Текст книги "Подарок для Императора (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Во мне же всё оборвалось и рухнуло в одну точку – тупую, тяжёлую, бессмысленную. Виктор. Мёртв. Нить к Зареку. Моя нить домой. Перерезана. Аккуратно. И со знаком.

Аррион сорвался с кровати. Никакой суеты. Ни секунды на раскачку. Чистая мышечная память. Я увидела его спину – знакомые шрамы, игра напряженных мышц под кожей, и поняла: Император вернулся. Надел корону из ледяных шипов. А где император, там и его телохранитель. Не талисман. Не кошмар. Специалист. Чей объект под угрозой.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я качнулась на край, ступни коснулись холодного пола. Адреналин, только-только усмиренный теплом и усталостью, снова ударил в виски, выжигая остатки сонной неги дотла. Все личное, все хрупкое и неоговоренное было грубо вытолкнуто в дальний угол сознания и накрыто тяжелой, стальной крышкой с выцарапанной корявым почерком пометкой «Разберусь с тобой ПОЗЖЕ. Если выживу». Вопрос родился раньше, чем я успела встать, вырвавшись хриплым, но чётким голосом, перекрывая тяжёлое дыхание капитана за дверью:

– Убит как? – бросила я в пространство спальни. – И где именно «знак»?

За дверью на секунду замерли, явно не ожидая женского голоса в императорских покоях на рассвете, да ещё такого тона. Затем прозвучал вымученно-чёткий ответ:

– Горло перерезано. Быстро, аккуратно, одним движением. Знак… выжжен на камне над телом. Три сплетённые тени.

Тишина, что повисла после, не была паузой. Это было приготовление. Аррион не двинулся, но я кожей ощутила, как воздух в комнате натянулся, как тетива перед выстрелом. Его рука, уже на полпути к рубахе, на миг замерла. Пальцы не дрогнули, но в них появилась та же стальная упругость, что и во взгляде. Затем движение возобновилось, он натянул рубаху одним резким рывком. Небрежно, через голову, не поправляя спутавшихся прядей волос. Этот мелкий беспорядок был единственным признаком того, что новость достигла цели. Воздух у моего лица на миг стал обжигающе холодным, невысказанная ярость вырвалась наружу тончайшей, режущей кожу изморозью. Но голос после прозвучал ровно, властно:

– В кабинете через пять минут. Принеси отчёт. И чтобы ни у кого язык не развязался.

– Так точно, ваше величество!

Слышно было, как сапоги отдаляются. Аррион повернулся. На нём были только простые штаны, застёгнутые наспех. Его глаза, скользнув по мне, были быстрым, безжалостным сканированием: оценка уязвимости, поиск слабого звена в цепи. Не в моем теле – в ситуации. Я стала переменной в смертельном уравнении. И вместо того чтобы шагнуть к двери, он двинулся ко мне.

Его рука потянулась к спинке кресла, где был накинут халат из плотного, тяжёлого шёлка цвета воронова крыла, расшитый такими же тёмными нитями – узор напоминал иней на стекле. Он сдернул его одним движением и, вернувшись, накинул мне на плечи. Ткань пахла им.

– Юля, – голос прозвучал низко, прямо у виска. Большой палец мимолетно провёл по моей ключице,– Пока у меня на столе не будет полного отчёта, – он выпрямился, и его тень накрыла меня целиком, – У нас есть время. Час, не больше. Чтобы решить, будем мы охотиться или уже обороняться.

Я хмыкнула, резко затягивая пояс на его халате, последний штрих в новой, импровизированной униформе. Глупый жест. Но в нём была своя логика: затянуть потуже, собраться, превратиться из того, кем была минуту назад, в то, что нужно сейчас.

– Охотиться, – выдохнула я, – Обороняться поздно. Он уже здесь. И убил нашу нить. Значит, выкуриваем. Лично.

Его губы, сурово сжатые в тонкую линию, дрогнули, выдавая не улыбку, а скорее, признание. Почти гордость. Та самая смесь восхищения и ужаса, с которым он смотрел на меня с первого дня.

– Мне уже начинать жалеть Зарека? – спросил Аррион, в его низком голосе звенела та же сталь, что и в моём.

Я прищурилась, чувствуя, как ярость внутри кристаллизуется в нечто острое, точное и почти весёлое.

– О да, – протянула я, и мои губы растянулись в оскал, который наверняка был уродлив и прекрасен одновременно. – От моего плана у него не только штаны спадут. Я лично позабочусь, чтобы зубы выпали. Все. Чтобы не мог больше шептать свои пакости в чужие уши.

Аррион фыркнул. Коротко, хрипло, почти против воли. Звук был похож на треск льда под тяжестью.

– Жестоко. Эффективно. Моя стратег, – кивнул он, и в его синих глазах мелькнуло то самое холодное восхищение, которое заменяло ему аплодисменты. – Тогда нам пора. Обсудим детали… лишения зубов.

Он развернулся, его пальцы сомкнулись на моём запястье уже не как на хватке, а как на союзническом рукопожатии перед боем, и потянул за собой, не к выходу, а вглубь апартаментов, через потайную дверь, что вела прямо в его кабинет.

– Иди. Прими душ, переоденься, – голос звучал уже откуда-то впереди, – Лира уже ждёт в твоих покоях. Позавтракай. Ровно через час – здесь. Когда будут факты, будем строить стратегию.

Дверь распахнулась, и нас обоих накрыло другим воздухом. Резким. Чистым. Неумолимым, как сам его хозяин. Его мир. Мир расчёта. Кабинет. Огромный, погружённый в полумрак, с громадным столом-цитаделью, заваленным картами и свитками, и высоким окном, в которое лился бледный, безжалостный свет утра, словно выискивая слабину в обороне.

Не останавливаясь, он провел меня через кабинет. Босые ноги ступали по ледяному паркету, по шкурам невиданных зверей, чья смерть теперь казалась незначительным эпизодом.Резкий поворот, рывок к другой двери, удар плечом, и створка отъехала, подставив нас под круглые глаза Лиры с подносом.

– Час, – сказал он, отступая в сумрак кабинета.

Дверь закрылась. Я осталась на пороге своих покоев под убийственно-красноречивым взглядом Лиры, в котором читался полный спектр человеческих эмоций от паники до бездонного любопытства. Её круглые глаза кричали без слов: «Боги! Она в его халате! Она ЖИВАЯ! И она… она вышла из ЕГО покоев на рассвете! Он её не ЗАМОРОЗИЛ?!»

Мысленно фыркнула. Живая-здоровая. Никакой ледышки. Он, конечно, умеет веять холодом, как открытая морозилка, но это фигня. Меня мама в тридцатиградусный мороз в школу отправляла, в сапогах на три размера больше, чтобы носки теплые надеть можно было. По сравнению с этим его королевский взгляд, просто прохладный осенний ветерок. Так что расслабься.

Я стянула с себя халат. Тяжелый шелк соскользнул с плеч, оставив кожу ощущать контраст: память о тепле его тела и утреннюю прохладу комнаты. Шагнула вперед, к центру, к Лире, к душу, к еде, к нормальности. Первым делом – найти этот чертов душ и смыть с себя следы ночи: пепел, пот, ледяную крошку и это странное, липкое чувство… чего? Нежности? Это слово казалось тут таким же чужеродным, как единорог на гобелене. Пусть будет – следы битвы. Да, так нейтральнее.

Воздух в покоях пах свежестью, травами и чем-то съедобным – теплым, манящим, таким далеким от ледяного металла тревоги, что все еще звенел в висках. Но у меня был план. Четкий, как удар по лапе-груше: Душ. Одежда. Завтрак. Кабинет. Простые, ясные пункты, за которые можно было ухватиться, как за поручни в метро на полном ходу, когда мир качается и плывет куда-то в сторону хаоса.

Лира, до этого застывшая как испуганный кролик при виде орла (орлом, ясное дело, был Он, вышедший из моей комнаты), наконец вышла из ступора. И не просто вышла – взорвалась.

– Юля! Боги всех миров, малые и великие, наконец-то! Где вы пропадали?! Я стучалась, звала, сначала подумала, вы снова по водостокам полезли... – её взгляд упал на халат в моих руках, на мою измятость, на синяк у ключицы, и в её голове, видимо, с грохотом сложилась картина. Та самая, от которой у порядочной девушки должны были загореться уши. У Лиры загорелось всё – лицо, шея, даже уши под чепцом, кажется, дымились.

– Ой! То есть… прошу прощения… я не… – она замялась, её пальцы судорожно теребили край фартука, буквально раздирая шов между врождённой вежливостью и неистребимым, звериным желанием всё выспросить, – Я стучалась! Вы не отвечали! И он выходил… от вас… и вы… – она сглотнула, решившись на самое страшное, – Он хоть ноги-руки вам не отморозил? В прямом смысле? А то он иногда, когда гневается, у горшков с геранью лепестки отмораживает…

Я мысленно представила мрачного императора, целенаправленно вымораживающего невинные цветы в горшках, и едва не фыркнула. Картинка была до того идиотской.., весь двор в ужасе замирает, а он методично обходит подоконники, сея иней и ботаническую панику, эта вопиющая картина на миг перевесила всю серьёзность утра. Отличный способ поддерживать дисциплину, ничего не скажешь. Страх божий и вечная мерзлота в одном флаконе.

– Успокойся, Лир, – сказала я, и в голосе моём прозвучала непроизвольная, усталая улыбка. Лира была как глоток родного, пыльного воздуха московского подъезда в этой каменной западне. – Никуда не делась. Просто… провела расширенное ночное совещание по вопросам стратегической координации и межличностных коммуникаций. В горизонтальном положении. С применением нестандартных тактик и элементов акробатики.

Лира ахнула, звук был полон такого красноречивого ужаса и восхищения, что не требовал перевода. Её глаза, круглые от ужаса и дикого любопытства, бегали от моего лица к синяку на ключице, до халата в моих руках. Она открывала рот, закрывала, губы дрожали, а пальцы так яростно теребили фартук, что шелк вот-вот должен был разойтись с трагическим шелестом. Я склонила голову набок и прищурилась.

– Ну? Выкладывай, Лирочка. Я вижу, тебя распирает от вопроса, который даже произнести страшно. Давай, пока я в благодушном настроении после ночи на крыше.

Она сглотнула, и её кадык судорожно дёрнулся, как у напуганной птички. Отчаянно глядя куда-то себе под ноги, будто на полу была начертана спасительная подсказка, она прошептала:

– Это… ваша «акроба-батика», – вдруг выдавила она из себя, коверкая непривычное слово так, будто оно было горячей картошкой, – Она… была с… с Его Величеством? – и тут же вся побагровела, поняв, что сформулировала это как-то совсем уж по-деревенски, и судорожно замахала руками. – То есть не «акроба-батика», а… ну… как вы сказали… Элементы! Элементы были с… с ним?

Кивнув, я уже направлялась к ванной, как голос Лиры настиг меня у самого порога.

– Ну хоть скажите, что он был… ну… хоть немного человечен? После всего вчерашнего кошмара с крышами, убийствами и… этим всем? – она сделала паузу, набравшись смелости, как сапёр перед минным полем, – А то… а то внизу, в прачечной и на кухне… уже ходят слухи… – она понизила голос до едва слышного шёпота, озираясь, будто стены могли донести, – …Что у него там… всё изо льда. Настоящего. Что это… часть его дара. Для… для вечной стойкости. Или чтоб никто не приближался. Это же… это же… – она сглотнула, не в силах выговорить, насколько это «неудобно».

Я замерла на полпути, ощущая, как мозг с диким скрежетом переключается с «договорила, можно мыться» на «блять, ЧТО они там обсуждают?». Медленно, давая телу время догнать бешеный ритм мыслей, развернулась.

В голове пронеслись образы: повара, обсуждающие за котлами имперские гениталии; важные гвардейцы, перешёптывающиеся у парапета; иии о да, прачки в облаках пара, с азартом роняющие: «Ну, ледяной – так хоть никому не достанется, кроме самой отмороженной!..»

Лира замерла, ожидая приговора, как одно большое, трепещущее вопросительное пятно. На моём лице медленно расцвело выражение глубокой экспертной озабоченности. Прищур. Серьёзный кивок.

– Ага, – сказала я деловым тоном, выдерживая паузу для драматизма. – У него там это… сосулька. Ну такая, знаешь, как шпиль на Северной башне. Не знаю, может, архитектор с него прототип срисовывал? Только она ещё с этой… как её… магической подсветкой. Синеватая такая. И подтаивает,только если очень-очень постараться.

В комнате воцарилась тишина, такая, будто все звуки разом провалились в чёрную дыру. Лира не дышала, её лицо полностью обнулило все выражения. Даже румянец сбежал со щёк, оставив смертельную бледность. Глаза остекленели. Казалось, её внутренний мир, вся система координат «император – неприкосновенен – страшно – интересно» только что дала фатальный сбой с синим экраном.

И в этой давящей, нелепой тишине у меня в голове, глядя на её немой крик, чётко и дерзко щёлкнула мысль: «Так, индюк. Теперь я знаю, как буду подкалывать тебя до конца твоих ледяных дней. Готовься, царь-сосулька».

И тут я не выдержала. Из меня вырвался хриплый, раскатистый смех, тот самый, которым хохочут в раздевалке после особенно дурацкой тренировки.

– Ой, всё, Лир, да ты посмотри на себя! – я выдохнула, вытирая слезы, – «Сосулька». Боги, да я же шучу! Шучу!

Девушка моргнула. Раз. Два. Воздух с свистом вернулся в её лёгкие, а вслед за ним хлынул румянец, такой яркий, что казалось, у неё вот-вот случится удар.

– Ю-ю-юля! – она прошипела, и в её голосе смешались дикое облегчение, праведный гнев и запредельное смущение. – Это же… это же кощунственно! Так нельзя! О нём! Я… я вам верю! А вы… вы!

– Успокойся, родная, – я замахала на неё рукой, всё ещё посмеиваясь. – Если бы у него там было что-то ледяное, постоянное и магическое, я бы уже давно не стояла здесь, а сидела в твоей комнате, закутавшись в три одеяла, с кружкой самого крепкого глинтвейна и с выражением глубокой травмы на лице. И рассказывала тебе страшные сказки о коварстве императорской анатомии и неоправданных ожиданиях. Так что можешь смело передать кухонным сплетницам: их информация устарела, не соответствует действительности, опоздала на один эпический вечер и вообще – полная, беспросветная, первоклассная дичь. Лёд он держит строго при себе. В других, гораздо более подходящих для этого местах. К всеобщему, а особенно моему, счастью. Теперь хватит допроса, у меня час. Что там по провианту, пока я не начала жевать обивку стула от голода?

– Всё как вы любите! – она тут же оживилась, забыв о деликатности, и засеменила к столу, будто спасаясь от неловкости в действии. – Я сама на кухне выцарапала, с боем! Жареная картошка с луком и той самой копчёной колбасой, что вам в прошлый раз понравилась. Хлеб ещё тёплый, прямо из печи. Сыр, который можно резать, а не этим сливочным муссом, который все тут едят, размазывая по фарфору с видом великих мыслителей. И чай. Крепкий. Я его настояла, как вы говорили, чтобы ложка стояла, а не тонула со стыдным бульканьем. Правда, старший повар чуть со мной не подрался, говорит, «это отвар для конюхов и грузчиков, а не для особых гостей императора». Я ему сказала, что вы – особый грузчик с правом силового нокаута и собственной стратегией. Он странно на меня посмотрел, сказал «ну, раз с нокаутом…» и ушёл, качая головой. А в подсобке потом я слышала, меня зовут «снабженец стратегического грузчика». Я, кажется, сделала карьеру, – добавила она с внезапной, горделивой ухмылкой.

У меня внутри что-то дрогнуло и мягко, но неумолимо встало на место. Мышцы плеч, до этого собранные в тугой узел напряжения, сами собой разжались. Челюсть, которую я не замечала как стиснула, расслабилась. Тихая, ясная волна накрыла с головой, смывая остатки ночного адреналина и утренней тревоги.

И я не смогла сдержать мягкую, почти неуловимую улыбку, глядя на её сияющее от гордости лицо. В этой тишине я наконец осознала, что гляжу не на служанку, а на единственную по-настоящему живую и человечную точку во всём этом ледяном, коварном мире. На свой крошечный, тёплый и безумно смелый островок нормальности.

Вот оно. Глоток воздуха. Не в море безумия, а в океане льда и чужих созвездий. И этот глоток приносила она – Лира, со своей картошкой, своими сплетнями и своей готовностью идти на принцип из-за крепости чая.

– Молодец, – сказала я, и голос мой прозвучал тише и мягче, чем я планировала. – Настоящий герой тылов. Заслуживаешь не медаль, а целый орден «За снабжение под огнём сплетен и сохранение рассудка начальства». Через пятнадцать минут атакую эту картошку. А пока – чтобы меня никто не трогал. Никаких посланий, никаких визитов. Даже если сам Зарек постучится, вежливо попросив чашечку сахара, скажи, что я в душе и очень, оченьзанята.

– Есть! – Лира выпрямилась с таким видом, будто получила высочайший орден из рук самого императора, и тут же суетливо начала раскладывать столовые приборы, уже бормоча себе под нос: – И одежда от мадам Орлетты пришла, я уже разобрала, там просто чудо, никаких этих бантиков и рюшей, одни карманы и удобные швы, прямо как вы хотели, я всё проверила, там даже воротник отстёгивается, наверное, для того, чтобы… ну, вы знаете, в случае внезапного удушья от придворных церемоний… или для лучшей вентиляции во время… эээ… горизонтальных совещаний… ой.

Она замолчала, поймав мой взгляд в зеркале, и снова залилась краской, яростно принявшись протирать уже сияющую ложку. Я скрылась за дверью ванной.

Горячая вода была раем. Я мылась быстро, механически, смывая копоть, пот, запах дыма, ледяной крошки и остатки ночного безумия. Мысли, наконец, текли чётко, как по рингу после гонга. Адреналин отступил. Остался холодный расчёт.

Виктор убит. Аккуратно. Профессионально. Знак Зарека. Не просто месть. Сообщение. «Я вижу всё. Я беру твоё. Твои стены – решето». Высокомерно. Глупо. Идеально. Значит, нервничает. Значит, наша вчерашняя возня с Виктором его задела, вывела из равновесия. Хороший зверь делает ошибки, когда зол.

Нужна новая приманка. Что у него на уме? Унизить Арриона. Доказать превосходство магии, хитрости. Не просто убить – сломать публично. Значит, ему нужен нокаут. Не технический, а зрелищный. Падение идола.

А мы дадим ему зрелище. Но какое?..

Я вытерлась насухо. Одежда, которую Лира разложила, действительно была шедевром Орлетты – тёмный, умный крой, ни лишнего шва. Я натянула штаны, застегнула жакет на скрытые магнитные застёжки, встала перед зеркалом. Отражение было строгим, собранным, готовым к работе. Не девчонка из коробки. Не пленница. Не любовница на утреннем свидании. Стратег. Охотник. Юля.

Значит, нужно устроить спектакль. Фарс. Такой нелепый, что его разум, заточенный под сложные интриги, откажется верить. Он полезет проверить. Сам. Лично. А там мы и возьмём. Живым.

Я выполню сделку. Получу свой портал. И вернусь домой.

Мысль, обычно ясная и жгучая, на миг споткнулась. Зацепилась за что-то новое. За ледяные глаза, которые только что были тёплыми. За руки, что умели не только захватывать, но и... нет. Чёрт.

А он?.. Что с ним будет, когда я уйду?

Я резко встряхнула головой, будто отгоняя навязчивую мошку. Глупости. Не до сантиментов. Сначала поймать Зарека. Потом – думать. Если «потом» вообще наступит.

Вышла из ванной. Лира тут же сунула мне в руки кружку чая, от которого исходил душистый пар.

– Пейте, горячий. Пока едите, я волосы соберу, а то ветер с гор да… ночные мероприятия… сделали из вас произведение абстрактного искусства. Совиное гнездо в стиле «буря после бала».

Уголок моих губ дрогнул. Боже правый. Моя тихая, вечно краснеющая Лира учится стёбу. И использует мои же формулировки. Ещё пару дней назад она при мне двух слов связать не могла, а теперь вот – «ночные мероприятия» и «абстрактное искусство». Растёт моя девчонка. Скоро и сама кого-нибудь пошлёт куда подальше с творческим подходом.

Я не стала возражать, села за стол и принялась за картошку. Она была идеальной: хрустящей, солёной, жирной, с дымком. Настоящая еда. Лира тем временем ловко, без лишних церемоний и с привычной уже эффективностью, собрала мои волосы в тугой, низкий узел у затылка, закрепив его не шпильками, а прочной кожаной тесьмой.

– Так, хорошо, – проворчала она, отходя и оценивая взглядом.

Последний глоток чая, обжигающий и бодрящий, разлился теплом по жилам. Я чувствовала себя заново собранной, отлитой в броню. Встала, потянулась, мышцы отозвались лёгкой, почти приятной болью готовности. Болью заряженной пружины.

– Всё, Лир, я пошла. Держи оборону здесь. Если что – кричи. Или бей сковородкой.

– Удачи, – просто сказала она. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия, ни даже простой надежды. Была твёрдая, спокойная, почти суровая уверенность. Она верила, что я справлюсь. Что я вернусь. Странно. Глупо. И почему-то это значило в тот момент больше, чем все императорские «мой», ледяные горки и шёпоты в тёмном гроте, вместе взятые.

Повернувшись к двери, я уже собралась её толкнуть, когда голос Лиры снова остановил меня:

– И, Юля? – её голос снова остановил меня. Я обернулась. Лира не смотрела на меня, выводила пальцем невидимый узор на скатерти. – Вы там с ним… этого… Не дайте ему… ну. Совсем уж в лёд превратиться. А то утром посмотришь, и не разберёшь, где император, а где сосулька на троне.

– Постараюсь, Лир, – фыркнула я. – Нагревателем буду. В крайнем случае – термоядерным зарядом.

И, не дав ей ответить, толкнула дверь в кабинет. Аррион сидел за своим громадным столом-цитаделью, окружённый свитками и картами, как полководец перед решающей битвой, которого уже посетило предчувствие поражения. Его взгляд был прикован к одному-единственному листу пергамента перед ним.

Он изучал его с такой сосредоточенной, мёртвой тишиной во всём существе, что казалось, даже воздух вокруг него застыл, боясь потревожить. Его пальцы, обычно такие уверенные и спокойные, с силой впились в край стола, и оттуда доносился тихий, угрожающий скрип, дуб стонал под напором, прощаясь со своей целостностью. Брошенная рядом восковая печать с гербом Северной башни была сломана пополам.

– Отчёт, – сказала я, останавливаясь по другую сторону стола.

Тогда он поднял голову. Взгляд его, холодный, острый, сканирующий, скользнул по мне от сапог до собранных волос, быстрая инвентаризация союзника в день катастрофы. И на миг в его синеве что-то дрогнуло, не отблеск света, а скорее тень от чего-то живого, что все еще теплилось под толщей льда. Может, молчаливое одобрение. Может, блеск того самого «человечного», о чём с таким священным ужасом и тайной надеждой спрашивала Лира.

– Нашли в камере предварительного содержания, – начал он, и его голос звучал ровно, безжизненно, как зачитывание приговора самому себе. Каждое слово было гвоздем в крышку гроба прежней уверенности. – В пять утра. Дежурный патруль.

Ладонь медленно скользнула по листу, ловно пытаясь стереть написанное.

– Горло. Один разрез. От уха до уха. Чисто. Профессионально. Инструмент – не сталь. Следы концентрации тьмы. Магический клинок.

Аррион отодвинул от себя пергамент, будто он был ядовит. Движение было резким, почти отчаянным. Жест человека, который хочет отстраниться от собственного позора, но знает, что он уже под кожей.

– Чары камеры, решётки, замки – все целы. Их не взломали. Их аккуратно раздвинули в стороны. Как… как полог у кровати. Чтобы пройти. – он сделал паузу. Воздух в комнате застыл, стал тягучим, как сироп, сладким и удушающим от невысказанного. – А на стене, прямо над… телом. Помимо его знака. Была надпись. Выжжена.

Он посмотрел на меня, и в его синих глазах отразилось что-то древнее и страшное, не страх смерти, а страх перед банальностью зла, которое оказалось столь артистичным. Осознание, что противник не просто силён. Он наслаждается.

«Императору – забвение. Дикарке – немота. Скоро.»

Тишина повисла густая, давящая, как одеяло, наброшенное на голову, тяжелое и ватное. Но у меня внутри всё перевернулось с ног на голову. Не страх. Даже не гнев. Чистейшее, концентрированное раздражение. Как от идиота в метро, который громко слушает плохой шансон через Bluetooth-колонку, покушаясь на твое душевное равновесие просто потому, что может.

– Охренеть, – выдохнула я, – Ну вот. Изъясняется, как в готичном романе. Прямо рифмуется, через пень-колоду. «Забвение—немота». Сильно. Трогательно. Будто второклассник, который только что про «Евгения Онегина» узнал. Прямо слеза пробивает... А «скоро» – это вообще шедевр саспенса. Жди теперь, гадай, когда. Только я, не из тех, кто в углу ждёт, когда по мне нанесут удар. Я – из тех, кто сам наносит. Первым. И всегда. Особенно таким вот эстетам с клинками.

Я подошла к столу и, не дожидаясь приглашения или протеста, схватила тот самый пергамент. Бумага пахла дымом и чем-то сладковато-гнилым – магией Зарека. Краем глаза я заметила, как пальцы Арриона на столе слегка дёрнулись, не чтобы остановить, а скорее как рефлекс. Но он не сказал ни слова.

Пробежала глазами по сухим строчкам рапорта, по схематичному рисунку места убийства, по копии той самой надписи, выведенной изящным, каллиграфическим почерком. И раздражение во мне закипело, превратившись в ясную, холодную уверенность.

– Смотри, – ткнула я пальцем в отчёт, оставив на пергаменте едва заметный след, – Он не просто убил. Он казнил своего же. Убрал пешку, которая себя скомпрометировала, отработала или стала ненадёжной. И превратил это в перформанс. Полный комплект: сцена (твоя же камера), актёр (твой позор), автограф (знак) и… о да, анонс на будущее! – звук моего смеха был резким, как щелчок по носу, – Ему нужна не просто смерть. Ему нужен твой ужас, паника двора, шёпот за каждой колонной. Он режиссёр, который пьянеет не от крови, а от власти над эмоциями зала. Смерть союзника для него не трагедия. Это художественный приём. Чтобы все поняли: он держит всех на ниточке. И обрезает их, когда захочет. Ему нужен весь спектакль, Аррион. С твоим публичным падением в финале. Он хочет аплодисментов.

Аррион молчал. Но это было не прежнее, остолбеневшее молчание. Его взгляд, острый как бритва, скользнул с пергамента на моё лицо, выискивая слабину, пробоину в логике. Он слушал. Впитывал. Словно пил горькую воду после долгой жажды, противно, но необходимо. Затем медленно откинулся в кресле, и тень от карниза окна легла на его лицо, делая его нечитаемым, разбивая черты на части – здесь ясный лоб, там скрытые в темноте глаза.

– Твой анализ точен, – произнёс он наконец. Голос всё ещё был ровным, но в нём появилась живая, стальная нить мысли, пробивающаяся сквозь оцепенение. – Он художник. А художнику нужны зрители. И признание. Что ты предлагаешь? Лишить его и того, и другого?

– Не просто лишить, – я упёрлась руками в стол, наклоняясь к нему,– Подставить ему кривое зеркало. Дать такое шоу, от которого его изысканный вкус сковырнет к чёртовой матери. Фарс. Такой идиотский, грубый и очевидный, что его режиссёрская душа взвоет от профанации. Он полезет его остановить. Исправить. Выйдет из тени, чтобы сохранить чистоту своего «искусства». А мы его возьмём.

В императорских глазах мелькнула искра, не согласия ещё, но интереса. Хищного, холодного, того самого, что появляется у крупного кота, когда он замечает, что добыча ведет себя странно и это любопытно.

– Рискованный ход. Он не дурак, чтобы вестись на дешёвую провокацию.

– Значит, провокация должна быть не дешёвой, а… неотразимой, – я выпрямилась, чувствуя, как в груди разливается знакомое, предбоевое тепло.,– Он хочет зрелища, – медленно, растягивая слова, сказала я, – Отлично. Значит, мы дадим ему зрелище. Но не по его жалкому, пафосному сценарию. Мы напишем свою пьесу. Жанр – трагикомедия. С элементами фарса и хорошей драки в финале.

– Говори, – произнёс Аррион. Два слова, которые были равны приказу «продолжай» и признанию «ты ведёшь». Два слова, от которых по спине пробежал лёгкий, электрический холодок.

Я отшвырнула пергамент, обошла стол и встала перед ним, загораживая свет от окна, бросая на него свою тень. Он оказался в полумраке, и его глаза стали ярче, глубже.

– После бала тебя никто не видел. Весь замок на иголках. Идеальные декорации для второго акта. Мы пускаем «утечку». Не слух – утечку. Через самого болтливого лекаря, через перепуганного до полусмерти слугу, который «случайно» увидел нечто ужасное. Что Виктор, умирая, успел тебя достать. Не просто ткнуть ножом. Особым ядом. Из своего арсенала. Ядом, который бьёт не по плоти, а по сути. По твоей магии. По твоему льду.

Он медленно моргнул. Это было единственное движение, но я поняла, он представил. И ему это не понравилось. В его глазах мелькнуло нечто холодное и острое, будто он почувствовал призрак этого яда у себя в жилах.

– Ты не просто болен. Ты разлагаешься. Теряешь контроль. Император-Лёд, с которого капает вода, который не может удержать форму… – я наклонилась ближе, так близко, что могла разглядеть мельчайшие трещинки усталости в уголках его глаз, почти почувствовать холод, веющий от его кожи. – Это для него слаще любой смерти. Это полный триумф. Его эго не выдержит. Он не удержится. Он придёт смотреть. Лично. Чтобы вдохнуть запах твоего поражения. И в этот момент… мы меняем жанр. С высокой трагедии на фарс. С фарса – на захват. Занавес захлопнется прямо у него на голове, и мы получим не только злодея, но и аншлаг.

В воздухе повисла новая тишина. Напряжённая. Натянутая струна. Аррион откинулся в кресле, медленно сцепил пальцы, и суставы побелели. Его лицо было маской, но я видела, как работает челюсть, как напряглись мышцы на шее, как кадык совершил одно резкое движение вверх-вниз. Он взвешивал. Считал риски. Перемножал позор на вероятность успеха.

– Ты предлагаешь, – начал он, и каждый звук был отточенным льдинкой, холодным и режущим, – Инсценировать мою мучительную, публичную и абсолютно унизительную агонию. Превратить меня в посмешище перед всей империей. В надежде, что этот маниакальный нарцисс купится на столь очевидную… провокацию.

– Да! – выпалила я, не давая ему договорить, перекрывая его сомнения напором своей уверенности. – Именно потому, что он маниакальный нарцисс! Он не видит дальше своего носа, упитанного самолюбованием! Для него это будет не провокация, а закономерный, прекрасный финал его гениального плана! Он в это поверит, потому что захочет верить! Он так сильно хочет быть режиссёром этой трагедии, что мы просто подарим ему билет в первый ряд. А сами будем ждать за кулисами. С дубиной.

– Это абсурд, Юля, – его голос приобрёл металлический оттенок, в нём зазвенела старая, как мир, обида властителя на саму возможность выглядеть слабым. – Риск колоссальный. Один неверный шаг, одна лишняя сплетня, и империя захлебнётся в панике. Власть держится на вере. На вере в мою неуязвимость.

– Власть держится на хитрости! – парировала я, и мой голос стал громче, настойчивее, заполнил пространство между нами. – А что сейчас? Он показал, что может взять твоего командора в твоей же тюрьме! Твоя неуязвимость уже треснула! Нужно не латать дыры, а заманить крысу в одну ловушку и прихлопнуть! Да, это риск. Но это действие. А не ожидание следующего трупа с поэтичной цитаткой! Я не собираюсь сидеть и ждать, когда он сочинит для меня очередной пафосный эпиграф! У меня на этот случай есть свой! Называется «правый прямой в челюсть». Он куда убедительнее.