги твёрдой почвой под ногами в этом качающемся мире. А в косе, тугой до головной боли, пульсировала вся моя собранная, сконцентрированная энергия. Я была похожа на заведённую пружину, искусно замаскированную под драгоценность.

В голове стучал один и тот же ритм, заменяющий боевой марш: «Не сутулься. Не скрипи. Не снимай. Иди и сделай так, чтобы этот чёртов индюк пожалел, что вообще позвал тебя на этот цирк. Или… чтобы понял, что это было лучшее решение в его жизни».

Я положила ладонь на холодную, полированную древесину двери. Отражение в бликующем лакированном дереве было размытым, но в нём угадывался силуэт незнакомки, строгой, опасной и готовой.

Глубокий вдох. Выдох. Корсет мягко поддался.

Ну что, царь – птица. Лови свой сюрприз.

И я толкнула дверь.

Она поддалась не со скрипом, а с низким, бархатным гулом, точно сама твердыня замка делала глубокий вдох перед тем, как выпустить на сцену главное действующее лицо этого спектакля.

Я сделала шаг в зал. Или, точнее, впечаталась в его позолоченное, переливающееся пространство.

Тронный зал был чудовищно огромен. Сводчатый потолок терялся где-то в дымке, сотканной из тысяч свечей в хрустальных люстрах. Прямо передо мной расстилалось море..., море шёлка, бархата, кружев, напудренных париков, бриллиантовых застёжек и широко раскрытых глаз. Их было сотни. Все они, как один, развернулись ко мне, вытянув шеи, как стая экзотических, перекормленных птиц на насесте.

Я почувствовала на себе их взгляды, не глаза, а именно взгляды. Тысячи острых, цепких щупалец, которые ползли по моему лицу, впивались в платье, в разрез на юбке, в сапоги, в тугую косу. Они оценивали, взвешивали, сравнивали с неким невидимым эталоном и, судя по моментально побелевшим лицам дам и резко поднятым бровям кавалеров, находили дизайн чудовищно несоответствующим.

В голове пронеслось: «Так, Юль. Ты на ринге. Зал – твой противник. Каждый взгляд – хук с дальнего расстояния. Не моргать. Не опускать подбородок. Идти».

Я не стала ждать, пока герольд объявит или кто-то решится нарушить этот леденящий паралич. Я просто пошла. Сапоги, идеально глушащие шаг, отдавались в тишине мягким, но чётким тук-тук по чёрному мраморному полу. Этот звук был громче барабана.

Шёпот начался, как шелест сухих листьев перед ураганом:

«...это она?...»

«...после вчерашнего... осмелилась...»

«...во что это одета?...»

«...это... платье... но на ней...»

«...без парика... и волосы... боги, как просто...»

«...сапоги... видите, сапоги...»

Я шла, глядя прямо перед собой, сквозь толпу, которая расступалась, как красное море

перед прокажённой. По мере моего движения, как на нелепом параде, мне открывались лица и целые делегации.

Вот группа, от которой слепило глаза – альвастрийцы. Их лидер, невысокий и крепкий, словно вырубленный из скалы, стоял в камзоле, который был не вышит, а, казалось, проращён мельчайшими кристаллами. Они искрились не мягко, а яростно и колко, точно осколки льда в свете факелов.

«Ну здравствуй, ходячая шахта, – пронеслось у меня в голове. – Интересно, если он упадёт, его можно будет собрать и продать на запчасти?»

Его каменное лицо ничего не выражало, но глаза, цвета холодного кремня, методично сканировали зал, будто высчитывали стоимость потолка, несущих балок и моей шокирующей аудиенции в пересчёте на караты.

Рядом замерли, будто две диковинные птицы в зоопарке абсурда, послы Киари. Мужчина и женщина, чьи наряды состояли из тысяч переливчатых перьев, дышащих собственным светом. Они смотрели на меня не с осуждением, а с таким откровенным, детским любопытством, что я чуть не фыркнула.

Чуть поодаль, в ореоле спокойствия, стоял веландец. Высокий, худощавый, с кожей цвета выдержанного дуба. Его одежда была нарочито простой, безупречный кафтан, подпоясанный верёвкой с деревянной пряжкой. Он не шевелился, но его длинные пальцы тихо отстукивали по бокалу сложный, морской ритм.

«Ох, дружище. – мысленно ухмыльнулась я, – Я знаю этот жест. Ты либо считаешь такты, либо составляешь список всех, кто сегодня надел что-то кричаще-нелепое. Держи меня на первом месте, я заслужила.»

И последним, или первым по степени неприятности, мой взгляд наткнулся на илионца. Одинокого, закутанного в простой серый плащ. Его лицо было странно-гладким, вневозрастным, а взгляд… Боги, этот взгляд. Он был не оценкой и не любопытством. Он был знанием. Он скользнул по мне, и у меня возникло стойкое ощущение, что он видит не платье, а каждый стежок Орлетты, не сапоги, а вес моего шага, не лицо, а частоту пульса.

Но всё это, блеск чужих миров, их шепот и их взгляды, было лишь фоном, мишурой.

Потому что в конце зала, на невысоком возвышении, стоял он.

Аррион.

Дыхание перехватило. Он был одет не в золото императора, не в вышитый гербами бархат, а в ночь. В мою ночь. Его камзол был того же густого, сине-фиолетового бархата, что и моё платье , такой же глубины, такого же матового, зловещего блеска.

Только там, где на мне сверкали звёздные искры, на его одежде были вышиты тончайшим серебром льдины, абстрактные, острые, геометричные. И сапоги. Высокие, до колена, практичные, почти такие же, как мои, только мужские. Это не было совпадением. Это была провокация. Дерзкая, наглая и совершенная.

Индюк. Хитрый, безумный, самоуверенный индюк.

Наши взгляды встретились через весь зал, и воздух между нами наэлектризовало. Его взгляд, синий и искрящийся, был полон откровенного, дерзкого веселья:

«Ну что, кошечка? Оценила мой наряд? Пришлось терроризировать Орлетту три часа, чтобы подобрал оттенок в тон. Говорила, что либо я гений, либо сумасшедший. Я склоняюсь к первому. Ты же не станешь спорить с твоим императором при всём честном народе?»

Я не смогла сдержать улыбки. Широкой, непослушной, полной восхищения его наглостью. Мой взгляд ответил ему, сияя смехом:

«Птица, ты выглядишь так, будто собрался не на бал, а на свидание с самой опасной девушкой на свете. И, кажется, очень этим гордишься. Это либо самое глупое, либо самое лучшее, что ты когда-либо делал. Я склоняюсь ко второму. Доволен собой?»

Уголки его глаз задрожали от едва сдерживаемого смеха. В них светилось чистое, детское торжество. Его ответный взгляд был тёплым и игривым:

«Доволен? Я поймал твой взгляд, и ты улыбнулась. Не оскалилась, не зарычала – улыбнулась. Это дороже всех тронов мира. И да, я чертовски хорошо выгляжу в твоих цветах. Признай, тебе нравится.»

Его грудь вздрогнула от беззвучного смеха, и он, неожиданно, подмигнул. Легко, почти по-мальчишески, наклонив голову набок. Будто на миг забыл, что он император, а я его проблемная телохранительница, и мы просто двое заговорщиков, поймавших друг друга на слове. Ну что, кошечка? Попалась?– говорила его внезапно ожившая, насмешливая физиономия. И его левая бровь, чёрт возьми, дёрнулась вверх, закрепляя эффект.

Но этот миг, тёплый, живой, почти простодушный, длился всего одно биение сердца. Легкая улыбка быстро растворилась с его лица, оставив после себя лишь ровную линию губ. Плечи, только что расслабленные, расправились, вобрав в себя тяжесть короны. Подбородок приподнялся до привычного, властного угла. И в синих глазах, где секунду назад искрилось веселье, вспыхнул и тут же застыл знакомый, неумолимый лёд.

Он снова стал Императором. Тем, чьё слово закон, а жест приговор. И как будто сама эта мысль, окончательно утвердившись в нём, потребовала немедленного, зримого воплощения.

Аррион поднял руку. Один, безупречно отточенный жест, который заставил последние звуки в зале замереть в почтительном ужасе. Его голос, низкий, чистый, без единой нотки напряжения, заполнил собой пространство.

– Добро пожаловать, – сказал он, и его слова падали, как отточенные льдинки, чёткие и ясные для каждого. – В этот вечер, когда империя скрепляет старые узы и надеется на новые. Мы собрались здесь не только для танцев. Мы собрались, чтобы увидеть друг друга. Без масок. Без клинков, – его взгляд скользнул по послам, – И чтобы показать, что сила нашей земли, не только в её ледниках и армиях. Она в верности. В доверии. В тех, кто стоит рядом, когда стихает музыка и начинается настоящая жизнь.

– Доверие – это не золотые печати на договорах. Это не клятвы, данные под взглядом предков, – он сделал паузу, и его взгляд, намеренно медленный, вернулся ко мне. – Это готовность поставить на кон всё. Ради того, кто стоит за твоей спиной. И ради того, кто, не зная наших законов, защищает их лучше, чем иные, рождённые в этих стенах.

Он сделал паузу. В зале наступила гробовая тишина.

Такая, что звенело в ушах. Ни шёпота, ни звона бокалов. Даже факелы, казалось, замерли в своих канделябрах, не смея потрескивать.

– По древнему обычаю, первый танец, «Павана Рассвета», открывает хозяин дома с той, кому он доверяет больше всего в этот час, – его рука, изящным, не допускающим возражений жестом, протянулась через пространство, указывая прямо на меня. – Юлия. Мой щит и мой взгляд в слепых зонах этого мира. Удостойте меня чести.